Глава 25 Ян
Прошло пару дней, и наступил главный концерт, ради которого вся банда и тащилась в Сочи. В гостинице с самого утра стоял такой кипиш, что хотелось забиться в дальний угол и не отсвечивать.
— Так, девочки, идите собирайтесь, — скомандовала Эльвира сразу после обеда. — Через час выезжаем. И проверьте ещё раз все детали костюмов, чтобы ни одну ленточку не потеряли!
Все разбрелись по комнатам, и я решил не мешаться под ногами, пока Ника будет складывать свои вещи.
— Ник, я выйду на балкон, покурю, — взяв с тумбочки телефон, кивнул в сторону окна.
— Хорошо, — она коротко кивнула, уже вываливая на кровать гору каких-то баночек, кисточек и прочей хрени, в которой я не смыслил.
Выйдя, прикрыл за собой стеклянную дверь, оставив лишь узкую щель, чтобы дым в комнату не тянуло, но и не запираться — мало ли, вдруг ей что-то понадобится. Встал спиной к номеру, оперившись локтями о перила и закурил. Достав телефон, открыл чат с пацанами, Костян и Витя, там уже вовсю демагогию разводили, жалуясь, что тоже хотели концерт посмотреть.
Костя:
"Слышь, Ян, а че за площадка-то? Клуб какой или ДК местный?"
13:40
Я, честно говоря, и сам не знал. Повернулся к комнате, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать Нику, и негромко позвал:
— Ник? А где концерт будет? Как место называется?
Она в этот момент сосредоточенно впихивала какие-то палетки с тенями в рюкзак, закусив губу почти до крови.
— В Зимнем театре, — отозвалась, не поднимая головы.
— Понял, — кивнул и быстро отстучал пацанам:
Я:
"Зимний театр."
13:43
Мне это название ни о чем не говорило, ну театр и театр. Но чат замолк на пару секунд, хотя галочки "прочитано" появились сразу. А потом телефон начал вибрировать как ненормальный, чуть из рук не выпрыгнул. Пацаны скинули в группу фотки этого зала из инета.
Я открыл одну фотографию, вторую… и завтыкал. Колонны, золото, огромные люстры, бархатные кресла. Это реально был дворец, а не просто сцена.
Нихуя себе…
Витя:
"Ян, ты там смотри, со своей рожей в кроссах аккуратнее, а то за бандита примут и копам сдадут."
13:44
Никита:
"Оденься по приличнее, не позорься."
13:45
Я смотрел на свои руки с содранными костяшками, на шорты, и понимал, что вообще в эту позолоту не вписывался ни боком, ни задом. Буду торчать там, как грязное пятно на белой скатерти.
А я вообще туда иду?
В голове уже нарисовалась безрадостная картинка, как я сижу в пустом автобусе и жду их три часа, рассматривая в окно прохожих. Стеклянная дверь тихо открылась, и Ника осторожно заглянула на балкон, щурясь от яркого солнца.
— Ян… — она замялась, перебирая пальцами край своей футболки. — А ты… в чём пойдёшь?
Я тупо уставился на неё, даже забыв затянуться. Дым сигареты медленно таял в воздухе, а я молчал, пытаясь осознать вопрос.
— Я? — переспросил как дебил.
— Ну да, — Ника как-то совсем робко кивнула, отводя взгляд на зелёный склон. — Или… ты не хочешь ехать? Тебе там скучно будет, наверное...
— Хочу! — выпалил я быстрее, чем успел подумать. — Очень хочу, Ник.
Ника выдохнула, плечи расслабились, а на губах мелькнула та самая живая улыбка. Только вот вопрос "в чем идти" никуда не делся. Я лихорадочно начал прокручивать в голове содержимое своего рюкзака. Скромнее некуда — пара маек, шорты, джинсы…
— Слушай, — почесал затылок, чувствуя, как внутри всё зудит от неловкости. — У меня это… чёрные джинсы есть. Чистые. И чёрная майка без надписей... Пойдёт?
Я представил себя в этом "тотал блэк" на фоне золотых люстр и хрусталя. Ну, хотя бы не в трениках с лампасами, и на том спасибо. Но внутри всё равно зудело: на фоне всех этих расфуфыренных я буду смотреться как охранник, который случайно забрёл на банкет и не знает, куда деть руки.
Ника внимательно на меня посмотрела, чуть склонив голову набок, будто прикидывая образ в уме. В её взгляде не было и тени насмешки, только какое-то мягкое одобрение.
— Пойдёт. Тебе очень идёт чёрный. Будешь выглядеть… — она запнулась, подбирая слово, — Серьёзно.
Я хмыкнул, вдавив окурок в заднюю часть перил, и направился в номер переодеваться.
~~~
Автобус высадил нас прямо у театра. Масштабы этого дворца вблизи давили на мозги — колонны высотой с трехэтажку, золото, лепнина. Народу вокруг роилось тьма, в основном такие же участники с огромными баулами. Суета, крики, шум проезжающих машин — всё это сливалось в один гудящий кокон.
Я спрыгнул на асфальт, намертво вцепившись в Никин мешок с костюмами. Она дёрнулась было забрать, потянула за край ткани, но я только сильнее прижал его к себе, как самое ценное в этой жизни. Не хватало ещё, чтоб она перед выступлением тяжести таскала.
Мы стояли, дожидаясь, пока остальное стадо вывалится из недр автобуса и соберётся в кучу вокруг Эльвиры. Ника поправляла лямку рюкзака, то и дело оглядываясь на толпу, которая напирала со всех сторон. Я видел, как она начинает "сжиматься", плечи поползли вверх, а взгляд стал дёрганым.
Когда Эльвира скомандовала выдвигаться, вся толпа ломанулась к дверям, и я понял, что Нику сейчас накроет. В этой бешеной давке, где все пихаются локтями и дышат друг другу в затылок, ей будет хреново до тошноты. Я чуть склонился к её уху, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Ник, — тихо позвал я. — Можешь мне помочь, пожалуйста? Тут народу очень много, возьми меня за руку или за палец... А то я с твоими шмотками затеряюсь в этой толпе, ищи меня потом по всему дворцу.
Знал, что вру как последний гад — потеряться при моих габаритах и росте под два метра было сложно, но мне нужно было, чтобы Ника имела законный повод за меня уцепиться. Чтобы выглядело так, словно это я в ней нуждаюсь, а не наоборот.
Ника на секунду замерла, глядя на мою опущенную руку. Она судорожно сглотнула, а потом осторожно, почти невесомо, зацепила пальцами мой безымянный и мизинец. Кожа у неё была мягкая, чуть прохладная, и от этого робкого касания у меня внутри всё перевернулось.
— Хорошо, — выдохнула она так тихо, что я скорее прочитал по губам, чем реально услышал в этом гуле.
Мы двинулись по бесконечному коридору в сторону гримёрок. Нас подрезали какие-то малявки в пачках, носящиеся как заведённые, и мамаши с отпаривателями наперевес. Коридор сужался, и Ника прижималась ко мне всё плотнее. Её плечо то и дело задевало моё, а хватка на пальцах стала ощутимо крепче.
Мы вошли в гримёрку, и там сразу начался ад: девчонки с визгом делили стулья, кидали сумки, хлопали крышками косметичек. Ника замерла посреди этого гула, прижимаясь к моему локтю.
— Ян… ты останешься? — она посмотрела на меня так, будто я её единственный спасательный круг в этом море ткани и лака.
Я осторожно опустил мешок с её костюмами на ближайший свободный стул, стараясь не помять.
— Не могу, Ник, — коротко кивнул в сторону девчонок, которые уже выразительно пялились на меня, явно ожидая, когда я свалю, чтобы начать переодеваться. — Но я буду прямо за дверью, в коридоре. Никуда не уйду. Поняла?
— Ладно, — Ника сухо сглотнула и медленно, будто через силу, разжала пальцы, отпуская мою руку.
