Помощь
(Д-т): Ну тише!
Альфедов скидывает закинутую чужую руку на свое плече, помогая Джасту усесться на диван в гостиной. Серая ткань мебели сразу покрылась влажностью от приклеенного снега, что вцепился в шерстяное покрывало намертво лишь за пару минут.
Ноги Джасту почти полностью парализовало от холода - они буквально отказывались слушаться, будто оцепенели. Он пытается шевелить ими в стороны, бить слегка ступнями по полу или вовсе щипает пальцами за ляшки, чтобы согреться и разогнать кровь. Каждое движение давалось с огромным усилием, словно мышцы и суставы замерзли и затвердели. Он с трудом, на грани сил, стараясь не упасть, пытался сделать хоть несколько шагов, но тело почти не реагировало.
Из-за этого почти безвольного состояния ноги едва не подвели Джаста и до гостиной Альфедову приходилось самому тащить его, поддерживая и не давая ему упасть.
Он был на улице минут пять, может больше. За такое время, не учитывая северные районы мира, вряд-ли вообще можно получить обморожение. Ну, конечно, он не был в зимнем пуховике или в свой теплой темно-синей куртке, да и на ногах были гостевые тапочки, а не, хотя бы, ботинки - но он же все равно был одет в теплую пижаму с небольшим мягким покровом со внутренней стороны одежды. Выходить он и вовсе не планировал, просто так сложились обстоятельства. Даже если и пришлось бродить по всем улицам поселка он не горел идеей гулять. Всю ночь в морозе. Хотел выйти, да, оглянуться и сразу забежать в дом, ступая на отопленый пол. Но все равно - изначально даже смотреть за окно не было желания.
(А): Ну извини, что спасаю тебе жизнь!
Альфедов оглядывается в темной комнате, в которой еще не включен свет, к слову и ищет как его включить. Глаза бегали по серым стенам в поиске включателя или рубильника и что-то подобное ему удалось найти. Блондин машет кистями рук, смахивая с них капли подтаявшкго снега, а где-то и самих снежинок и, оборачиваясь к стене с выключателем, идет к ней. Босые покрасневшие ступни от холода беспокойно, почти срываясь на бег, шли по теплому ланолиуму. Резкая смена температуры, не только для ног, но и для всего тела в целом, была резким ударом, будто хлыстом по спине. И так всегда, даже если учитывать симпатию парня к морозу. Точнее, не к самому морозу, а к легкой прохладе, которая сейчас была отнюдь не легкой.
Блондин тоже не был особо тепло одет: легкая, осеняя пижама, где лишь вместо летних шорт были удлиненные штаны и бордовые, точно черешни, носки. Он не любил носить тапки, хотя вырос в семье, где каждый ходил по дому в них. Для него эта обувь была до ужаса неудобной: вечно терялся один несчастный тапок, пока другой стоял у кровати, Альфедов всегда забывал их обувать когда вставал по утрам, а вспоминал про них лишь изредка по вечерам, когда спотыкался, неся кружку с чаем. В прочем, даже забыв о их существовании - нервы они потрепало знатно. Носки же были полной противоположностью этой, придуманной самим дьяволом, обови. Носишь весь день, может даже сутки. Спишь, ешь, гуляешь в одной и той же паре, будто сама ткань их прижилась к коже. Ну, конечно, Альфедов не носил одну пару до дыр или до ядовитой вони, все же гигиена для него не просто слово.
А видя как один из новознакомых идет, возможно, помирать в морозе - так себе картина. Естественно он рванул с ног, забыв вообще не то, что обуться, а вовсе закрыть входную дверь, от чего до сих пор по коридору гулял ледяной поток холода, а прихожая может уже и снегом была обсыпана.
Покрасневшие кончики пальцев, на панике, с неловкой скоростью нажимают на кнопки в стене, в комнате сразу включается резкий, не щадящий глаза, белый свет. Джаст сразу морщится от неожиданности, хотя и знал, что блондин включит злосчастную модную люстру на потолке, ведь в темноте сидеть будет не оптимально. Он фыркает носом, быстро моргая, от чего растаявший снег на ресницах, превратившийся в капли, падает на тусклые щеки. Попытки почувствовать ноги он не оставил в стороне, только, вместо более ярых способов, лишь пытается пошевелить пальцами на ногах и, на удивление, это помогает.
