Прятки
Холод уличного ветра пробегает между белыми ресницами, завивая белоснежные волосы в бок. Вой непогоды был точно гулом сотни рычащих волков, чей рев был настолько громок, что сердце билось в унисон, пропуская импульсные биты.
Альфедов замер на месте.
Холод пробежал по его спине, и он почувствовал, как по телу колкими скачками прыгала дрожь. Острый, резкий страх сковал его движения, заставляя зачастить дыхание. Он не мог оторвать взгляд от этих следов, его разум рисовал ужасные картины того, что могло оставить их. В особенности зная, что видел он их не в первый раз. Он чувствовал, как беспокойство нарастает, заполняя каждую клеточку его тела, заставляя смотреть на открытую, плавно виляющую дверь от ветра, переводя взгляд на следы, ведущие к дому.
Он стоял, парализованный страхом, не зная, что делать дальше. Вокруг стояла тишина, забывая про неумолимый дув хладных ветров, нарушаемая лишь его учащенным дыханием и стуком сердца. Руки лишь вжались в пластиковую раму подоконника, нижняя губа задрожала, а собственное дыхание через рот он слышал четче любых бассовых битов.
Стоп. Нет. Это не его дыхание. он вовсе будто забыл как дышать, как набирать в легкие воздух. И звук вдохов был отнюдь не от него, а где-то рядом. Настолько рядом, что словно ему дышут в нос. Это дыхание плавно переплеталось с мерзким чавканьем, похлюпкиванием слизистых рта.
На незамкнутую горбинку носа падает что-то хлипкое, ледяное. Это точно не вода, эта жидкость чуть гуще. Чуть четче и ярче. Оно стекает по правую сторону носа, оттекая по беловидной, чистой коже на складку между крылом носа и щекой. Это была кровь.
Голова заторможенно поднимается вверх, глаза с каждой толькой движения сужают собственные черные зрачки. Свисающие пряди челки ветер отводит ото лба будто помогая разглядеть, выглядеть то, что он хочет. Капля тошной крови подкралась к губам, они вплотную сжимаются друг к другу, не позволяя ей проникнуть в рот. Он не может поднести руку к лицу. Страх парализовал его тело, отрафировал руки, разрешая двигаться только голове.
Его взгляд, до этого блуждающий в пыльной тьме ночи, внезапно уперся во что-то противоестественное. Там, на расстоянии вытянутой руки, нависая над ним, колыхалось нечто.
Это было подобие человека, вытянутое в немыслимой худобе. Кожа, натянутая на кости, казалась пергаментом, сквозь который просвечивали синие прожилки вен и будто мясо меж самой кожей и костями не было. Было видно каждую ямочки костяшек. В глаза бросался каждый изгиб в межкостных промежутках. А если взор случайно устремлялся прямо на казанки, прослеживалась белизна самих костяшек. Конечности, непомерно длинные и тонкие, заканчивались когтистыми разгрызанными ногтями, готовыми впиться в плоть. Одежда, если ее можно было так назвать, имела вид убогих лохмотьев, изорванных в клочья, до такого ужаса была она пропитана кровью и гноем. Вглядываясь, становилось ясно, виной такому виду были бесчисленные сочащиеся порезы и глубокие рваные раны
Лицо. Это было зрелище, способное свести с ума. Слово это едва ли подходило для описания месива из рубцов, рваных ран и клочьев кожи.
Иссиня-бледная кожа обтягивала череп, словно пергамент на барабане, готовом разразиться траурным боем. Челюсть немного отпихага назад, будто ее вовсе не было, а верхняя губа отчасти отсутствует, будто ее отрезали острыми ножницами. Глазницы были продавлены вместе с глазными яблоками вовнутрь, но это не мешало рассмотреть гигантские зрачки с жутким зеленым ободком радужки, что закрывали весь глаз. Где-то проскальзывали ссадины, где-то гематомы, где-то глубокие царапины. Подобие рта было наглухо испачкано той кровью, что каплей пала на лицо Альфедова. Там, где должен был быть нос, виднелась лишь деформированная хрящевая масса, а рот… Скулы были разорваны до ушей, обнажая почерневшие зубы, готовые сомкнуться на жертве.
И самое страшное было то, что в этом изувеченном облике проглядывали отголоски чего-то человеческого. Оно свисало, словно паук над своей жертвой, и в его пустых глазах читалось лишь одно — голод. Голод, который невозможно утолить. В этот момент он осознал, что станет для него угощением. Это нечто не шевелилось. Ждало хоть малейшего движения от Альфедова, будто не видя его вовсе. Слюна с высунутого шершавого языка капает ему на лоб, так же стекая в бок, как капля крови до этого.