Я вышел, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре было чуть тише, но всё равно суетно. Метрах в десяти заприметил пару старых кожаных диванчиков, на которых уже развалился Артём — видимо, для сопровождающих или тех, кто ждёт выхода. Сел, вытянув ноги, и поглядывал на дверь.
Прошло больше часа. За это время я, кажется, успел изучить каждую трещину на потолке и трижды перелистать ленту в интернете, хотя буквы расплывались перед глазами от напряжения. Наконец дверь распахнулась, и девчонки шумной стайкой повалили наружу.
Я сразу встал, выпрямляясь и невольно пугая какую-то пробегающую мимо малявку. Они все были как под копирку: ярко-синие сарафаны в пол, на головах эти странные короны, лица заштукатурены сценическим гримом.
Пошёл навстречу, лихорадочно высматривая в этой синей толпе "свою". Ника вышла почти последняя, нагруженная рюкзаком и парой вешалок с другими костюмами, которые едва не волочились по полу. Подойдя, я в одно движение забрал их у неё из рук.
— Тяжело? — спросил, заглядывая ей в лицо, под эту тяжёлую конструкцию на голове.
— Не особо, — Ника поправила лямку рюкзака и выдохнула. — Просто кокошник неудобный, давит и лоб чешется.
— Потерпи, он ведь ненадолго? — я перехватил костюмы поудобнее. — Похожа на принцессу из сказки.
— Скажешь тоже... — Ника покраснела, отведя взгляд куда-то в сторону пыльного плинтуса. — Нам на сцену надо, общий прогон перед началом.
Я кивнул, и мы двинулись за остальными девочками. За кулисами творился ещё больший дурдом, чем в коридорах. Какие-то народники в сапогах, балльники в стразах — все носятся, машут руками, репетируют связки прямо на ходу, едва не сбивая друг друга с ног.
Девчонки нашли свой угол — длинный стол, отгороженный куском ткани на стойках. Ширма эта стояла чисто для вида, потому что из каждого угла на тебя всё равно зырили десятки глаз. Эльвира, зажав в зубах шпильки и выглядя при этом максимально сурово, носилась между мелкими. Она помогала им раскладывать костюмы в нужном порядке, чтобы в этой каше не перепутали выходы, параллельно подправляя одной из девочек причёску.
Я, чтобы не попасть никому под ноги и не словить очередной косой взгляд от мамаш, забился в небольшую нишу в стене прямо рядом со столом. Стоял, вжавшись в холодный бетон, и ошалело крутил головой.
Офигеть можно, изнанка театра.
Тяжёлые тросы, какие-то лебёдки, пыльные кулисы, пахнет старым деревом и потом. Для меня это был космос какой-то, чужая планета, на которую я попал по ошибке.
Ника, поправляя лямку сарафана, подошла ко мне, в гриме её глаза казались ещё больше и бездонее.
— Ян, — она прислонилась плечом к краю моей ниши, чуть склонив голову. — До начала ещё час где-то. Потом начнётся конкурс. Наш коллектив раскидали по всей программе, номера стоят вразнобой, так что мы толком никуда уйти не сможем. До десяти вечера будем тут.
Я чуть челюсть не уронил. Посмотрел на часы в телефоне — там было только начало четвёртого.
— Ты серьёзно? — я вытаращился на неё, уже даже не пытаясь держать лицо. — Семь часов? Вы же коньки отбросите в этих бронежилетах. Тут дышать нечем!
— Это конкурс, — Ника грустно усмехнулась. — Пока всех отсмотрят, пока награждение… Раньше десяти нас отсюда никто не выпустит. Правила такие.
— С ума сойти, — я размашисто покачал головой, оглядывая пыльное, пропахшее лаком закулисье. — Я-то думал: вышли, сплясали и назад. А тут... как целая смена на заводе.
Ника придвинулась чуть ближе, почти невесомо касаясь моего локтя своими синими складками.
— Ты… ты выдержишь? Можешь уйти в зал, только надо будет место поискать, или на улицу выйти, подышать.
Я посмотрел на неё, на этот безумный хаос вокруг, на балерин, разминающих стопы, и нервных мамаш.
— Не оставлю я тебя тут одну среди этого зоопарка, — буркнул, стараясь скрыть, как сильно меня задело её предложение уйти. — Буду с тобой до конца. Хоть до утра.
У Ники в глазах промелькнуло такое дикое, неприкрытое облегчение, что у меня сердце на секунду сбилось с ритма.
~~~
Я стоял за кулисами, вжавшись в партеру, и не сводил глаз со сцены. Ника и девчонки выплыли в свет софитов — по-другому и не скажешь. Танец был какой-то гипнотический: они двигались так плавно, будто не касались пола, а их длинные синие подолы плыли над паркетом, словно под ними были не ноги, а невидимые колеса. Я никогда не был фанатом всех этих народных плясок, считал их какой-то скучной хренью для пенсионеров, но тут реально засмотрелся, забыв даже дышать.
Как только музыка стихла, они нырнули за кулису, и магия мигом испарилась. На смену сказке пришла суровая реальность: девчонки начали тихо стонать, кто-то сразу согнулся пополам, лихорадочно растирая затёкшие икры.
— Ноги просто отваливаются, — прошипела Лера, стаскивая кокошник так, будто он весил тонну.
На сцену в это время выскочила мелкотня с каким-то задорным детским номером — топот, визги, фальшивое веселье, а за кулисами тем временем начался лютый кипиш. Девочки бросились переодеваться, помогая друг другу с застёжками и путаясь в юбках.
Ника стояла совсем рядом со мной, и напряженно косилась в сторону — там, чуть дальше у дальних кулис, тёрлась группа парней из другого коллектива. Они, вроде как, и не пялились в открытую — ржали о чем-то своём, ждали выхода, но в этой тесноте всё равно всё было как на ладони. Ника сжалась, прежде чем начать медленно стягивать лямку сарафана.
Я не раздумывая шагнул из своей ниши и встал спиной прямо перед Никой, расправив плечи так, чтобы полностью закрыть её от лишних глаз.
— Переодевайся, — бросил я негромко через плечо. — Никто тебя не увидит.
Послышался торопливый шорох ткани, Ника лихорадочно скидывала тяжёлый сарафан.
Через полминуты шуршание прекратилось. Ника натянула другой костюм — жёлтый, чуть короче прежнего, яркий такой, точно солнечный удар. Девчонки помогли ей застегнуть молнию и уже выстроились в цепочку, пока Эльвира вовсю махала руками, давая знак к выходу.
— Спасибо, Ян, — еле слышно прошептала Ника, подойдя ко мне вплотную всего на секунду.
— Порви их там, — кивнул, отходя назад, чтобы не мешать.
Последующие танцы были на износ. Ника там такие кренделя выписывала, что у меня в глазах рябило: кручения, какие-то прыжки, где она буквально зависала в воздухе. Она постоянно была в центре, притягивая свет софитов, как магнит. После второго такого захода она влетела за кулисы красная, дыша как загнанный зверь, и хватая ртом воздух. Я всерьёз боялся, что она Ника рухнет где-нибудь здесь, в вековой пыли закулисья.
Но ничего, выжила, и оттанцевала на высшем уровне, словно в ней включился какой-то вечный двигатель. Около восьми вечера, когда последний аккорд отгремел и вспышки фотоаппаратов наконец затихли, Эльвира всех отпустила.
— Быстро переодеваемся, смываем грим и в обязательном порядке все вниз. Там организаторы столы накрыли, — скомандовала она, утирая лоб платком.
Ника переоделась быстро, я едва успел докурить на лестничном пролёте. Скинула весь этот сценический лоск, тяжёлые юбки, и влезла в свои привычные черные джинсы и майку. Только волосы так и остались затянуты в тугую, каменную кичку на затылке, а на веках ещё поблёскивали остатки золотых теней.
Столы внизу, в банкетном зале, ломились. Я и сам проголодался как собака, пока дежурил в своей нише. Закуски, салаты в тарталетках, какие-то хитрые канапе на шпажках — коллективы накинулись на еду так, будто их в этом театре неделю голодом морили. Шум стоял невообразимый: звон вилок, хохот, обсуждение косяков и того, "как те из Краснодара завалили финал".