Альфедов же не замечает включенного яркого света, сразу выбигает в коридор, чувствуя как уличная буря уже чуть ли не с петель пытается снести дверь. Уже у входа пол полностью теряет свое тепло, впитывая в себя снежный обмороз ветра. Дверь со скрипом шатается от вихря, то и дело держась на последних болтах. Парень резко хватается за обмерзшую железную ручку и почти с полной силой пытается закрыть дверь. Ветер не давал, он будто играл в спарринг вместе с погодой, где природа выигрывала. Но сейчас Альфедову не до игр, все же человек, пусть и нахальный и заносчивый, умирает от проникшего в кровь мороза. Делая глубокий вдох, заполняя, казалось, свои легкими уже сугробами замерзших кристаллов, он скидывает последние силы в руку и резко закрывает дверь. В доме сразу пропал сквозняк, холод медленно отступал, признавая проигрыш. Альфедов вновь трясет рукой, но уже не от влажности, а от ноющих мышц в предплечье. Сейчас он чувствовал себя чуть ли не Гераклом, вырвав какой-то там по счету подвиг из зуб врага - непогоды.
Но и это не дает ему отдохнуть. Парень также резко оборачивается и пробегает на первый же поворот кухни. В нос бьет почти пропавший запах имбиря, откуда-то взявшейся корица и желания затопить Джаста в адовом кипятке, который решил, что погулять глубокой ночью в снежную бурю - идеальное решение, вместо спокойного сна. Руки тянутся к электрическому чайнику, он берет его за ручку, слегка приподнимая вверх. Чтож, он не сильно тяжелый, точнее сказать - на одну кружку чая, а может и кофе в их случае, пойдет. Рука пытается нажать мелкую кнопку включения, но не попадает с первого раза, цепляя сам чайник чуть ли его не роняя. Второй раз был более удачный и темно-оранжевая покоявшаяся лампочка уже горела апельсиновым ярким блеском. Парень в ту же минуту, как заметил это, забывает о чайнике в мгновение ока и уже обратно, широкими шагами, идет в напротив находящуюся комнату.
(А): Где у Модди пледы?
Темные глаза будто сканируют комнату цифровыми силами, высматривая что-либо схожее с пледом. Взгляд в миг цепляется на кресло, на котором, точно Богом послано, лежал плед. Не для тела, конечно. Плотный покров и необычный узор явно намекали, что он предназначен не для укрытия, а для дивана или может самого стоящего кресла. Сейчас это дела не играет, он хватает аккуратно сложенный покров с мебели, на ходу пытаясь расправить толстую ткань, и подходит к сидящему на полу Джасту.
Все же пепельноволосому удалось как-то переместиться с дивана на пол, ибо сидеть на чем-то теплом было больше желания, как и, соответственно, правильности. Альфедов садиться по его бок, до сих пор пытаясь распутать плед.
(Д-т): Ты хочешь чтобы я укрылся этим?
(А): А что не так?
(Д-т): Ты же в курсе, что он для дивана?
Глаз блондина дернулся от духоты в комнате, не смотря на источающий холод от тела рядом сидящего. Даже в таком, мягко говоря, полумертвом положении Джаст умудряется воротить нос. Желания дать тому подзатыльник само напрашивается, но Альфедов сдерживает себя, упиваясь мыслью, что тот и так воюет с ногами за их управление.
Наконец, расправив плед, он кидает их на ноги Джаста, пока тот что-то недовольное мычит под ухо, что сам Альфедов игнорирует. Пока он руки друг о друга трет от холода, а ноги не способны шевелиться по ему хотению - помешать парень не может. Блондин , накрыв пледом, начинает прижимать ткань к самим ногам и сразу после этого слегка оттягивает плед от чужой кожи, оставляя там место, где воздух от пола будет проникать и окутывать ноги.
(А): Как себя чувствуешь?
(Д-т): Хорошо, просто поплавал в Ледовитом океане.
У Альфедова нервы тоже не железные и терпеть наколки и неуместные шутки Джаста он не желает. И так сглатывает комом в глотку его недовольства и жалобные вздохи, но и сам пусть этот черт знает рамки.