Чужая слюна послужила пистолетным выстрелом разрешающий телу двигаться. И оно двигалось само по себе. Забывший как дышать Альфедов делает глубокий резкий вдох, хватаясь за створки окна и резко, в несчитанные секунды, наглухо, с грохотом закрывая раму. Резко отпрыгивая от окно гигантскими шагами. Левая рука прижимается к сердцу правая хватается за середины ключицы, импровизируя в мыслях крест на шее, которого в помине нет. Теперь уже собственное дыхание становится громче всего возможного. Он не чувствует пяток, ноги как вата тащят его поодаль от окна.
Резкий шум взбодрил монстра, точно ото сна. Тварь тут же задвигала желваками щек, хватаясь худощавыми пальцами за борд уличной стороны окна, всматриваясь в комнату через само окно. Стекло тут же тлеет паром из носа, делая возможность видения еще хуже. Оно резко дергается из стороны в сторону, продолжая свисать за окном. Хорошая шумоизоляция не позволяет слышать чавканье и причмокивание, которые Альфедов видел за окном, но не позволяло полностью их не слышать. Как шелестящий шопот обгладания чужих органов стучало по ушам четкой фразой "Беги нахуй!".
Ему не нужно было повторять дважды.
Уже впритык стоя к входной двери в комнату он растеряно пытается открыть дверь, грубо проворачивая ключ, от чего тот не хочет поддаваться приложенной силе.
По стеклу начали тарабанить, он не поворачивает головы, зная, что собственной башкой само то нечто бьется о окно. Под скрипящие звуки костей о стекло, Альфедов наконец открывает дверь, сразу вырывая ключи из замочной скважины. Выходя из комнаты он слышит, как затворки окна не выдерживают, впуская в этот раз не только ночной мерзлый и жестокий холод, но и нового гостя. Парень успевает закрыть дверь до того, как костлявая рука докасается железной ручи. Он наспех закрывает дверь с обратной стороны комнаты, находя силы и миллисекунды для того, чтобы провернуть ключ.
По ту сторону ломятся, брыкаются и стараются выбить ограничитель. Пока безуспешно. Пока.
Он бегает глазами по стенам, по потолку и сторонам. В голове пусто, но при этом мыслей немерено. Что делать дальше? Куда бежать? Стоит ли вообще бежать и есть ли выход из этого положения? Что это? Почему оно здесь? Почему он?
Спина сталкивается с дверью напротив его комнаты. Точно. Джаст.
(А): Джаст! Джаст, блять!
Ему плевать, услышат ли его их соседи по комнатам, плевать, что ночь на дворе, ему срать на все это. На кону его жизнь, а может не только его. Он дергает ручку, дверь не поддается, но он продолжает ее тробить так же, как это делает то существо в его комнате. Он стучит кулаком, растирая потом им еще невысохшую каплю крови по лицу. Алая жидкость градиентом переливалась из чистого беловатого цвета его эпидермиса с самой багровостью. Мизинец, бьющей о дверь, уже синеет, побаливает, но он этого не замечает. Единственный пендельтюр за спиной, хранящий его комнату в бывалом покое, уже чуть ли не слетал с петель.
(А): Джаст... Джаст, пожалуйста! От-открой, сука! Откро-ой!
Язык заплетался, паника наводилась новыми волнами, протягивая чуть ли не каждое слово. Перед ним дверь в чужую комнату плавно открывается, щелкая затворкой, и, не церемонясь, он заходит к нему в комнату, отложая Джаста от себя в бок и нагло закрывая на замок чужое пространство.
(Д-т): Ты адекватный!?
Голос из-за спины был сонным, даже больше раздраженным и едким, а по отношению к самому блондину казалось, что в этих слова было еще больше ненависти. Будь сейчас иная ситуация, более мирная, Альфедов бы задал вопрос о сне Джаста, ведь вряд-ли кто-либо этой ночью из всех их компании смог бы спать спокойно после увиденного животного поступка с оскверненным телом Клеша.
Джаст трет глаза пальцами, брови гнутся друг к другу, показывая явное недовольство, от него слышно слышно лишь некий разочарованный выдох.
В комнате становится тихо. Джаст, видимо, смирился с участью бессонной ночи. Он сложил руки на груди, закатывая глаза на часы, висящие на стене, через полтора часа утро, а он уснул лишь минут пятнадцать назад. И без того бессонница еще с прошлых ночных путешествий.