Лера бродила рядом с набитым ртом, энергично пережёвывая бутерброд.
— Боже... я готова съесть этот стол целиком, вместе с ножками, — прочавкала она, небрежно вытирая майонез с нижней губы. — Ян, передай вон ту тарелку с колбасой, будь человеком.
Передав Лере тарелку, я продолжил грызть тарталетку с сырным салатом, и краем глаз отслеживать каждое движение Ники. Она стояла рядом, сначала неуверенно жуя крошечную канапешку с помидором, а потом, видимо, поняв, что этим желудок не обманешь, потянулась за нормальным бутербродом с ветчиной.
— Ты как? Живая вообще? — спросил я.
— Нормально, — она откусила кусок и чуть прикрыла глаза от удовольствия. — Ноги гудят так, словно я сюда от Воронежа пешком шла, через все горы. Но... я довольна. Кажется, мы всё сделали чисто.
Я посмотрел на неё — уставшая, замученная, но в глазах какой-то правильный огонёк. Девчонки набили животы так, что потом начали ныть в унисон, что переели. Но мне было по кайфу — лучше пусть ноют от сытости, чем у Ники кости будут просвечиваться под кожей. Смотрел, как она дожёвывает очередной бутерброд, запивая его каким-то соком, и чувствовал, что вечер идёт как надо.
~~~
Сразу после девяти началось самое долгожданное — награждение. На сцене устроили настоящий муравейник: от каждого коллектива выгнали по паре-тройке человек для вручения дипломов и медалей. Ника стояла там, в первом ряду, плечом к плечу с Лерой, а я забился в проходе у края сцены, чтобы видеть её профиль.
Ведущий в бабочке начал что-то вдохновлённо вещать про номинации, "дипломантов" каких-то степеней, вклад в культуру… Я ни черта в этой иерархии не смыслил, для меня всё это звучало как белый шум.
Сначала пошли лауреаты. Эльвира, стоявшая в двух шагах от меня, вцепилась в свои списки так, что бумага жалобно захрустела. Видать, статус "лауреата" для неё был делом жизни и смерти, или, по крайней мере, вопросом выживания коллектива.
— Лауреаты второй степени... Коллектив "Северное сияние", младший состав! — рявкнул микрофон, отдаваясь эхом под куполом.
Наши малявки взвизгнули так, что у меня в ушах зазвенело. Эльвира выдохнула — не предел мечтаний, конечно, но серебро в кармане.
Ну, второе место реально круто для мелюзги.
Следом объявили лауреатов первой степени. И… это были не наши. Внутри всё похолодело. Я замер, не дыша. Сердце ухнуло куда-то в кроссовки, оставив в груди противную пустоту.
Если у мелких второе, а у старших не первое — значит, мы вообще пролетели? Пиздец, приехали.
Я посмотрел на Нику — она стояла ровно, не шевелясь, но я видел, как её пальцы судорожно, до белых пятен, сцеплены за спиной. Зал притих. Даже кондиционеры, казалось, перестали гудеть. Ведущий выдержал паузу, которая тянулась целую вечность, нарочито медленно вскрыл главный конверт и заглянул внутрь.
— И высшая награда нашего фестиваля… Гран-при... — он сделал театральный вдох. — Получает старший состав коллектива... "Северное сияние"!
Секунда тишины. Мёртвой, звенящей тишины, в которой я отчётливо слышал только собственный бешеный стук сердца. А потом меня просто прорвало.
— ДА-А-А! — заорал я на весь грёбаный театр, сорвав голос в первую же секунду.
Я вскинул руки, хлопая так, что ладони обожгло, и выдал такой свист, от которого огромные хрустальные люстры наверху, по-моему, реально качнулись.
Они победили! Моя Ника победила!
Зал взорвался криками, девчонки на сцене начали прыгать, визжать и обниматься, превращаясь в один живой клубок. Но Ника… Среди этой толпы, безумного шума и слепящего света софитов она нашла меня глазами за долю секунды. Дёрнулась на мой дикий, хриплый крик, и я увидел на её лице чистое, сумасшедшее счастье. Ника смотрела прямо на меня, сияя ярче всех этих ламп, и в этом взгляде было всё.
~~~
Мы ввалились в номер только к одиннадцати. Сил не было даже разговаривать — день выжал нас досуха. Ника сразу заперлась в душе. Я слышал, как монотонно шумит вода, и невольно усмехнулся, представляя, как она пытается вытравить из волос этот литровый слой лака, который превратил её причёску в бетон.
Вышел на балкон, вдохнул густой ночной воздух, пропитанный солью и магнолиями, и быстро отстучал пацанам в чат, что Ника победила. По факту — коллектив, но для меня это была её личная победа, её триумф. Ответы посыпались моментально: Костян и Витя завалили чат поздравлениями, смайликами с кубками и какими-то диким восторгом.
Услышав, что замок в ванной наконец щёлкнул, я вернулся в комнату, плотно прикрыв балконную дверь. Не хватало ещё, чтоб её после горячего душа продуло.
Ника замерла у комода, медленно прочёсывая влажные пряди. Вид у неё был в край умотанный: плечи поникли, глаза сонные, почти стеклянные от усталости. Я сел на край кровати, подтянул одну ногу к груди и взглянул на телефон.
— Тебя там пацаны поздравляют, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по-будничному. — Весь чат на ушах стоит.
— Спасибо... Ян… — она запнулась, не отрывая взгляда от своего отражения. — А ты… ты не голоден?
Я замер, пытаясь переварить вопрос. Мы же только что в театре чуть ли столы не обгладывали. Хотел уже выдать, что сыт по горло, но вовремя перехватил её взгляд в зеркале. Там было столько неловкости и какого-то детского, затаённого ожидания, что до меня дошло.
— Ник, — мягко усмехнулся, глядя, как она закусила губу. — Ты есть хочешь?
— Нет… не то чтобы очень. Просто… — Она ещё сильнее замялась, опустив голову так низко, что мокрые волосы закрыли лицо. — Там на углу, когда мы к санаторию подъезжали, шаурму круглосуточно продают. Вкусно пахло...
Я буквально загорелся изнутри.
Ника хочет есть! Сама!
Для меня это сейчас было важнее любого золотого кубка и этого их пафосного Гран-при. Главное — чтобы она не таяла на глазах, чтобы эти острые кости на плечах наконец хоть немного скрылись под кожей.
— Пойдём, — я вскочил на ноги, хватая с тумбочки кошелёк. — Давай купим.
— П... Правда? — она вскинула голову, и в глазах мелькнуло удивление, смешанное с робкой радостью. — Уже ведь поздно...
— Ну да, давай, одевайся быстрее. Мне тоже что-то есть захотелось, — соврал я, не моргнув и глазом.
Ника натянула толстовку с капюшоном поверх пижамы, и мы вышли из номера, стараясь не топать по гулкому коридору. До ларька идти было всего ничего, минуты три, не больше. Ночной воздух Сочи, влажный и тяжёлый, смешался с запахом жареного мяса и специй — пахло реально недурно.
Мы подошли к ярко освещённому окошку, которое единственное полыхало в этой сонной тишине улицы. Я прищурился, разглядывая меню.
— Так, котёнок, выбирай, — я невольно понизил голос, чтобы не спугнуть эту ночную тишину. — Какую хочешь?
Она поправила капюшон, бегло просмотрела список и тихо сказала:
— Давай классическую.
— Большую осилишь? — спросил я, искренне надеясь на положительный ответ.
Больше всего на свете мне хотелось накормить её до отвала, чтобы она наелась как следует. Ника замялась, переминаясь с ноги на ногу. То ли стеснялась, то ли реально прикидывала, влезет ли в неё столько, но в итоге покачала головой:
— Нет, Ян. Большую не надо.
— Ладно, тогда две средних, — я повернулся к продавцу-кавказцу, который уже вовсю виртуозно махал ножом над вертелом. — Нам, пожалуйста, две средних классических. Только одну сделайте без лука и помидоров.