Альфедов громко вдыхает, закатывая глаза.
(А): Ну, замечательно.
Тон саркастичный и рассерженный, что и отражается на его лице.
Джаст опустил взгляд на Альфедова, чье лицо сейчас было квинтессенцией недовольства. Губы скривились в презрительной гримасе, брови нахмурились, а во взгляде плескалось раздражение. Контраст был разительным: только пару часов назад это лицо было безвольным, серым от холода, почти мертвым.
"Спас" - слово тяжелое, и Джаст не любил его использовать, но в контексте произошедшего оно было близко к правде. Он рисковал собой, пробиваясь сквозь буран, чтобы найти его, вытащить его из ледяного плена. И вот, вместо благодарности - порция язвительных замечаний.
Сам по себе он не был неблагодарным человеком, наоборот - часто можно услышать от него и "спасибо" и то же "благодарю", "пожалуйста", в общем - правила этика он знал. Просто первоначальное положение, которое сложилось между ним и Альфедовым, было не очень приятное. У Джаста настроение было практически на нуле из-за измотанного состояния при сборе кошмарной коробки с фейрверками, да и у самого Альфедова, от путешествия по северному полюсу, наверняка желания разговаривать то же не находилось. К этому и Секби послал парня ему помогать, хотя тот бы то же не отказался от горячей ванны, как Диамкей. Язвительные шутки сами рвались изо рта, а убитое желание с кем-то общаться лишь увеличивало их количество.
На мгновение в груди вскипело раздражение. Хотелось огрызнуться в ответ, напомнить, что тот не просил за ним идти. Но затем волной накатила совесть. Альфедов, все же не только заметил, что тот гуляет по холоду, но и помог добраться обратно в дом, сам бы Джаст вряд-ли смог бы и в сам двор зайти. Переохлаждение - это не шутка.
Джаст вздохнул, стараясь смягчить выражение лица. В конце концов, Альфедов не для благодарности это делал. Просто не мог поступить иначе. Он должен был помочь.
Он отвернулся, давая Альфедову пространство, чтобы собраться с мыслями. Возможно, немного тишины и покоя помогут ему прийти в себя. В конце концов, благодарность не всегда выражается словами. Иногда она проявляется в облегченном вздохе, в ослабленном напряжении в плечах, в тихом взгляде, в котором можно прочитать больше, чем в самых громких словах.
Альфедов просто надеялся, что Джаст восстановится и сможет двигаться дальше, оставив этот кошмар позади. И если для этого нужно стерпеть его колкости, то он, так уж и быть, готов был это сделать.
Серые глаза скользили по образу блондина. С мраморных волос стекали капли, на макушке до сих пор не растаяли кристаллы, оставаясь в своем мягком и сказочном образе снежинки. Щеки ели заметно покрыты румянцем от холода, а может и вовсе от тепла. Джаст был уверен, если Альфедов слегка покраснел побывав на холоде меньше минуты, то сам он, гулящий там от силы минут пять, был покрыт почти весь румянцем от смены температуры, даже не смотрят на его сероватую кожу. Один из рукавов чужой пижамы был неопрятно закутан по локоть, видимо когда он помогал Джасту добраться до дома, то случайно задрал его о чужую руку и до сих пор этого не заметил. Кожа блондина была зачарованно бледная. Нет, не такая как у заболевших или почивших - она у него казалась здоровой, даже сияла, будто блестками обмазана. Кончики пальцев до сих пор красные. Он только сейчас замечает его изящные пальцы. Обычно он видел такие у только у художников или скульпторов. Они были не длинные, но тонкие и ухоженные. Переводя взгляд на другую руку, где рукав слегка свисал к локтю, глаз коснулись ярковидннющихся вен. Голубые полосы текли среди белой кожи, точно незамершие реки среди снежных сугробов.
В воздухе витает запах мятного мороженого и пломбира. Нежное сочетание. Необычное. Пусть ароматы и классические, но их комбинацию Джаст впервые слышал. До этого в этой комнате его не было, от чего сразу выходит вывод: ароматом необыкновенной нежности был пропитан Альфедов.
