Недопонимание
(С-и): Вы вообще конченные!?
Альфедов, шаркая ногами по серому теплому полу, заворачивает за угол в гостиную. Его взгляд сразу же упал на взъерошенные каштановые волосы Секби, разбросанные во все стороны, на фоне мелькает полусобранная елка, которая, казалось, была теперь вовсе не нужна. Новогоднего настроения отныне больше нет. Возможно оно и никогда больше не появится.
Секби, раскрасневшийся и жестикулирующий, не то, что говорил, а во все горло кричал аргументы в сторону Диамкея. Его голос гремел на всю гостиную. Частые маты, обильные обзывания и отброшенные попытки говорить спокойно, ясно давали понять, что диалог сейчас не сложится. Диамкей, в свою очередь, не уступал в напоре, отбиваясь от колких комментариев, словно продумал все наперед. Только, в отличие от голоса Секби, звонкий тон Ключа будто собирался взорвать лампочки люстры и выбить окна из рам. Из-за резких звуковых надрывов его голоса цвет алого механизма иногда подрагивал, словно ловя волны измененного тона. Изредка появляющийся в голосе, и без того звонкий, писк был ощутим точно ногтями по доске.
Но сейчас никому не было до этого дела. Каждый сам хотел кричать, орать в лицо друг другу, ожидая, словно это как-то поможет ситуации.
Душенька, прижавшись к стене, молча наблюдал за разворачивающейся сценой. В его глазах полное замешательство. Он явно не знал, как поступить в подобной ситуации, как остановить этот словесный шторм, и, возможно, впервые он не хотел разнимать друзей по разным углам комнаты. Чувства очень смешанные. С одной стороны аргументы Диамкея несут правду, с другой же стороны - он согласен с Секби. Сжигание трупов аморально, как бы оно не было нужно. Клеш, как бы кто с ним не общался, все таки не незнакомый человек.
Мозг рвал сознание, заставлял встать плечом к плечу с Диамкеем и, нехотя, но все же соглашаться с ним. Сердце молит дать пощечину. И Диамкею и самому себе.
Обсидиан не мешался как он. Стоя рядом с Секби, он время от времени подбрасывал дрова в огонь, поддерживая парня едкими замечаниями в адрес Диамкея.
В первую очередь, Клеш - его человек, пусть и не близкий, но его. Сжигать тело, не дождавшись экспертов, глупо и безрезультатно. Он корчит нос, поправляет черные волосы с фиолетовыми прядями, сдвигая густые брови друг к другу. Сам он с Диамкеем не был знаком. Возможно это их первая встреча, по крайней мере беседа точно. И этот первый диалог начинается ссорой, конфликтом и мерзкой ситуацией между всеми.
Текущая динамика их общения вызывала у него почти физическое отвращение. Становилась всё более тошнотворной.
Да, Обсидиан признавал - Диамкей демонстрировал недюжинный интеллект и изобретательность, особенно в ситуации с Альфедовым, когда тот умело вывел его из панического состояния, причем Ключ не растерялся и сразу приступил к делу. Однако сейчас, когда решение должно приниматься коллективно, Диамкей, казалось, превратился в самодовольного всезнайку, нагло присваивающего себе роль лидера и предлагающего решения, переходящие грань морали. Ему претили эти скользкие идеи, пропитанная цинизмом и готовностью пожертвовать всем ради достижения цели. "Всем"? Как минимум чужим телом точно.
Сжечь труп вместо нормального упокоения мертвого? Они в первую очередь люди, а мало кому хотелось бы разлагаться в огне.
В его глазах Диамкей, прежде казавшийся неким мозгом их группы, теперь походил на оппортуниста, готового на любые компромиссы со своей совестью, если она у него еще осталась. Возможно, это был всего лишь защитный механизм, попытка взять ситуацию под контроль, но Обсидиану было сложно не видеть в этом проявление худших черт характера Диамкея.
Он понимал, что сейчас не время для личных разборок. Но отвращение к выдвинутому решению было настолько сильным, что ему приходилось прилагать немалые усилия, чтобы сдержать себя и не высказать ему все, что он думает. Хотя с этим прекрасно справляется Секби, что, в отличии от него, спокойно покрывает Ключа несуществующими матами и испепеляет его своим личным огнем ярости.