Тот коротко кивнул, принимая заказ, а Ника легонько, одними кончиками пальцев, потянула меня за край футболки.
— Ян... а можно ещё картошку? — спросила она совсем тихо, почти шёпотом.
— Конечно можно! — я тут же обернулся к мужику, не давая ей передумать. — И картошку фри среднюю, чесночный соус, и две холодные колы.
Когда я озвучил заказ и посмотрел на Нику, она улыбалась. Не той своей вымученной улыбкой, а какой-то... довольной, что ли. Ей было чертовски приятно, что я запомнил, что она любит, а что нет.
Дождавшись заказ, мы подхватили напитки и пакет, от которого пахло на всю улицу, и почти бегом припустили обратно в санаторий. В номере скинули обувь, побросав кроссовки прямо у порога, и первым делом — в ванную, вымыть руки. Я торопился не меньше Ники, внутри всё зудело от предвкушения этого нашего ночного пира, и от этой странной, почти семейной близости.
Уселись на кровать. Ника забралась с ногами к изголовью, подтянув за спину подушку, а я примостился напротив, на самом краю, чтобы не нависать над ней и не портить момент своей тушей. Разложили еду прямо на покрывале.
Ника выудила свою шаурму из пакета, откусила первый кусок и... зажмурилась. Слышно было, как она тихо замычала от удовольствия. В этот миг она выглядела такой настоящей, живой, что у меня в груди что-то болезненно ёкнуло. Смотрел на неё и чувствовал, что сейчас расплывусь в улыбке, как дебил. Пришлось срочно прятать рожу за своим свёртком и тоже кусать.
Твою мать, реально вкусно. Сочно, мясо прожарено как надо, и соуса не пожалели.
— Спасибо, очень вкусно, — пробормотала Ника, макая картофелину в соус.
— Не за что.
Она сидела, уплетая картошку фри и рассказывая про дурацкие костюмы, свет софитов и то, как Лера едва не сбила её в финале. Я молчал и просто слушал, впитывая каждое её слово. Мне безумно нравилось, когда она вот так болтала — без фильтров, без страха, просто девчонка, которой вкусно. Голос у неё стал каким-то домашним, уютным.
Ника заметила, что я налегаю только на свою шаурму, а к пакету с фри даже не прикоснулся — берег для неё, чтобы точно наелась досыта. Она выбрала самую длинную и золотистую картофелину, щедро макнула её в соус и протянула мне.
— Держи. Ты чего картошку игнорируешь? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.
Я улыбнулся — уже не скрываясь. Осторожно взял картошину из её пальцев и отправил в рот. Чесночный соус ударил по рецепторам, это лучший ужин в моей жизни. Никакие рестораны Красной Поляны и рядом не стояли с этой шаурмой на двоих в полночь.
— Зачётная картошка, — кивнул я, прожевав. — Но ты ешь давай, а то завтра на завтрак кашу дадут, опять грустить будешь.
Ника усмехнулась, и этот звук был лучше любой музыки. Мы продолжили наш "банкет" в тишине сочинской ночи, нарушаемой только шуршанием фольги и редким гулом машин за окном.
~~~
Я вкатил этот грёбаный чемодан в прихожую и просто рухнул на пуфик, чуть не раздавив его своим весом. Хорошо, хоть мешки с костюмами Эльвира забрала сразу по приезду, и не пришлось ещё и их тащить домой. В голове до сих пор стучали колеса поезда — сутки в плацкарте то ещё удовольствие, особенно когда пытаешься не спускать глаз с Ники, пока она спит.
Плечи ломило так, что хотелось выть. Я стянул кроссовки, отшвырнув их в сторону, и потёр лицо шершавыми ладонями. Мы наконец-то дома. Только "домом" это место называть не хотелось — стены словно сразу начали сужаться.
Ника поставила мой рюкзак на пол — так аккуратно, будто там не дешёвые шмотки с рынка, а драгоценности. Начала медленно стягивать куртку, движения были какими-то заторможенными. Я смотрел на её спину, на эти тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и чувствовал, как внутри всё сжимается от тупой, бессильной нежности.
— Устала? — спросил хриплым от недосыпа голосом.
Она обернулась. Взгляд быстрый, оценивающий, словно сканировала меня: "В каком состоянии Ян? Он злой? Устал? Можно ли расслабиться или надо продолжать играть роль идеальной жены?". От этой её привычки подстраиваться под меня, просто выворачивало.
— Немного, — она выдавила улыбку. — Но зато Гран-при наш.
Видел, как Ника хочет подойти ближе, как инстинктивно ищет безопасности рядом со мной. Но при этом её тело всё равно оставалось напряженным, как натянутая струна — тронешь, и лопнет. Она верила, что не боится меня, я это видел. Но я так же видел, как она вздрагивает и замирает, если я чуть резче меняю позу. Стокгольмский синдром в чистом виде — она тянется к руке, которая её держит, просто потому что больше тянуться не к кому. Сочи был прекрасной сказкой, но у сказки всегда есть конец.
— Да, это было круто, не зря съездили, — я поднялся, чувствуя, как хрустят позвонки. — Но лафа закончилась. Завтра хоть и пятница, но надо переться в школу. Да и мне на смену вечером. Ты как, осилишь завтрашний день?
— Да, — тихо произнесла Ника, вешая куртку на крючок и тщательно разглаживая складку. — Тем более Эльвира сказала, завтра репетиции не будет. Так что я дома буду...
— Хорошо, тебе надо отдохнуть, — произнёс, закатывая чемодан в спальню. — Но всё равно, если решишь куда-то выйти... просто напиши, чтобы я не волновался.
Я старался, чтобы это не звучало как "отчитайся мне". Из кожи вон лез, чтобы она поняла: двери не заперты, ты не в клетке, можешь идти куда хочешь. Просто… просто дай мне знать, что ты жива.
Ника ничего не ответила, только кивнула, глядя в пол. В этой тишине я кожей чувствовал, как наш короткий отпуск закончился, и теперь нам обоим снова нужно учиться дышать рядом друг с другом. Ника застыла в дверях комнаты, переминаясь с ноги на ногу.
— Ян… а где мне переодеться?
Я замер. Мой мозг, и без того не особо шустрый, а сейчас окончательно превратившийся в кашу от недосыпа, на секунду завис.
В смысле, где?
Но потом дошло. В Сочи я убедил Нику не таскаться с ворохом шмоток в туалет, а нормально переодеваться в номере. Сам тогда сидел в ванной, пока она шуршала тканью. И вот теперь Ника стояла и ждала команды. Снова этот взгляд: "Как мне поступить, чтобы тебе было удобно?".
— А где тебе хочется? Можешь в ванной, или здесь, — мягко сказал я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком тяжело. — Выбирай, где тебе самой спокойнее?
Ника опустила глаза на свои пальцы, будто пыталась рассмотреть на них ответ.
— В комнате, — едва слышно выдохнула.
— Принято, — коротко кивнул, не делая лишних движений. — Я пойду пока на кухню. Не торопись, я не зайду.
Я вышел и прикрыл за собой дверь. Не захлопнул, а именно прикрыл — мягко, до щелчка, чтобы звук не ударил ей по ушам и не заставил вздрогнуть. Оказавшись в коридоре, я привалился лбом к холодной стене и закрыл глаза, сжимая кулаки до хруста.
Сука, почему так сложно?
Чувствовал себя дрессировщиком, который боится дышать рядом с раненым зверем, только этот зверь — единственное, что мне дорого в этом грёбаном мире.
~~~
В школе ничего не изменилось за ту неделю, что нас не было, разве что пыли на подоконниках прибавилось. На нас продолжали пялиться, но уже как-то лениво, будто на пережёванную жвачку под партой. Сенсация с "изнасилованием" и нашей свадьбой понемногу выдохлась, теперь мы были просто местными фриками, от которых на всякий случай держались подальше. Я шёл рядом с Никой, стараясь не задевать её плечом в узком коридоре, но держась достаточно близко, чтобы любой урод понимал: дистанция платная, и оплата будет зубами.