Тишину прерывают неловкие и быстрые на руки механики, которые Альфедов пытается провернуть с ключом. Замок в чужой комнате сильно отличается от его замка, видимо половина из дверей была оснащена новой аппаратурой, а ему достался механизм со старыми скважинами, где нужно лишь провернуть ключ, а не провести замок через, казалось, лабиринт. Ладони потеют, к коже присасывается запах метала, мерзкие шкребеты, которые не слышно в чужой комнате, Альфедов все равно ощущал на собственной шурке.
Слышатся последний замочный щелчок, блондин делает медленный, осторожный шаг назад, смотря на надежность петель двери на ее другой стороне. Пробежавшись на последок по рамкам двери, смотрят на черные щели он делает еще один шаг назад, оборачиваясь туловищем к самому Джасту, что уже поглядывал на него, как на сумасшедшего. Белые тонкие пальцы сжали его предплечья по обе руки, крепо держа их в своих ладонях. От неожиданности тот подскочил и замер, ошаланев глазами, точно увидел что-то невиданное.
(А): Блять, Джаст.. В-в моей комнате какая-то хуйня!
Он старался говорить шопотом, но сданные нервы еще в комнате давали о себе знать, не позволяя снизить тембр и говорить тише. С каждым словом холодные бледные руки сжимали короткие рукава чужой серой пижами так сильно, что теперь, на месте сжимающих пальцев наверняка останется красноватый, а где-то и синеватый оттек. Нижняя бледная губа до сих пор дрожала, иногда подрагивали чужие смольные глаза, бегая с ока к другому по лицу Джаста. Голос рыхлый как снег, кажется еще одно предложение и Альфедов точно перепутает все буквы местами и словит еще одну паническую атаку.
На секунду виснет тишь. Казалось бы, тишь, но она таковой не была. По ту сторону двери слышится грохот. Что-то с тяжестью падает на землю, цепляя пол железными затворами. Свирепое дыхание поглашает каждую секунду молчания, слышится стук чужих костей.
Джаст смотрит в сторону двери, точно в последний конец света, пытаясь понять, что это. Он переводит взгляд на Альфедова. И без того беловидный оттенок лица стал еще более холодным, губы почти синие, а по виску стекает капля его пота.
(А): О-о-оно двер-
Джаст не дает ему договорить, сам понимает, что произошло и никаких ему прелюдий и россказней не надо, чтобы поверить в то, что сейчас происходит. В последние дни ситуации на ситуацию час от часу не легче, а видя собственными глазами следы крови, некие огни глаз и, уж тем более, изуродованное человеческое тело — поверит в существование монстров даже заядлый науковед. А парень сам по себе скептик.
Он перехватывает чужие кисти со своих предплечий в свои теплые руки, сразу же дергая на себя. От резкого прикосновения он растягивает мышцу на левой руке блондина, но тот, слово окаменев от ужаса, не чувствует, как рука начинает сразу же ныть, лишь слышится неожиданное "Тц!". И видимо это услашало нечто за дверью. Подходя почти в плотную к деревянному паласту чужие когти сразу начинают царапать его поверхность, отставляя за собой лишь скрежет и чувство будущей смерти. Дверные скважины просачивают чужое тяжелое дыхание.
Грифельные глаза сразу же бросаются на массивный шкаф, стоящий по бок от них. Белый цвет мебели был как божий посыл, что показывает путь спасения. Других мест нет, в голову ничего сейчас не лезет, а время оставляет лишь считанные секунды.
(Д-т): Сюда!
Уже не боясь говорить громким шопотом, что только побуждает твот за той сторой стены взбудоражиться, Джаст тянет на себя Альфедова, открывая белые дверцы. Его рука хлопает тому по спине, торопя в попытказ залезть на подол, прячась среди свисающих с вешалок вещей. Видя, как блондин сразу улавливает его мысль, он рассматривает комнату, цепляясь взглядом в окно. Разумное то существо, или нет — никто не знает, но лучшие всякий раз не рисковать глупостью и надеждой на лучшее. Он быстро подбегает к окну, открывая створки, старые петли мерзко скрипят. Каждый звук был как сломанная скрипка, а тварь, рвущаяся в комнату — как мелочливый музыкант. Они на втором этаже, под оконным блоком не видно земли, нужно высунуться всем телом, чтобы увидеть кусты. Ночная метель лишь участилась, превращаясь в буран, переплетая и теперь небосвода и яркий пляс белых снежинок в белый шум ревизора. Так только лучше.