Лицо Секби пылало неистовой ненавистью то ли к идеям Диамкея, то ли к сложившейся ситуации. Каждая морщинка вокруг его, и без того, пронзительных глаз казалась сейчас высечена грозой, а губы плотно сжались в прямую линию. На бледном лице виднелись алые полосы с недавно сошедших с глаз капель слез. Видимо их последняя встреча с Клешом не обошлась без нервных прощаний. Крупные капли пота пробивались сквозь растрепанные пряди темных волос, словно свидетельствовали о внутреннем кипении гнева и отчаяния.
(Д-й): Ну ты сам подум-
(С-и): Это ты, блять, подумай мозгами, а не этими шестеренками в ебле́!
Он не кричит, он орет. Грызится. Голос звучал как скрежет камней, сталкивающихся в бездне. В его глазах мелькнула такая боль, что на мгновение она затмила собой даже ярость.
Идея предать тело Клеша огню казалась ему кощунством, предательством памяти о друге, о тех моментах, что они, можно сказать, прожили вместе. Слишком много боли, слишком много невысказанных слов, слишком много несправедливости в этой внезапной утрате, чтобы так просто отпустить его. И отпустить не с покоем и пожеланием лучшего пути в тот мир, а с надеждой, что его сначала вырубили, а уже потом растерзали и изуродовали, точно пу́гало для поля.
(Д-й): Мало ли какая блякоть его искусала! Прикольно тебе будет проснуться и уткнуться лицом в табло трупа, если он оживет!?
(С-и): А может вместо того, чтобы нянькаться с телом, блять, мертвого человека лучше сообщить полиции? Или хотя бы достучаться до Бога?
Секби воспринимал смерть Клеша как личное оскорбление, как удар в самое сердце. Они были больше, чем просто друзья. Они были братьями по духу, прошедшие через огонь и воду. И теперь, когда Клеша не стало, часть Секби умерла вместе с ним. Он чувствовал себя обязанным почтить память о том, кто был за него годами, должным образом отстоять его право на достойное прощание, даже если для этого ему придется пойти против всего мира. Он готов лично взять мясной нож и перерубить все кости тому, кто сделал с ним такое.
(Д-й): Твою мать, ты серьезно? Сколько еще раз надо сказать, что связи здесь нихуя!?
(О): Блять, но она же не пропала на блядскую вечность.
(М): Но мы и не знаем когда она появится.
В диалог вступает Модди. Ровный голос, усталый вид и грубые, согласующиеся с Диамкеем взгляд пронзает неверные и обеспокоены глаза Секби и Обсидиана. Мужчина встает рядом с ключом, равняя счет два на два. Душеньку в таком случае сложно считать, тот стоит пусть и на стороне Диамкея, но по его быстро моргающим глазам можно понять, что сам он не находит симпатизирующего ему решения. Джаст стоит на шаг впереди Альфедова и кажется уже знает к кому в итоге он присоединится. В отличии от блондина.
(С-и): Модди, это же твоя блестящая до пизды идея сделать из Клеша бревно для печи?
Душенька напрягся. Он с Модди знаком дольше, чем с Диамкеем. И пусть со вторым у него больше общения и личных разговоров, но к Модди он питал больше некого доверия. Все таки мужчина открыл много возможностей Душеньке, когда тот в них нуждался. Модди лишь гордо произнес подтверждение.
(М): Верно.
Заяц делает несколько шагов в сторону к Обсидиану и Секби, забивая на приказы мозга стоять на месте и слушать сердце, что упивается шоком от услышанного. Модди - тот, кто борется за своих, ищет выходы, минимизирующие риск, и всегда советуется. Но сейчас, когда их положение этого требует, он выдвигает своё личное мнение непререкаемым табу, не желая слышать никаких возражений.
(С-и): Ты считаешь это гуманным? Сука, нет, вообще человечным?! Вы бы хотели смотреть с того света, как на вашем трупе шашлык ебашут?
(М): На теле Клеша была какая-то слизь. Ты ее не видел?
(О): Вау-у. Внутренности имеют слизистую поверхность!
(Д-й): Давай так - как часто ты видишь хуйню, похожу на черную смолу?
(С-и): А я погляжу вы дохуя биологи, что знаете о организме человека все?
(Д-й): А ты типо сам медик?
(С-и): Нет, но нужно же дождаться Ники с Кэтрин? Не думали?
(М): Мы не знаем когда они придут.
(Д-й): Ага. И придут ли вообще.
(С-и): Диамкей, завали ебало!
Секби делает резкий шаг вперед, уже желая вцепится в глотку Диамкею, который, по ощущениям, думает, что все это кино или спектакль. Его наигранный сарказм и черные шутки сейчас настолько не к месту, что любящий такой юмор Секби лично готов закопать Ключа под сугробом снега.