Почти дошли, когда нарисовался он. Самойлов. Холеный, блять, как кот с выставки. Выплыл из-за угла, весь такой правильный: светлые патлы, голубые глаза, хоть сейчас на обложку журнала для мажоров. Преградил нам путь у самого кабинета истории. Спокойный такой, аж тошно. На меня ноль внимания, точно я предмет мебели или деталь интерьера. Весь взгляд только на Нику, с этой его фирменной "искренней" заботой.
— Ник, постой, — голос тихий, вкрадчивый. — Я просто хотел сказать... Прости меня. Я повёл себя как дурак тогда. Правда. Мне не стоило тебя оставлять одну во всём этом. У тебя всё хорошо?
Я стоял, скрестив руки на груди, и чувствовал, как внутри закипает злость, от которой сводило челюсть.
Как дурак? Да нет, дружок, ты вёл себя как последний ублюдок. Просто хотел залезть к ней в трусы, а когда понял, что за это придётся воевать с её отцом и огребать по-взрослому, поджал хвост и свалил в туман.
Ника замерла, опустив голову, плечи чуть сжались — её привычная броня. Она молчала, только пальцы на лямке рюкзака побелели от напряжения. Она пыталась переварить это "прости". Месяц прошёл, но для неё словно вечность. Ника же реально любила этого дегенерата, пока мир не рухнул.
— Всё нормально, Тим, — едва слышно выдавила она, не поднимая глаз.
— Я рад, что ты в порядке, — Тим улыбнулся так приторно, что у меня скулы свело. — Если что-то нужно будет просто позвони.
Он кивнул ей и прошёл мимо, даже не задев меня взглядом. Мы двинулись дальше по коридору, и тишина между нами стала какой-то колючей. Я косился на Нику — она шла на автопилоте, глядя в никуда, будто у неё внутри выключили свет.
Она его любила. Она и сейчас, небось, смотрит на его светлый затылок и думает, что всё могло быть иначе, если бы он не оказался трусом.
— Странный он какой-то, — буркнул я, когда мы отошли подальше. — Слишком гладко стелет.
Ника ничего не ответила, только ещё сильнее втянула голову в плечи. Такие, как Самойлов, просто так просить прощения не приходят. У него на роже было написано, что он что-то задумал. Или просто решил, что теперь, когда за Нику "заплачено" моим сроком в ИВС и штампом в паспорте, она стала доступнее.
Весь день она была не здесь. Ника и так ходила как привидение, а после этой встречи с Самойловым вообще будто выключилась. Я шёл на полшага позади, охраняя её тишину, и чувствовал, как внутри ворочается тяжёлое, склизкое чувство. Ревность? Наверное. Но больше — злость на то, как легко этот подонок снова влез ей в голову одним "прости".
Дойдя до подъезда, я остановился. Ника замерла, глядя на металл двери так, будто он мог выдать ей ответы на все вопросы. Она даже ключ из кармана не доставала, просто застыла.
— Ник, — тихо позвал я. — Ты в порядке? Весь день сама не своя.
Она подняла на меня взгляд, и в глазах у неё была такая тоска, что мне захотелось ударить соседнюю стену.
— Всё хорошо, Ян. Просто задумалась, что... — Она осеклась, посмотрела на свои руки, потом на дверь. — Ничего, прости.
Она не договорила, но мне и не надо было быть грёбаным экстрасенсом. Я и так всё понял. В воздухе между нами повисло это непроизнесённое "если бы".
Если бы этот светловолосый ублюдок не зассал тогда, если бы он, а не я, предложил Нике пожениться. Сейчас она бы не ютилась со мной в этой конуре, не дрожала от каждого шороха и не ждала удара. Жила бы в его особняке, ела с золота, и носила шмотки, которые стоят как моя почка, и самое главное Ника спала бы с ним по любви, а не потому, что это единственный способ спастись от сорокалетнего маньяка.
У неё было бы будущее. Светлое, понятное, богатое. А со мной что? ИВС, унизительный осмотр, клеймо "изнасилованной" и нищий муж с разбитыми костяшками. Я для неё — напоминание о самом паршивом времени в жизни.
Я ничего не сказал. А че тут скажешь? "Не думай об этом"? Ага, щас. Я не мог запретить ей мечтать о нормальной жизни. Нет, учитывая, в каком она сейчас состоянии, я бы мог прикрикнуть, надавить, заставить её "вернуться в реальность", но... сука, я не буду ломать ей ещё и мысли.
— Понял, — выдохнул я, отводя глаза, потому что смотреть на неё было больно. — Заходи домой. Я напишу, когда закончу смену.
Пошёл к остановки, и достав смятую пачку, чиркнул зажигалкой. Руки не дрожали — они просто задеревенели, как и всё внутри. Смотрел на трещины на асфальте и понимал: я могу убить за неё, могу сдохнуть за неё, но я никогда не стану для Ники тем "прекрасным принцем", о котором она, походу, всё ещё мечтает по ночам.
Тим струсил, предал Нику в самый важный момент. Но в её голове он всё равно остался тем, с кем всё было правильно и красиво. А я? Я просто тот, кто подобрал осколки и склеил их как умел — криво и с кровью.
~~~
В бытовке стоял привычный кумар от сигарет и гул работающего обогревателя. Едва я переступил порог, как Костя, сидевший на лавке и туго затягивающий шнурки на тяжёлых ботинках, вскинул голову.
— Опа! Явился, курортник! — он оскалился, вскинув разбитую бровь. — Ну чё, живой? Армяне на рынке не побили?
— Здорово, Ян, — Витя подошёл, широко улыбаясь, и хлопнув по спине, крепко обнял. — С возвращением в наше родное болото. Без тебя тут совсем тоска была.
Было видно, что пацаны реально выдохнули, увидев меня вполне живым. Ну или им надоело одним пахать пока я на солнце грелся.
— Здорово, пацаны, — еле выдохнул, когда Никита с размаху вжал меня в себя.
— Номер-то хоть нормальный подогнали? Или в подвале у Ашота жил? — Костя заржал, толкая Витю в бок.
— Охуенный был номер. Третий этаж, огромная кровать, душ человеческий. Нате, — я залез в сумку и выудил оттуда увесистый свёрток, перемотанный плёнкой. — Чурчхела настоящая, еле допёр, чтоб не сожрать по дороге.
Пацаны тут же оживились, начав дербанить свёрток. Помещение наполнилось запахом виноградного сока и орехов.
Я рассказывал, как было красиво, как море шумело за окном, но внутри всё сжималось от липкого, едкого стыда. Вспомнил те двадцать две тысячи, которые Ника доплатила за мой "билет в сказку", и захотелось под землю провалиться.
— Красава, Ян, — Никита внимательно посмотрел на меня, перестав жевать. — Ника-то как?
В бытовке сразу стало тише. Костя и Витя перестали ржать, даже чурчхела в горло больше не лезла.
— Тяжело ей, — выдохнул, глядя в потолок, на пятна сырости. — Шугается всего, даже меня периодически. В Сочи вроде чуть оттаяла, а вернулись, и опять всё по новой. Глючит её, половину времени словно не здесь.
— Пиздец, конечно, — глухо произнёс Костян. — Я-то думал, съездите, развеетесь, и всё… Ну, типа, заживёт.
— Такое просто не проходит, Костян, — подал голос Витя, сворачивая пустой пакет из-под чурчхелы. — Там же не только испуг, её по всем кругам ада протащили. Ян, ты это… держись. Главное, что ты рядом, а остальное — не так страшно.
— Ладно, погнали, Вить, — Костя хлопнул друга по плечу, когда молчание затянулось. — Нам ещё цемент разводить.
— Догоняйте, — крикнул Витя, выходя на улицу.
Дверь за ними хлопнула, и в бытовке стало непривычно тихо. Только Никита всё так же сидел напротив, сверля меня своим тяжёлым, понимающим взглядом. Он всегда видел глубже остальных, и я знал — сейчас начнётся тот самый разговор, от которого мне не отвертеться.