Ручка двери дергается быстрее, гость уже не боится наспех стучать, пытаясь вломиться в комнату.
(А): Джаст!?
Парень отрыгивает от окна, подбегая к шкафу. Альфедов, сидел на нижнем подоле, скомкиваясь и съеживаясь в кулач по левую сторону стенки шкафа. Место и так мало, но им обоим плевать. Джаст быстрыми движениями залезает в свободное место и так же не решаясь стоять на двух ногах, он поворачивается лицом к лицу Альфедов, закрывая дверцу со своей стороны. Блондин делает так же. Две руки держат дверцу, не позволяя ни холодным песням мерзлого ветра, ни кому либо увидеть их.
Железные петли, скрипя, сопротивлялись, но с каждым толчком дерево начинало поддаваться. Медленно, но неумолимо, дверь поддалась, и с громким треском вылетела из петель, открывая проход в комнату.
Существо перешло порог, его шаги были тяжелыми и гулкими, эхом разносясь по помещению. Оно двигалось медленно, методично, словно зная, что время на его стороне. Его глаза, горящие в полумраке, обшаривали каждый уголок комнаты, выискивая тех, за кем оно пришло.
Комната погружалась в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием существа и скрипом половиц под его весом. Оно двигалось осторожно, прислушиваясь к малейшим звукам, пытаясь уловить шорох или дыхание тех, кто скрывался в темноте. Каждый шаг был шагом ближе к своей цели, и существо не собиралось останавливаться, пока не найдет тех, кого искало.
Оно молчало, чавкало желваками, высматривая каждый угол. Вынюхивая в комнате каждую пылинку. Но ветер, ворвавшийся из-за открытого окна, уже оббежал все помещение, взбадривая пыль и воздух.
В пробоине между дверцами, под нужным углом, можно было рассмотреть часть тела этого "нечто" в половине его уродства. Джаст не упускал этой возможности, лишь ближе прижимаясь к Альфедову, что и так дрожал, как осиновый лист, зажевывая старую ткань висевшего пальто во рту, позволяя глубоко, но неслышно дышать горлом.
Не смотря на длинные конечности ног, оно ходило на четвереньках, плавно переставляя длинные пальцы по полу. Копчик был ниже острых колен, а подбородок мерзости чуть ли не касался самого зеленого ковролина, постеленного в комнате, что уже был испачкан кровью, капающей с челюсти. Оно смотрело по сторонам, под кроватью, зачем-то всматривалось в потолок, вынюхивало тумбочки. На последок существо подошло к шкафу. Оно остановилось, словно почувствовав чье-то присутствие внутри. Его длиннющие, худые пальцы, покрытые какой-то скользкой слизью, медленно потянулись к одной из ручек. Оно внюхивалось в пластик, его ноздри раздувались, пытаясь уловить запах тех, кто скрывался внутри.
Джаст и Альфедов, затаив дыхание, изо всех сил держали дверь с внутренней стороны, чувствуя, как пальцы существа касаются ручки. Они знали, что если дверь откроется, их ждет неминуемая гибель. Зверская, тяжелая расправа. Пытки.
Существо, почувствовав сопротивление, усилило напор. Его пальцы с силой сжали ручку, и шкаф затрещал под давлением. Парни напряглись, их мышцы горели от напряжения, но они продолжали удерживать дверь.
Срип окна дал о себе знать. Внезапно, словно вспомнив о его существовании, существо отвлеклось от шкафа и медленно повернуло свою голову в сторону. Его глаза, горящие в полумраке, уставились на стекло, словно пытаясь разглядеть что-то за ним.
Забыв про шкаф, оно подошло к окну и, наклонившись, выглянуло наружу. Его дыхание стало тяжелее, и оно начало что-то высматривать в темноте. Бураны, завывающие за окном, мешали ему. Но внимание было полностью сосредоточено на том, что происходило снаружи.
В это время ветви дерева неподалеку начали шелестеть на ветру, создавая шум, который сыграл на руку Джасту и Альфедову. Существо, скорее всего приняв этот шелест за чей-то человеческий, решило, что кто-то пытается скрыться снаружи. Оно, не раздумывая, выползло из окна, оставив Джаста и Альфедова в комнате наедине с их страхом и облегчением.
Воцарилось новое затишье в комнате. Никто не осмеливался ни двинуться, ни издать и звука. Стрелки тикающих часов продолжали работу, точно вспомнив, зачем они нужны. Их стало слышно только сейчас.