Модди вытягивает руку перед грудью парня, выставляя преграду и намекая, что это не лучшая идея. Диамкей делает шаг назад, не желая сейчас получать по шее. Обсидиан хватает за предплечье Секби, пытаясь тянуть его назад. Тот не сразу поддается, но делает медленный шаг обратно, продолжая держать руки в кулаках, уповая желанием измазать их в слезах и извинениях Диамкея.
(М): Секби. Еще раз. У нас нет возможности связаться с кем-то.
(Д-а): Но есть же сто двенадцать.
Молчавший все время Душенька уже выбрал свою позицию. Все-таки то, что предлагают Диамкей и Модди неправильно. Он не из тех людей, кто на "похер" относится к чужим жизням. И даже факт некой "смолы" его не напрягает, а лишь доказывает , что нечто неизвестное ими должно быть передано профессионалам. Странно, что сам Диамкей этого не понимает. Сам ключ при просмотре фильмов часто упоминал девять один один, что важно для американцев. В случае же с их страной - сто двенадцать - номер, что прошит в мировой стандарт, поэтому он всегда доступен, независимо от бренда мобильного телефона или его состояния. Единственным критерием является возможность пользования, то бишь чтобы он был заряжен. При наборе номера звонок автоматически переадресуется на любую доступную сеть. Он начитывал эти лекции с десяток раз, но почему молчит в этой ситуации - неизвестно.
(Д-й): Ты типо щас реально думаешь, что такие мчс-ники реально могут спасти нас в таком положении?
(О): О нет, на работе нужно работать?
(Д-й): Чуваки, это реальная жизнь, а не блядский сериал. Тут они даже трубку не возьмут.
(С-и): В таких службах сидеть на линии звонков всю жизнь - их вечная задача, так-то, не?
(Д-т): Даже если мы опишем наше положение, то для них это будет звучать странно.
(С-и): Джаст, блять, они все равно будут обязаны проверить!
(Д-т): Но им ехать сюда как минимум часа четыре. Думаешь им не все равно?
(С-и): Нет, потому что они - люди. А вы - блядские бараны!
Секби машет рукой, игнорируя вскинутые комментарии на его грубое высказывание. Шаги с силой продавили ковер, и он, не проронив ни слова больше, зашел за арку гостиной и ринулся к лестнице, ведущей на второй этаж. В последок, наперекор молчанию между всеми, слышно было лишь его тяжелое дыхание. А если прислушаться и вовсе услышать чистую ненависть.
Обсидиан последовал за Секби. Взгляд, брошенный в сторону Димкея, был полон презрения, а взгляд, адресованный Модди, излучал отвращение, словно те были испачканы в чем-то грязном и недостойном.
Душенька, задержавшись на мгновение, словно не в силах сдвинуться с места, потупил взгляд в спину Обсидиана. Несколько секунд он стоял, не двигаясь, словно очнувшись от небытия. Смешанная атмосфера между оставшимися в комнате лишь давила на него. Затем, с каким-то обреченным видом, медленно шел к выходу, но не вслед за первыми двумя. Его бледное, почти зеленое лицо было сравнимо с больным. Вероятно, он направился на поиски аптечки, которую, как ему помнилось, он видел в ванной комнате. Нужда в ней ощущалась почти физически, как будто внутри него зияла кровоточащая рана. Шаги расхаластные, будто у пьяницы. Вслед за мелкой тошнотой проступает и головная боль.
(Д-й): Нам бы тело накрыть... Ну тип, чтоб высохло нормально.
Мерзкое молчание прерывает потускневший голос Диамкея, что пару секунд назад был как скрипка, у которой прогнили струны. Он тоже поник. Все же, пусть он и не хотел этого показывать, на его душе лежало нежелание сжигания трупа Клеша. Но, в отличии от других, он первым делом выбирал мозг. А мозг... У него не глупый.
Спор лишь растормошил угли в давно остывающем кострище. Каждый взгляд - как плевок в душу, каждое слово - осколок стекла, вонзившийся в сердце. Воздух сперт от злобы и разочарования. В комнате словно летала липкая вонь, оседающая соплями в носоглотке. Будто вонь гниющего тела Клеша пыталась как-то сгладить их конфликт, но делала с каждым разом лишь хуже.