— Выкладывай, — негромко сказал Никита, когда шаги пацанов стихли. — Вижу же, что тебя кроет не только из-за её страха. Что случилось?
Горло перехватило, словно я наглотался битого стекла. Вспоминать ту сцену в номере было физически больно, до тошноты.
— Поругались мы там, — выдавил, глядя в грязное окно. — Я мудака включил. Закрылся на балконе, курил, молчал… Ну, типа характер показывал, я же такой весь из себя гордый. А она…
Я запнулся. Перед глазами снова встала Ника на коленях. Этот ледяной кафель, её трясущиеся плечи и голос, в котором жизни осталось на донышке.
— Она на колени упала, Никит. Прямо там, на балконе, у моих ног. Рыдала, задыхаясь… Сказала: "Ударь меня, наори... Сделай что угодно, только не молчи!". Представляешь? Она так до усрачки боялась моей тишины, что готова была на что угодно, лишь бы я не игнорил её.
Я замолчал, чувствуя, как кулаки сами сжимаются. Никита тоже молчал, но на скулах у него заиграли желваки.
— Я потом пол ночи в инете торчал, — продолжил уже тише, срываясь на хрип. — Оказывается у неё ПТСР. Полный набор, сука. Триггеры, флэшбеки… В видосах говорят: нельзя резко дёргаться, нельзя голос повышать, надо давать ей выбор. Я теперь, как дебил, каждое слово фильтрую. Спрашиваю: "Что тебе принести из еды?", "Как мне тебе помочь?". Предлагаю варианты, пытаюсь вернуть ей контроль над собственной жизнью. Я словно по минному полю хожу. Один неверный шаг — и она снова провалится в этот ужас.
Вчера этой миной был мой громкий чих, от которого Ника едва из кожи не выпрыгнула, а сегодня — просто тень в подъезде, заставившая её замереть.
— И постоянно этот её взгляд... Она и раньше боялась меня разозлить, а теперь — это уже пиздец. Она смотрит на меня как на хозяина, который может либо помиловать, либо добить. Пытается считать, в каком я настроении, как ей лучше отвечать на мои вопросы и можно ли вообще открыть рот, чтобы не схлопотать. Она не живёт. Она выживает рядом со мной.
Никита молча выслушал, не перебивая, только желваки на его лице ходили ходуном. Протянув руку, он крепко сжал моё плечо.
— Слушай, Ян, ты на себя лишнего не вешай, — негромко, но твёрдо произнёс друг. — Ты не психолог, ты пацан, который вытащил её из петли. То, что ты вообще об этом думаешь, что фильтруешь базар и ищешь подходы — это уже больше, чем сделал бы любой на твоём месте. Ей нужно время, просто будь рядом.
— Времени у нас как раз и нет, Никит, —я криво усмехнулся, глядя на свои руки. — Сегодня в школе Тим нарисовался. Принц на белом коне, блять.
— Этому чего ещё надо? — напрягся Никита.
— Прощения пришёл просить, — выплюнул я. — Сказал, что вёл себя как дурак, предлагал "если что" звонить. Стоял такой весь правильный, светился... А я смотрел на Нику и видел, как её корёжит. Она же его любила, и сейчас, когда я для неё — ходячий триггер и напоминание, этот урод выглядит как "безопасное прошлое". Я не знаю, что делать, Никит.
— Слушай, Ян, — Никита тяжело вздохнул, потирая переносицу испачканными в пыли пальцами. — Главное — не лезь к нему с кулаками, ещё один привод в полицию Ника точно не выдержит, да и тебя из школы выкинут. Самойлов пиздобол, он опять сольётся, как только что-то произойдёт. А ты — нет. Ника это поймёт... рано или поздно.
— Надеюсь, — буркнул я, поднимаясь с лавки. — Ладно, пошли, а то пацаны нас самих на цемент пустят.
~~~
Рабочий день тянулся как резина. Каждая минута на лесах, каждый поднятый блок отдавались в спине тупой болью. Мышцы гудели, пот заливал глаза, но это было даже в кайф — физическая боль хоть немного глушила ту, что сидела внутри.
Около шести мы присели на перекур. Костя, заляпанный цементом по самые брови, шумно выдохнул и похлопал себя по пустому животу.
— Бля, мужики, я сейчас коня сожру. Бабушка утром передачку прислала, — он мечтательно затянулся сигаретой. — Голубцы, с подливкой такой густой... Домашние, горячие ещё были, когда забирал.
Витя только кивнул, не открывая глаз, прислонившись затылком к холодной стене.
— Да хоть макароны пустые, Костян. Лишь бы горячее было, — прохрипел он, не шевелясь.
У меня в животе тоже заурчало так, что, по-моему, даже Некит услышал. Я тяжело выдохнул, глядя на темнеющие небо. Сука, вечер обещал быть долгим. Домой приду в полвосьмого, и вместо того, чтобы упасть на кровать, придётся тащиться к плите. Вчера забил на всё, из Сочи только вернулись, готовить не хотелось.
Я достал телефон. Экран был в мелкой пыли, и пришлось вытереть его об колено. Нашёл нужный контакт, но пальцы замерли над кнопкой. Стоит ли её напрягать? Ника весь день после встречи с Тимом сама не своя, а вдруг опять подумает, что это приказ, что требую обслуживания?
Давай, рискни. Я же устал, блять. Имею право попросить жену об одном ужине или нет?
Я:
"Ник, я сегодня на смене до семи, дико выдохся. Можешь, пожалуйста, что-нибудь на ужин сообразить, если не сложно? Буду дома около 19:30."
17:58
Нажал "отправить" и уставился на экран. Сердце почему-то заколотилось, как перед прыжком в воду, а во рту пересохло. Сидел и смотрел на эти дебильные серые галочки, пока они не стали синими.
Котёнок:
"Хорошо."
18:01
Коротко, по делу, без смайликов. Я убрал телефон в карман и глубоко затянулся, выпуская дым. С одной стороны отпустило, ужин будет, с другой — внутри опять шевельнулось это липкое чувство: а она приготовит потому, что хочет помочь, или потому что боится, что если я приду в пустой дом, то начну орать?
Я представил, как она сейчас, бледная и напуганная, мечется по нашей маленькой кухне, судорожно соображая, что бы такое приготовить, лишь бы "хозяин" остался доволен. От этой мысли стало тошно. Хотелось написать: "Отбой, забей, я сам приготовлю", но палец не поднялся. Я просто сидел, слушал мат рабочих этажом выше и понимал, что наш брак — это бесконечная попытка не напугать друг друга до смерти.
— Че, Ян, жена встретит с борщом? — Костя толкнул меня в плечо, заметив, что я немного завис, глядя в одну точку на куче арматуры.
— Посмотрим, — буркнул я, туша бычок о землю. — Пошли, пацаны, час остался. Добиваем этот пролёт и по домам.
Весь последний час работы я думал только о том, как открою дверь и чем будет пахнуть в квартире. И больше всего я боялся увидеть в глазах Ники этот грёбаный вопрос: "Я всё правильно сделала? Ты доволен?".
Я заскочил в автобус в последнюю секунду — повезло, не пришлось куковать на остановке лишние двадцать минут. Так что дома был уже в начале восьмого. Дверь открыл тихо, стараясь не скрежетать старым замком, но сразу, ещё с порога, подал голос:
— Ник, я дома!
Крикнул погромче, но мягко, чтобы она, не дай бог, не подпрыгнула на кухне с ножом в руках. Уже привык обозначать своё присутствие заранее. Ника высунулась из-за косяка — бледная, волосы затянуты в хвост, пара прядей выбилась.
— Ян?... Ещё пару минут, и всё будет готово, — как-то суетливо ответила.
— Без проблем, я как раз в душ, — скинул куртку, и быстро скрылся в ванной.
Смывать с себя стройку — это отдельный кайф. Пыль, бетонная крошка, запах пота и мазута — всё это улетало в слив вместе с горячей водой. Я тёр кожу мочалкой до красноты, будто пытался содрать с себя не только грязь, но и этот липкий страх облажаться перед собственной женой.