Сердце пропускает один удар. Второй. Почему-то мозг сам считает секунды между бьющимся тактом. Он не замечает, как перестает моргать, а дыхание, как и импульс, превратилось полосу. Ровную, непрерывностую полосу. Такую же неприрывную как и его взгляд на чужой силует. И, почему-то, он не противится этому. А может и вовсе не осознает.
В груди проскочила коль. Нет, в этот раз это не сердце, не душа и не нечто иное. По коже будто прошлись иглы для шитья, вонзаясь до самых костей. Мерзкое, ужасное ощущение.
(Д-т): Колит только.
Вопрос о самочувствии парня давно уже утратил свою актуальность, да и сам он на него ответил. Но Джасту все равно, покалывания в области грудной клетки уже плавно переходили и к животу с плечами, от чего легче не становилось. Он впервые такое ощущает на собственном теле.
(А): В плане?
Угрюмое выражение лица с блондина как рукой снесло, вместо возмущенных глаз он пострел на Джаста лишь волнением и негодованием. Парень сразу прячет свои глаза от чужого взгляда, смотря на свои руки, по которым уже проходилась эта отвратная колкость. Это были точно не мурашки. Смущенность от того, что Джаст, точным словом, открыто пялился на него уходит на второй, третий и вовсе на последний план. Сейчас его волновало лишь самочувствие.
(Д-т): Все тело колит.
(А): Как колит?
Альфедов наклоняет голову, косится прикрытыми веками глазами на руку Джаста, пытаясь что-то в ней разглядеть. Очевидно - безуспешно.
(Д-т): Я не знаю. По телу просто.. Ну под кожей колит.
Джаст почувствовал это не сразу. Сначала было просто зябко, привычное ощущение после долгого пребывания на холоде. Но потом, как бы из глубины костей, пробежал небольшой, едва ощутимый, холодок. Он прошелся по рукам, словно касание ледяной руки, и затих. Джаст не придал этому значения, списав на усталость.
Но вскоре эти пробежки стали чаще и интенсивнее. Это уже не походило на обычную дрожь от холода. Это были резкие, острые и нещадящие покалывания. Боль была странной, не такой, как от ушиба или пореза, а какой-то... Внутренней. Он представлял себе, как иней кристаллизуется внутри его сосудов, как мороз обхватывает нервные окончания.
И если Джаст пытался понять что это, то Альфедов уже знал итог. Понимал.
Колкость. Начинающееся обморожение. Легкая паника начала подкрадываться к сердцу. Он знал, что если не предпринять меры, то эти "колкости" быстро превратятся в онемение, а затем и в некроз тканей. А Джаст уже не мог шевелить ногами.
Джаст попытался скрыть беспокойство, но чувствовал, что дрожь становится сильнее, лихорадочно пробиваясь сквозь слои шерстяной одежды. Блондин понимал, что нужно действовать быстро, но действовать обдуманно.
(А): Так. А-э. Сиди здесь!
Парень выгинает бровь и усмехается на его слова, будто это было шуткой, чтобы разбавить обстановку, но смотря на беспокойное лицо Альфедова - таковым это не казалось.
Блондин вскакивает со своего места и мчится к выходу из гостиной, цепляясь за косяк арки в комнату. Джаст хмурит брови, все же реакция собеседника не оставляет желать лучшего, да и само его сознание понимает, что реакция тела, что сейчас ноет, не позитивная.
Альфедов забегает на кухню, видя как в эту же секунду яркая кнопка чайника гаснет, словно сам Бог идеально подобрал время. Он неуклюже касается руки, цепляясь костяшками пальцев обжигающегося метала, но парень не чувствует резко нахлынувшей боли от горячей поверхности. Руки инстинктивно ставят чайник на соседний стол, пока сам парень ищет среди нескольких шкафов что-то подобное миске, что и удалось найти. Глубокую пластиковую посуду он ставит в раковину, включая из крана холодную воду и набирает примерно половину от емкости. Шум воды, точно тиканье стрелок часов, бьет по ушам, разоряя давящую тишину. Выключив кран он подходит обратно к чайнику и выливает только что состоявшийся кипяток в миску. Пар от жара воды влетает в лицо, обтягивая своей духотой кожу, пробираясь в ноздри. Второй рукой он придерживает миску, слегка ее потрясывая по кругу. Пластик посуды почти бесшумно трется о деревянную поверхность столешницы, отдавая в руки приятное ощущение потертости, но на это он не обращает внимания. Он ставит чайник обратно на стол, пластиковый подол прибора глухо, но отчетливо стукает по столешнице. Альфедов берет в одну руку миску с теплой, слегка горячеватой водой и подходит к раковине. Он хватает свободной рукой за стоящую рядом пустую чашу на подносе, точно так же заполняя ее холодной водой из под крана, после чего быстрым шагом, почти срываясь на бег, выходит из кухни обратно в гостиную.