Грубые слова со стороны каждого, как гной, вырывались из их уст, обнажая гниль, что взращивалась в их душах годами. Гибель Клеша всплыла с новой силой, обрастая уродливыми подробностями и домыслами. Боль, которую чувствовали все, теперь вернулась бумерангом, разрывая на части их, и без того, израненные сердца.
Диамкей, опустив голову, слушал лишь хор ненависти к собственным рациональным решениям. Впервые ему не хотелось знать, что его трезвый ход был правильным.
Недавнее общее единство, казавшееся таким незыблемым, рассыпалось в прах, оставляя после себя лишь пустоту и безысходность. Казалось, почивание одного должно было их сплотить, но это стало лишь катализатором, ускорившим распад.
Что теперь? Вся эта атмосфера личной ненависти, пропитанная почвой недопонимания друг друга, не оставит их просто так. Возможно с каждым взглядом друг на друга она будет лишь разрастаться. Не перейдет же все это в расстрел друг друга? Кто знает.
(М): Там есть пледы.
Модди все так же, как железный ствол винтовки, холоден и рассудителен. Лишь алые ладони, в которых он сжимает пальцы, где ногти оставляют рубиновые крапинки в коже, сжимаются все сильнее. Он не рад так же, как и остальные. Но ответственность брать кому-то нужно. Его дом, его территория, его собранные люди. Значит и его решения должны двигать других вперед.
Он резко поворачивается в сторону выхода, словно перепалки между мнениями только что не было от слова вообще. Он шмыгает носом и уходит, за его спиной плетется Диамкей.
Ключ не поднимает взгляд на Альфедова. Ему кажется, что увидит в них лишь непонимание, которое и сам теребит в своей душе.
В гостиной остались только Джаст и Альфедов. Последний их общий диалог закончился на ужасной ноте. На ноте, чья песня сейчас проиграла между всеми ушедшими. Джаст стоял спереди, Альфедов за его спиной.
Седовласый смотрел в окно, хрустел пальцами. Он слегка повернул голову в профиль, но не смотрел на силуэт Альфедова. Сам же блондин прожигал в нем дыру. Он не понимал, почему тот поддержал аморальную сторону выхода.
Альфедову казалось, что в этой тишине можно было услышать, как трескается его сердце. Каждый удар отдавался в ушах, словно похоронный колокол в их и без того нескладном общении.
В каждом его неслышимом вздохе грудной клеткой, в каждом движении пальцев, Альфедов искал хоть какой-то намек на причину, почему Джаст выбрал испепеление тела.
Разве они с Клешом не были близкими? Да даже если не с ним, то с его братом... Хаос? Он точно не запомнил его имя. Разве так можно относиться к брату своего близкого друга? Это же своего рода предательство. Предательство, которое ранит глубже, чем любой нож.
Он стоял, парализованный болью, не в силах ни подойти, ни заговорить. Слова застревали в горле, а глаза жгло от непролитых слез. Лицо Джаста в тот момент, когда они оба увидели чужое тело было таким же испуганным, дрожащим и не соглашающимся с реальностью как и у него. Даже больше, ему не хотелось эту реальность принимать, что ему несвойственно. Альфедов видел, что ему, как и Секби, знать и даже видеть такое - выстрел в душу.
Но, в таком же случае, нужно бороться за челочность? Почему же он выбрал рациональность?
Джаст молчал, и это молчание давило на Альфедова сильнее любых обвинений. Казалось, что в этой комнате, наполненной тенями ушедших людей, остались лишь осколки былой близости.
Он сделал робкий шаг вперед, словно боясь разрушить хрупкую тишину.
(А): Почему..
Голос дрогнул, не выдержав тяжести чувств.
Это был не просто вопрос, это была мольба объясниться. Не просто "понимай как хочешь", а о фактических словах, которые требовали вывода. Раз уж тот между гуманизмом и прагматизмом выбрал последнее, то пусть так же поясняет.
В ответ - лишь тишина и бьющийся ветер о холодное стекло.
(Д-т): А я говорил, что рассказывать им - плохая идея.
(А): Ахуеть, ты сейчас серьезно?
(Д-т): Ты сказал, что рассказать надо. И вот, пожалуйста, к чему это привело?
(А): А не ты ли эту хуйню, че там.. Зуб.. Коготь, да похуй! Не ты ли отдал ее Модди сам?
(Д-т): Думаешь, я пришел к тебе, чтобы встретить Модди? Не пытался мозгами пораскинуть, что я пришел показать это не ему, а, впервую очередь, тебе, идиот?
(А): То есть это я виноват? Я с самого начала пиздел, что надо след этот е́банный показать Модди, но не-ет! Это ты такой: "Это не наше дело"!