Джаст плавно опускает свою руку шелестя свисающей на него кофтой с вешалки. Рука ноет от долгого неудобного положения на весу и от сил, что пришлось приложить. Шорох ткани пугает блондина, тот сильнее поджимает ноги к себе, продолжая сжимать железную ручку в ладони напрягая вены белоснежных рук.
(Д-т): Оно... Ушло.
Первое слово он прошопытвает самому себе, не определившись, что за нечто решило побывать в доме. Между слов проскальзывает облегченный выдох. Оно и вправду ушло. На эти слова Альфедов не реагирует. От страха, что их найдут от столь громкого высказывания, во всех смыслах, он лишь всхлипывает. Джаст переводит взгляд на руку, дрожающую от до сих пор приложенной силы держания двери, а может и вовсе от страха.
Он опускает голову на руку Альфедова, ту, что судорожно сжимает дверную ручку, удерживая их в этом тесном, пахнущем нафталином убежище. Тихий шепот срывается с его губ — лишь одно слово, полное отчаяния и победы слово:
(Д-т): Боже…
Напряжение в шкафу сгущается, становится почти осязаемым. Каждое движение, каждый вздох отдается эхом в этой замкнутой атмосфере. Джаст чувствует, как дрожит под ним Альфедов, ощущает быстрый, испуганный ритм его сердца.
Наконец, после, кажется, целой вечности, Альфедов решается. Медленно, словно боясь нарушить хрупкий момент, он открывает глаза. Взгляд упирается в синеватую ткань, что маявила перед его лицом. Он отводит голову от нее, переводя очесу на Джаста, чувствуя его волосы на своей руке. Между из головами длина ладони, хотя блондинка казалось, что они гораздо дальше друг от друга. Ему и вовсе думалось, что выхода нет. Точнее есть и он не самый лучший. Далеко не лучший. Но он же заблуждался.
Черные глаза Альфедова встретились с серыми глазами Джаста, будто застигнутые врасплох внезапностью встречи. Они столкнулись друг с другом молча, удивленно расширившись и медленно осмысляя тот факт, что оба смогли пережить смертельно опасную игру в прятки. Словно не могли поверить своим глазам, что остались живы после всего пережитого ужаса и кошмара.
Глаза блондина тут же увлажнились, наполнившись влагой, стекающей по щеке крохотными каплями слезинок. Эти прозрачные капельки дрожали на ресницах, передергивая легкий спазм века и подчеркивая напряжение момента.
Альфедов смотрел, кажется, уже не на Джаста, а куда-то вдаль. Он начинал верить в Бога и всевышние силы, что спасли их от неминуемой гибели и растормошения собственных жил. Он наклоняет голову вниз, позволяя каплям слез упасть на и без того мокрую от пота пижаму.
Джаст не находил сил сказать и слова, вряд ли он найдет их в ближайшее время, в особенности от нехватки сна. Пережить подобное равняется избежанию самой Смерти, что неумолимо, следовало за ним, внюхивая их запах в каждом углу этой комнаты. Он знал, что пульс у обоих в момент на пару секунд остановился. А оба они увидели самого Бога, что уже готов был принимать их на тот свет. Фраза Секби: "Божьим чудом" здесь было настолько уместна, на сколько могла бы быть. Может, ему тоже начать верить в божеств, пойти в церковь и стать монахом? Что ж он правда над этим подумает. Хотя с каждой секундой желание это делать пропадало. Пепельные волосы неприятно лезли в глаза, но ему было все равно. Макушкой головыон трется о чужую руку, словно не веря всему пережитому. Жар, накалившийся внутри шкафа и их дыхание в один момент слились воедино. Казалось с тела тоже сольются, если не в физическом плане, то в чужом желудке точно.
Довольно романтично умереть от одной участи в одной мгновенье. И с телами друг от друга, как бы это пошло не звучало. И не абы с кем, а со Альфедовым. Человеком, с которым он и так ловил эти странные поглядывания друг на друга.
Но он не готов был умирать. По крайней мере, сейчас точно нет. Глаза все также упирались в чужие слезы, смотря на безысходность, которую олицетворял блондин
Он будет ему должен. Будет должен за спасенную жизнь. За помощь, за то, что он не стал допрашивать, а может, и жизнью будет обязан. Кто знает.
В душе плелось сплетение чувства облегчения и радости. Они пережили этот момент. Они пережили его вместе, и Джаст должен быть рад, потому что они выжили. Но смотря на то, как Альфедов пытается сдержать собственно накал эмоций, вытирая слезы дрожащими рукавами свисающих кофт, он улыбался не их счастливой попытки выжить, а потому что он пережил этот момент с ним с именно с эти человеком.