Джаст все так же сидит на полу, разминая пальцы руки и ног сжимая и разгибая их обратно, в попытках избавиться от колящего ощущения по коже. Но это ни на что влияет, а предположение, что руки затекли и, словно белый шум, неприятные уколы пробежались по телу от онемения - не верное предположение. Он вскидывает голову к зашедшему блондину, удивленно смотря на его арсенал.
(Д-т): Что это?
(А): Вода.
Альфедов ставит рядом с Джастом миску со стаканом и берет вафельное полотенце с журнального столика неподалеку.
В сознании начали всплывать обрывки конспектов, какие-то мутные картинки с красными щеками и отмороженными пальцами, но четкого алгоритма действий при обморожении как не бывало. Все таки уроки ОБЖ были скорее халтурным тридцатиминутным отдыхом. И пусть они проходили многие черезвычайные ситуации ничего в голове нужного не осталось, что уж говорить про практическое применение - о нем и речи не было.
Паника начинала подкрадываться, замораживая остатки разума куда эффективнее, чем мороз на улице.
Перед глазами лишь образ преподавателя и его слова о том, что кто-то из его близких в муках лежал в поликлинике, где неучи-врачи не смогли правильно выполнить порядок для спасения замерзшего тела. В итоге тот человек погиб. И пусть сейчас положение Джаста не идентично с тем, что рассказывали, все таки рисковать не хотелось.
В голову сбредает ночевка у Диамкея. Сам Альфедов, Клайд и Диамкей, устроившись на разномастных подушках перед телевизором, смотрели какой-то документальный фильм, сюжет которого не запомнился. Зато запомнилось усталое выражение лица Клайда, пытающегося не заснуть, и звенящий, уверенный голос Диамкея.
Ключ то и дело комментировал каждую десятую минуту фильма: "Нахера он подписывает эту бумажку, если можно сразу накатать заявление?", "Вот! Вот, вы видели? Сценаристы знают, что такое законы физики?", "Полазай в ящиках, дура!". В общем, что не ситуация, то звонкие возгласы и упреки друга. Иногда Альфедов был с ними согласен, но все же их было так много, что хотелось самому дать подзатыльник ключу. Вместо блондина это сделал Клайд, кидая в голову парня сосательные конфеты каждый раз, когда возмущения надоедали.
В частности, память выхватила момент, когда несчастный герой фильма пытался спасти своего друга от обморожения. Диамкей в это время, откинувшись на спинку дивана и сложив руки на груди, начал ворчать.
Иронично. Мозг сам подсказывает парню что делать, отчетливо вспоминая каждое слово друга с воспоминаний.
(Д-т): Что ты делаешь?
(А): Вроде как жизнь спасаю?
(Д): Чем?
(А): Сними кофту.
Джаст выпучивает глаза, словно жаба. Он застыл на месте, будто не только ноги, но и все тело парализовало от холода, хотя нет - от шока. Будь они в мультфильме, то фон бы потрескался стеклом, покрылся черным цветом, а сам Джаст был точно нарисованный в ступоре. До него еще так не домогались. Это можно рассчитывать за домогательство? Все же Альфедов сейчас не выглядит как шутник, даже наоборот - крайне серьезный.
(Д-т): Че.. Че-го?
(А): Кофту, блять, сними!
Блондин мокает один конец коричневого вафельного полотенца в стакан с холодной водой, ткань сразу мокнет, пропитываясь ею. Он слабо отжимает лишную влагу и перекладывает ее в левую руку, отодвигая правой стакан в сторону, дабы не зацепить.