Альфедов карикатурно искажает свой голос в более грубый, пытаясь сделать его подобным Джасту, цитируя одну из его вчерашних фраз. Он жестикулирует руками, бегая по комнате взглядом, словно вспоминая весь вчерашний день.
(Д-т): Да потому что надо было все с самого начала рассказать!
(А): Так ты же решил, что нам надо ебала завалить! Я сделал так, как ты и хотел, доволен!?
(Д-т): О! Конечно доволен. Доволен тем, что у тебя своей головы на плечах нет и тебе лишь бы за чужую спину спрятаться, скидывая все решения на чужие плечи!
(А): А че ты мне предлагаешь? Тут два блядских варианта, и оба из которых ну-у... Хуевые!
(Д-т): Да ты даже среди этих двух выбор не сделал.
Джаст поворачивается к нему, демонстрируя оскал зубов, сжимая брови еще сильнее и резко отводя ладонь в сторону, словно так ставя точку в их диалоге.
Грудь Джаста вздымалась от каждого резкого вдоха, словно пыталась вобрать в себя весь воздух в комнате, унять бушующее внутри пламя. Его лицо пылало, глаза метали молнии. В каждом движении чувствовалась сдерживаемая ярость, обида - сложный клубок чувств, который он не мог, да и не хотел скрывать.
Каждое слово Альфедова, каждое молчаливое согласие с той или иной стороной, казалось, подливало масла в огонь его раздражения.
Альфедов застыл. Слова Джаста обрушились на него, как ледяной душ, оголяя один из корней проблемы. Ему казалось, что его внутренний мир вывернули наизнанку, обнажив перед всеми его нерешительность, его стремление избежать конфликта любой ценой. В его глазах плескалось не только удивление, но и боль, глубокая, пронзительная боль от осознания того, что его действия, продиктованные благими намерениями, привели к обратному результату.
Горечь комом подкатывала к горлу у обоих. Они чувствовали себя проигравшими, оказались заложниками ситуации, в которой не было победителей. Оставалось лишь смотреть друг другу в глаза и видеть в них отражение собственной боли. Собственное поражение.
Мерзкая тишина. Она словно пропитанная ядом взаимного непонимания. Давила на плечи, душила глотку, словно предвестник шторма, готового обрушиться всей своей мощью. Казалось, время остановилось, замерло в ожидании неизбежного взрыва, который, казалось, зрел в каждом углу комнаты, в каждой тени, в каждом взгляде.
Она была осязаемой, ее можно было потрогать, как грязную тряпку, которую не решаешься поднять. Она сочилась сквозь щели, проникала в самую душу.
Это была тошная тишина - словно два чужих тела, скованные в холоде взаимного непонимания, каждый утопал в собственной пустоте, отвергая попытки понять другого. Торкала тяжестью непрошеного отчуждения и тлела гневом несбывшихся надежд..
Они молчат.
Джаст обходит Альфедова, несмотря на него вовсе. Уходя по коридору он игнорирует предложение Душеньки принять успокоительное, быстро шагая в сторону лестницы.
***
Половина третьего ночи. Время, когда тени сгущаются, а кошмары выползают из своих укрытий. За окном - безмолвная зимняя сказка, обманчивая декорация к хаосу, царящему в душе Альфедова. Ветер, словно призрак, касается стекла, напоминая о том, что снаружи - ледяная пустота, но внутри - адский котел.
Он сидит, скрючившись, на краю мягкой кровати. Его бережно обнимает теплое одеяло, манящее в постель, но сон всячески убегает от него. Локти упираются в колени, голова опущена. Кажется, будто он пытается спрятаться от самого себя. Ссора с Джастом - кровоточащая рана. Каждая мысль о ней - новое лезвие, вонзающееся в сердце. Конфликты со всеми как трещины в хрупком стекле дружбы, грозящие разбить его вдребезги. Но смерть Клеша - обвал, лавина, похоронившая под собой всякую надежду.
Страх. Это липкое, парализующее чувство сковало его. Он не понимает, что делать дальше. Пожалуй, единственный, кто ничего не понимает. Жизнь, казавшаяся понятной и предсказуемой, превратилась в запутанный лабиринт, где за каждым углом новая опасность. А вспоминая некую окровавленную кость в этом доме - опасность нарастала с каждой секундой. Горло словно поливает ядре́ная кислота, будто запрещая ему говорить свое мнение и выдвигать решения. Но он их не может сформулировать в голове, что уж говорить о том, чтобы произнести вслух.