Лишь бы не накосячить. Лишь бы не спугнуть этой своей просьбой.
Стоял под струями воды, прислонившись лбом к холодному кафелю, и молился всем богам, чтобы этот ужин не превратился в очередную сцену из её кошмаров.
Выходя из ванной с влажной головой, накинул чистую футболку. Зашёл на кухню, и замер. Запах стоял такой, что желудок предательски скрутило. Я-то, грешным делом, думал: ну, сообразит пару бутербродов с колбасой, чаем запьём и ладно. Всё-таки она в жизни ничего сложнее гренок не готовила. А тут...
На нашем старом квадратном столе стояли две дымящиеся тарелки. Макароны, густо перемешанные с обжаренным фаршем, морковкой, и совсем немного мелко нарезанного лука. А рядом — целая миска салата: свежая капуста, тонко нашинкованная с морковью.
— Ник... ты сама приготовила? — сев, я посмотрел на неё снизу вверх, боясь спугнуть этот момент. — Я думал, мы чаю попьём с хлебом и всё.
— Я в интернете нашла... рецепт, — она запнулась, глядя куда-то мне в район плеча. — Подумала, что сварить макароны и пожарить фарш у меня получится. Тебе... нравится?
— Офигенно, Ник, — я зачерпнул полную вилку. — Очень вкусно, серьёзно. Я на стройке о таком даже не мечтал.
Мы начали есть. Я видел, как она украдкой, почти не дыша, следит за каждым моим движением. Ждёт вердикта, ждёт, когда я скажу, что "хозяин доволен". От этого её покорного ожидания внутри опять заскребло.
— Спасибо тебе огромное, — посмотрел ей прямо в глаза, стараясь, чтобы взгляд был максимально тёплым. — Ник, послушай. То, что я днём написал... это реально была просто просьба, потому что я выдохся как собака. Но если бы ты ничего не сделала, если бы просто лежала и отдыхала — я бы и слова не сказал. Сам бы пришёл и что-нибудь придумал.
Она кивнула, но в глазах всё равно осталось это робкое удивление, смешанное с недоверием.
— Я просто хотела... — она замолчала, ковыряя вилкой в тарелке. — Хотела, чтобы тебе было хорошо. Ты ведь для меня столько делаешь.
Я почувствовал, как в горле встал ком. Она хотела "отплатить". Для неё забота — это валюта, которой она покупает себе право на безопасность и тишину в доме. Но тот факт, что она сама полезла в интернет, сама решила, что сможет — это был маленький шаг к той Нике, которая когда-то умела принимать решения.
Доев, я отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. В животе наконец-то перестало урчать, но в голове ясности не прибавилось. Ника сидела напротив, тихая, как тень, я видел, что она хочет что-то сказать, но боится сломать ту хрупкую тишину, которая установилась за ужином.
— Ян... — она подняла глаза, и я замер, стараясь даже не дышать громко. — Ты очень сильно устал?
Я уже открыл рот, чтобы выдать привычное: "Да пиздец, Ник, тело отваливается", но вовремя прикусил язык. Если я сейчас скажу "да", она снова залезет в свою раковину, решит, что обуза, из-за которой я гну спину на стройке, и ничего не скажет.
— Ну, не смертельно, — я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Жить буду. А что? Если надо что-то сделать по дому, давай на завтра отложим, ладно? Сегодня я мечтаю только до кровати доползти.
— Нет-нет, я не про это, — она качнула головой, и пара прядей упали ей на лицо. — Я… я хотела поговорить.
У меня внутри всё похолодело. Сразу вспомнил Самойлова, его приторную рожу в школьном коридоре и то, как Ника сегодня весь день была "не здесь". Сердце застучало где-то в горле. Сейчас начнётся: "Ян, я ошиблась, я хочу к нему". Сжал зубы так, что челюсть свело, но кивнул:
— Говори, я слушаю.
Ника замялась, подбирая слова. Было видно, как ей тяжело это даётся, как она боится, что я сейчас рявкну или засмею её.
— В общем… я не хочу сидеть у тебя на шее. Ты вкалываешь на стройке, приходишь никакой, а я… я просто дома. Я так не могу, Ян... Я хочу на работу устроиться.
Я, честно, прифигел. Смотрел на неё и пытался представить Нику — домашнюю девочку из элитного района, на какой-нибудь работе. Но вслух, конечно, ничего такого не выдал. Не хватало ещё её сейчас принизить.
— На работу? — кашлянул я, пытаясь скрыть шок. — Ты уже присмотрела что-то?
Ника кивнула, и быстро разблокировав свой телефон, осторожно пододвинула его по столу ко мне. Рука её едва заметно дрожала. Я глянул на экран, там была открыта страница с вакансией.
— Цветочный магазин? — пробежал глазами по тексту, выхватывая главное.
Магазинчик в двадцати минутах от нашего дома. Зарплата — смех один, тысяча сто рублей за смену. Восемь часов на ногах, флористика, упаковка, вся эта хрень. График по выходным: с восьми утра до четырёх дня. Деньги — полная хуйня, но для неё это, походу, был шанс почувствовать себя живой.
— Хорошо, — вернул ей телефон, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть эту внезапную решимость в её глазах.
Она посмотрела на меня почти умоляюще. В глазах — такая надежда, будто я судья, который сейчас решит её судьбу.
— Ян… а я правда могу? — голос у неё дрогнул, стал совсем тонким. — Ты не против?
Я вздохнул, глядя в сторону, на облупившуюся краску на подоконнике.
Сука, она до сих пор спрашивает разрешения, как у хозяина. Будто я могу запретить ей дышать или выходить на улицу.
— Ник, ты — свободный человек, — я специально выделил эти слова. — Если ты хочешь там работать — иди. Я только за. Главное, чтоб тебе самой было в кайф.
Она заметно расслабилась. Плечи чуть опустились, и она даже слабо улыбнулась — впервые за вечер.
— Спасибо, Ян. Я тогда завтра позвоню… узнаю всё, — она быстро притянула телефон к себе, словно боясь, что я передумаю.
~~~
В субботу ввалился в квартиру, когда за окном уже стемнело. День выдался паршивым: сапоги в бетонной каше, плечо ноет так, что искры из глаз — Костя сегодня накосячил с арматурой, пришлось вдвоём с Никитой переделывать, пока этот придурок материл прораба на весь объект.
Ника стояла у окна в кухне, сцепив пальцы на подоконнике. Она явно ждала меня, прислушиваясь к каждому шороху в подъезде.
— Привет, — выдохнул я, снимая грязные ботинки. — Ну как? Звонила?
Я остановился у двери, не проходя вглубь, чтобы не пугать её своим злым и замученным видом после смены.
— Да, — Ника обернулась, в глазах какой-то лихорадочный блеск, пальцы судорожно теребят край рукава растянутой кофты. — Я позвонила. Хозяйка... её зовут Елена Викторовна, по разговору была... нормальной. Не орала.
Не орала.
Сука, у неё планка нормальности — чтобы на неё просто не орали. Чтобы не мешали с грязью с первых секунд разговора. Внутри всё заскрипело от ярости. Но я только кивнул, изображая спокойствие:
— И что она сказала?
— Она позвала меня завтра, к девяти утра на собеседование... и сразу на пробную смену, если всё нормально будет.
Ника сделала полшага ко мне, и тут же осеклась. Но я видел — её буквально подбрасывало изнутри от адреналина. Она хотела эту работу. Не из-за этих несчастных копеек, а чтобы просто выйти из квартиры. Она хотела зацепиться за нормальную жизнь.
— Это круто, Ник. Реально круто, — спокойно войдя в кухню, я заставил себя улыбнуться. — Завтра у меня смена, но я могу тебя провести, если хочешь. Там магазин этот... по пути почти.
Она посмотрела на меня так, будто я предложил её не до магазина провести, а на Луну слетать. Взгляд метнулся к моим рукам, потом снова в лицо.
— Спасибо... — она опустила голову, пряча слабую улыбку за волосами.