Джаст все еще в дезориентации. Вроде все понятными словами было сказано - просто снять кофту, но все же делать этой в таком положении... Странно?
Два человека, полностью противоположные друг другу не только характером, но и внешне, которые недолюбливают друг друга уже с первых секунд знакомства находятся в глубоком позднем часу ночи в гостиной. Один из них требует раздеться, пока второй сидит расслабленно на полу. Это и вправду выглядит как начало... Черно-оранжевых видосов. Не то, чтобы Джаст смотрел или смотрит их, просто Секби на него плохо влияет, всячески пошло шутя в своей манере.
Он неверно усмехается, поднося руку к шеи и почесывая ее от неловкости. Взгляд бегает по сосредоточенным глазам Альфедова, потом вовсе перескакивают в противоположную сторону. На щеках, и без того розоватых, сейчас не скрывался румянец от смущения. Он, конечно, понимает, что, возможно, это все же для помощи. Но это "возможно" слегка шокирует само по себе. Растаявший снег стекает каплей по лбу, переходя на скулы, точно мультяшная капля пота. Неловко.
(Д-т): Хах-, кхм, может есть-
Его перебивает неугомонный Альфедов. Блондин понимает, что инициативу от парня не получит и решает взять в свои руки так называемую... Помощь. Без чужого разрешения белоснежные руки хватают чужую пижамную кофту, расстегивая серые пуговицы с груди. Джаст сразу перехватывает его запястья.
(Д-т): Ты нормальный? Что ты делаешь!?
(А): Жизнь тебе спасаю, нет?
(Д-т): Чем!? Тем, что раздеваешь меня?
Альфедов вырывает свои руки обратно, в одной из них до сих пор стекает прохладная вода уже не только по ткани салфетки, но и по пальцам блондина. Он вскидывает руки в жесте "сдаюсь". Скорее сдается не он, а его нервы.
(А): Ой, блять, все! Делай сам!
(Д-т): Да что "делай"? Ты вообще сам знаешь, чем маешься?
(А): Дурак, тебя нужно протетереть холодной водой, чтоб потом протереть теплой! Но раз ты, сука, так хочешь помереть - то пожалуйста!
(Д-т): Ты где этот бред вычитал?
(А): Если про твое желание подохнуть, то у тебя на лбу!
(Д-т): Давай не выкаблучивайся.
(А): И это ты мне говоришь!?
Альфедов показывает на него указательным пальцем, а Джаст видит как в почти черных глазах уже разгорается желание собственными руками его придушить. Парень ничего ответить не может , лишь по-своему отводит взгляд все так же держа голову носом вверх, считая, что он прав. Тело функционирует слабо, а по большей части вовсе не работает. Помирать он, пока что, не планирует. Он цокает обреченно вздыхая.
(Д-т): Помоги. Пожалуйста.
На "пожалуйста" он горазд, но извиняться не хочет, все же до сих пор не видит своей вины. Альфедов должен был сначала пояснить за свои действия, нежели сразу просить какие-то извращенные желания снять кофту или самому лезть к пуговицам, расстегивая их.
(А): Тогда растегивай.
(Д-т): Не могу, пальцы.. Онемели.
Если самой рукой и кистью он мог шевелить, то пальцы были как бремя и слушаться не хотели. Он говорит нерешительно, пряча застенчивый взгляд в окно, проклиная в мыслях бурю, снег, холод и вообще весь день полностью.
Альфедов обреченная вздыхает, слышится недовольное мычание, точно на пытки идет. После все так же, не стесняясь, подносит руки к чужой рубашке и, начиная почти с горла, расстегивает до сих застегнутые пуговицы.
Джаста пробила мелкая дрожь, и дело было вовсе не в ознобе. Он сидел почти неподвижно, скованный слабостью и отупением, когда почувствовал прикосновение чужих пальцев к своей рубашке. Он пытался сосредоточиться на чем-то другом, кроме прохлады чужих рук, настойчиво расстегивающих пуговицы.
Смущение на него накатывало волной. Каждое случайное касание кожи вызывало непроизвольный вздрагивание, которое он тут же старался подавить и, видимо, успешно. Хотелось что-то сказать, язвительно пошутить, сделать вид, что все в порядке, но язык словно прилип к нкбу. Он просто молчал, стараясь дышать ровно и не выдавать своего замешательства.