В комнате становится вновь душно. Все это время окно было закрыто, запрещая комнатному теплу убегать из помещения. Сейчас же казалось, что весь этот топленый воздух бил молотком по вискам и кривил мозг, желая вздохнуть свежий воздух. С виска по бледной коже, стекает капля пота. Все же духота берет свое, намекая, что возможность расплавиться, как снеговик под солнцем, отнюдь реально. За собой капля пота оставляет лишь неощутимый след, но тело Альфедова наоборот чувствует, словно его бок разрезают криком, как кусок торта.
(А): Бля-ять..
Он бессильно вздыхает, скидывая конец одеяла с бедра отодвигая пледовое гнездо подальше от собственного тела.
Ему не помешает лишний раз вздохнуть свежим воздухом. Может уличный холод и халастный ветер пробегут по его легким и помогут понять, как двигаться дальше.
Тело, на удивление, легкое. Почему-то ему казалось, что оно наоборот - должно быть тяжким, точно гиря. Но так даже лучше. Ноги сами ведут к окну, руки сами открывают его настежь. Он будто пропустил момент когда шагал по комнате.
Мысли настолько переполнены, что он уже и не замечает машинальных действий.
Первый вдох оказался глубоким и резким, будто он снова научился дышать заново. Воздух, наполненный морозной свежестью и едва уловимым ароматом снега, проникал в легкие, заставляя сердце биться чаще.
Казалось, каждая клеточка тела ожила, почувствовав прикосновение зимы. Холод обжигал щеки, делая кожу слегка розоватой, и приносил с собой ощущение легкости и свободы. Будто весь груз прошедшего дня мгновенно исчез, растворившись в ледяной чистоте ночи.
Легко. Легко настолько, что захотелось улыбнуться самому себе, своему отражению в зеркале напротив открытого окна. Тело расслабилось, мысли стали яснее, сознание очистилось от всего лишнего. Остался только чистый восторг от ощущения живого дыхания зимнего вечера.
Он смотрел вдаль, туда, где над серыми, безжизненными крышами чужих домов мерцали звезды, и чувствовал себя сейчас человеком, а не овощем без возможности ощущать свободу.
Глаза плавно скачут по проводам столбов, переходя на забор, защищающий дом от улиц. Но защищал ли?
Нет.
Точно нет.
Зрачки цепляются за новый слой снега, который за день налепил ветер со снегом. И пусть не было метели, а снегопад успокоился, все же новый слой покрова земли был приличным. Но он смотрел не столько на пушистый снег, сколько на новые следы.
С середины забора напротив дома шел длинный широкий след. Это походило на след, но все детали кричали об обратном. Обильный широкий штрих метался линей по сугробам, точно тащили по земле мешок. Разорванный мешок, полный металла. По краям следа были изредка острые углы, напоминающие треугольную линейку, которую Альфедов протаскал все школьные годы, ненавидя ее гигантский размер и плохую комплектацию. По каждую сторону от главного следа виднелось обильное количество отпечатков. Они шли друг за другом, точно у сколопендры конечности, оставляя за собой разного рода рубцы с такими же непонятными фигурами. Весь этот "шрам" уродующий чистое поле белезны зимы плавно шел от испачканного снегом забора и ходил одним кругом по двору, после резко проходил к двери того самого сарая.
Дверь сарая была настежь открыта. На одном из крючков петель не было двери, что чуть ли не падает на землю. Замок медленно качается от ветра на петле по другую сторону оправы дверного проема.
Альфедов замер на мгновение, глаза широко раскрылись, дыхание перехватило. Перед ним предстала картина, от которой кровь застучала быстрее в жилах, сердце заколотилось учащенно, как птица, пойманная в клетку.
Дыхание сбилось, становясь быстрым и поверхностным, грудь судорожно поднималась и опускалась, пытаясь насытить организм кислородом. Глаза метались из стороны в сторону, хватаясь за мельчайшие детали, стараясь уловить любую подсказку, любое движение вокруг. Страх охватывал каждую клеточку тела, вызывая дрожь, слабость в ногах и покалывание в кончиках пальцев.
Сердце бешено колотилось, казалось, готово вырваться наружу, адреналин пульсировал в венах, обостряя чувства до предела. Уши ловили каждый шорох, каждое дуновение ветра, нервы натянулись струнами, готовые сорваться в панику при малейшем звуке. Мысли путались, сознание лихорадочно искало выход, решение проблемы, способ избежать опасности.