Джаст чувствовал, как с каждой расстегнутой пуговицей его лицо заливает предательский румянец. Он понимал, что в его нынешнем состоянии он крайне уязвим, и эта беспомощность только усиливала неловкость. Ему мешало то, что он не мог ничего сделать, не мог даже повернуться. Неловкость росла с каждой секундой.
В то же время Альфедов, казалось, был полностью поглощен иным делом. Джаст слышал, как тот цепляет миску, шуршит его одеждой. Никакой двусмысленности в его действиях не было. Только сосредоточенность и... Ну вряд-ли это можно назвать заботой. Ему бы сейчас впасть обратно в забытье, только бы не чувствовать столь сильный жар не только из-за температуры.
И вскоре, Альфедов снова прикоснулся к нему, теперь уже прохладной, влажной тканью. Джаст почувствовал облегчение, смешанное с все еще тлеющим смущением. Он знал, что Альфедов просто пытается помочь, но тело по-прежнему предательски реагировало на каждое его прикосновение. Тело само по себе, не от прихоти Джаста, реагировало на слабые прикосновения чужой, малознакомой руки.
Струя прохладной воды бежит по груди, перебегая на трос. Прозрачные капли бегают по сероватой коже, напоминая летние всплески воды, падающие на дымчатые камни. Альфедов сначала аккуратно проводит рукой, окутанной салфеткой, по груди, переходит на торс, после убирает с тела руки и уже так же осторожно, ели касаясь, бегает по плечам и предплечья парня, ненароком замечая слабозаметные веснушки, раскинутые по спине. Они были на тон темнее самой кожи и напоминали капли случайно попавшей черноватой краски на серый холст. Необычно. Красиво. Без шуток.
Альфедов, словно дирижер симфонического оркестра, ловко управлялся с мокрой тряпкой. Легкое прикосновение превращалось в уверенный нажим, когда он, подобно скульптору, прорабатывающему последние штрихи шедевра, растирал верхнюю часть тела Джаста.
Вода стекала по коже Джаста, словно утренние росинки по лепесткам розы, а Альфедов работал с таким энтузиазмом, будто от этого зависело спасение мира. Ну может не мира, а жизни. Ладно, может не жизни, но здоровья точно.
Каждый раз, когда тряпка касалась кожи Джаста, тот вздрагивал, словно его ударяло током, но не от страха, а скорее от приятного удивления. Это было похоже на утренний душ, только более интимный и... Внезапный.
Не зная, куда деть внезапно вспыхнувший румянец, Джаст закидывает голову назад, отчаянно пытаясь выбросить Альфедова из поля зрения, чтобы тот не заметил, как его смущение достигло апогея. Ощущение, что они делают что-то нелегальное, запрещено, и может со стороны так оно и есть.
Джаст прокашливает горло, тихо шипя от холода мокрой ткани.
Чужая рука сразу же отстраняется, но не из-за недовольства парня, а из-за следующего шага.
"Нужно плавно, блять, плавно сменить температуру! Растереть прохладной водой, потом теплой и уже потом греть! А этот конченый сразу к костру шатается!" в голове эхом раздается звонкий, режущий уши голос. Чтож, впервые за все знакомство с ключом его душные лекции чем-то помогают. Альфедов как-нибудь выразит респект и благодарность ему, но явно каким-то скрытым поступком, ибо тот, услышав это в лицо, начнем снова себя восхвалять или допрашивать с чего вдруг такие комплименты.
Он аккуратно опускает влажную салфетку в еще теплую воду, чувствуя, как тепло плавно передается ткани. Потом медленно и трепетно проводит по плечу Джаста, словно нежно касаясь самого сердца. Каждое движение его руки наполнено аккуратностью,, словно он боится нарушить хрупкую гармонию момента, старается не касаться чужой кожи своей.
Джаст сидит, чувствуя, как его щеки пылают от смущения. В груди будто взвились тысячи бабочек - легких, неуловимых, но таких живых и необычных. Тело уже не холодное и колючее - напротив, его нежно щекочет что-то новое и теплое, пробуждающее новоявленные чувства. Каждый прикосновение Альфеда словно касается души, заставляя сердце биться чаще и даря ощущение защищенности и нежности.
Для Джаста Альфедов словно растворяется в этом моменте. Влажная салфетка скользит по его коже , оставляя после себя легкое тепло, нежное тепло, которое сейчас нудно его телу. С плеч ткань переходит на шею, а шторм необычных ощущений берет не только легкие и живот, но и ниже. Все же он впервые чувствует чужие руки так близко: не матери, ни отца, не брата. Чужие - по-настоящему чужие.
Он чувствует, как внутри все дрожит от волнения - глаза опускаются, губы чуть поджаты, а сердце будто стремится вырваться наружу. Стеснение окрашивает его покрасневшее лицо, перекатывается к ушам. Это не холод, это не привычная щекотка - это нежность, что пробуждается изнутри, эта тихая музыка души, которая играет только для двоих.
Альфедов задевает скольсит по бокам грудных ребер и внутренняя щекотливать, возглавляющая все эти странные чувства, теперь была не в глубины души, а на физическом теле. Джаст вздыхает, пытаясь сдержать навалившийся в глотку смех от щекотки, он отдергивается от чужой руки в сторону, задерживая дыхание через нос и выдыхая ртом.
Звучало это далеко не вздохом, скорее неким, не до конца проскользенным, стоном. Понимая это он сразу кашляет в кулак, мол в горле першит.
(А): А... Кхм. Не дергайся.
Надежды, что Альфедов это не услышал, провалились. Тот все же тоже уловил всхлип.
Из-под влажных, прилипших к лицу прядей, Джаст украдкой взглянул на Альфедова, все еще колдующего над его телом с помощью теплой тряпки. Взгляд смешан с тревогой и детским любопытством.
Бледная кожа Альфедова сейчас алела нежными мазками смущения. Румянец, словно робкий рассвет, залил его щеки, а губы предательски дрожали, слегка прикушенные в тщетной попытке скрыть смущение. Это было так... Не похоже на привычного Альфедова. Его неловки взгляд и броскость сейчас отличался от пролшого. А тон голоса хоть и был предупреждающий и таким же возмущенным, но все равно казался встревоженным.
В сердце Джаста вспыхнуло теплое чувство. Он безмолвно улыбнулся, ощущая, как нежная волна облегчения разливается по всему телу. Смущенное лицо Альфедова, этот неожиданный, забавный контраст с его обычно собранной внешностью, казалось, растопил лед, сковавший его собственную душу.
В этой неловкой тишине, наполненной невысказанными словами, Джаст вдруг почувствовал себя ближе к Альфедову. Он уязвим, и от этого сердце его забилось чаще, предвкушая что-то новое, неизведанное и предвещая новые идеи над стебами.
Тишина в комнате сгустилась, потрескивая, словно наэлектризованная, когда взгляды их встретились. Точнее Джаст ловил неловкие взгяды с блонда, пока сам Альфедов не видил чужих глаз за пепельными прядями мокрых волос.
В глазах парня, прежде скрытых за маской учености, теперь бушевал тихий шторм: смятение плескалось вперемешку с какой-то робкой надеждой, словно он сам не смел поверить в происходящее. Джаст видел это, чувствовал каждой клеточкой своего существа. Этот мимолетный, украденный момент близости стал для него откровением, ключом к разгадке некой тайны. Ключом, открывающий дверь к новым шуткам.
Сердце его забилось в унисон с бурей за окном, создавая мелодию, рядом с которой даже басс будет будет шопотом.
Он смотрит на его облик, видя в бледной и сосредоточенной фигуре сказочное очертание. Будто что-то божеское сошло с икон. Альфедов, что кожей, что волосами, был почти белый, под ярким светом лампы искрился красотой. Вокруг него будто летали искры. И вправду, парень с хорошей внешностью, а еще красивее когда молчит. Выгляд он достаточно..
(Д-т): ..Необычно.
(А): Что?
(Д-т): Что? А. Я про-
То ли спасение, то ли наоборот - новая проблема, но его перебивает хруст печенья со стороны входа в комнату. В арке стоял Диамкей, жующий сделанные лакомства Душенькой. Он весело улыбался.
(Д-й): Простите, а порнуха будет?