~~~
Английский тянулся как резина. В классе стоял этот специфический школьный гул — шёпот, скрип стульев, запах мела. Я лежал щекой на руках, вытянутых на парте, и смотрел в одну точку, стараясь не уснуть прямо на учебнике. В башке крутилось вчерашнее.
Ника светилась. Елена Викторовна оказалась нормальной тёткой, и поставила Нику на сборку и заказы. Ника вчера весь вечер рассказывала про какие-то секаторы, стебли и ленты. Я слушал, кивал и чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Если ей там будет спокойно, если там пахнет цветами, а не гарью и страхом — пусть работает. Лишь бы жила и поменьше вспоминала про всё остальное.
Звонок ударил по ушам, вырывая из мыслей. Следующий — тоже английский, так что народ не подорвался, просто начали поворачиваться и ржать громче. Я не шевелился. Тело после вчерашней смены гудело так, что хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон.
— Ник, отойдём?
Голос Самойлова я узнал бы из тысячи. Приторный, уверенный, как будто ничего не случилось. Как будто это не он слился, когда жизнь Ники пошла по пизде. Я не поднял головы, лишь перевёл взгляд на Нику, но мышцы спины мгновенно окаменели. Сто восемьдесят пять сантиметров холеного дерьма стояли прямо за моей спиной. Ника замерла, смотрела на него, как кролик на удава.
— Ну, Ник, — Тим привычным жестом поправил волосы. — Я же извинился. Пожалуйста, буквально на два слова.
И она встала. Медленно, неуверенно, но встала. Они отошли к противоположной от окон стене, подальше от лишних ушей. Я медленно повернул голову, ложась на другой бок. Взгляд зафиксировался на них, а зубы сжались до хруста.
Тим что-то втирал ей, активно жестикулировал, строил из себя героя-страдальца. Ника молчала, опустив голову, но я видел её лицо. Она таяла. Сука, она реально таяла от его внимания, от этого привычного лоска, в котором она выросла. Внутри всё сжалось черной, жгучей завистью и злостью. Я для неё — щит, слова подбираю, чтобы она не вздрагивала, ночами не сплю. А этот... просто пришёл, поулыбался, и она уже "там", в их общем прошлом. Ника его любила, и походу всё ещё не отпустила. Даже предательство можно простить, если оно упаковано в красивую обёртку и голубые глазки...
Блять, как же больно понимать, что ты можешь спасти её тело, но её сердце всё равно тянется к тому, кто его разбил.
Алиса, сидевшая через ряд, с нескрываемым интересом наблюдала за этой драмой, переводя взгляд с меня на них. Она буквально затаила дыхание, ждала, когда я сорвусь. Весь класс ждал, когда я начну крушить мебель и впечатывать Самойлова в доску. Но я только сильнее вжался лицом в свои руки. Если Ника хочет верить в сказку с этим предателем — я не имею права вырывать её из этой иллюзии силой. Даже если эта иллюзия в итоге её добьёт.
— Ян… — раздался тихий голос рыжей где-то сбоку. — Ты чего, уснул?
Я не ответил, просто считал секунды до звонка, надеясь, что мои нервы не лопнут раньше, чем Тим отвалит от моей жены.
Всю перемену они простояли там, о чем-то шепчась, а в конце этот гад достал из сумки плитку шоколада. Дорогой, наверное, в золотистой обёртке, и протянул Нике.
Самойлов вальяжно пошёл на своё место, сияя как начищенный пятак и даже не оглянулся. Ника села рядом, дыхание у неё было сбитым, пальцы слегка дрожали, когда она надрывала упаковку, и шорох фольги казался мне оглушительным.
— Будешь? — она отломила кусочек и протянула мне.
Я посмотрел на эту плитку, на её тонкие пальцы. В носу зачесалось от сладкого запаха. От него несло Самойловым, его дешёвыми подачками, и фальшивым "прости". Меня чуть не вывернуло прямо на учебник.
— Нет, — отрезал я, не меняя позы. — Не хочу.
Ника даже не заметила, как я посмотрел на этот кусок шоколада. Она просто закинула дольку в рот, чуть прикрыв глаза. Ей было вкусно, а мне казалось, что я сейчас партой стену проломаю вместе с этим грёбаным "принцем".
~~~
Понедельник догорал медленно. Домой я вернулся раньше обычного, чувствуя, как бетонная пыль скрипит на зубах, а в голове до сих пор звучит этот бесконечный школьный гул и шорох шоколадной обёртки Самойлова. Казалось, этот запах преследует меня даже в собственной прихожей.
— Ян? Ты рано сегодня, — Ника выглянула из комнаты.
Голос спокойный, но глаза... в них всё ещё горел тот дурацкий огонёк после общения с этим козлом. Будто он ей дозу вколол этим своим шоколадом.
— Да, закончили пораньше. Устала? — спросил, стягивая куртку.
— Нет. Ян, мы... посмотрим сегодня "Импровизаторов"? Помнишь, ты обещал? — она умоляюще смотрела на меня, снизу вверх, как ребёнок, который боится, что праздник отменят.
Я кивнул, чувствуя, как внутри невольно теплеет. Ради этого взгляда я готов был смотреть хоть балет.
Через полчаса уже лежал на кровати, вытянувшись во весь рост. Спина наконец-то расслабилась, позвонки благодарно хрустнули. Я настраивал телик, листая выпуски, а Ника устроилась рядом. Как обычно — в самом углу, поближе к окну, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Она была похожа на маленького зверька, который вроде и доверяет, но на всякий случай держит путь к отступлению открытым.
Экран мигнул, выбирая нужный эпизод, и в этот момент на кровати между ними завибрировал её телефон. Резко, противно, нарушая тишину своим дребезжанием.
Ника вздрогнула, и перевела взгляд на мобильный. Я увидел, как её лицо в секунду изменилось. Весь свет погас, сменившись чем-то лихорадочным, испуганным и виноватым. Она схватила телефон так быстро, будто он мог прожечь матрас.
— Я... я сейчас, — пробормотала она, даже не глядя на меня.
Ника почти вылетела с кровати. Шорох босых ног по полу, скрип двери в коридор — и тишина, которая ударила по ушам сильнее любого взрыва.
Я остался лежать, глядя в потолок, где дрожали синие блики от телевизора. Мне не нужно было заглядывать в её телефон, я и так знал, чья фамилия там высветилась. У Ники на лице всё было написано — та самая надежда, которую в ней вызывал только Самойлов. Та надежда, которую я, как бы ни старался, не мог ей дать.
Злости не было. Была только тупая, тягучая боль где-то под рёбрами, словно туда забили ржавый гвоздь. Кто я такой, чтобы злиться? Я из нищей семьи, пацан со стройки, который волею случая оказался её "мужем". У меня нет на неё прав. Я не могу запретить ей любить этого придурка, даже если эта любовь для неё — как яд.
Больше всего меня пугало другое, я же видел Тима сегодня в школе. Видел, как он паясничал, как протягивал этот шоколад... Он не изменился. Всё тот же эгоистичный выродок её. И сейчас он делал это снова — вползал в её жизнь, когда она только-только начала дышать. Он разобьёт ей сердце во второй раз. А собирать осколки опять придётся мне, если в этот раз хоть что-то останется.
Я прикрыл глаза, слушая негромкий стук ногтей по экрану из коридора. Сраные "Импровизаторы" продолжали светиться на экране, но мне было уже не до смеха. Атмосфера "уютного вечера" сдохла, так и не начавшись.
~~~
Утро пахло лаком для волос и переменами, от которых у меня сводило челюсть. Ника крутилась у зеркала в спальне уже минут пятнадцать. Обычно она натягивала первую попавшуюся толстовку, прячась в ней, как в панцире, и мы выходили. Но сегодня всё было иначе.
Холод за окном сыграл ей на руку — огромные худи и свободные штаны теперь смотрелись уместно, а не как попытка исчезнуть. Она поправляла волосы, перекладывала пряди с одного плеча на другое, а экран её телефона, то и дело вспыхивал на тумбочке. Каждую блядскую минуту. Беззвучный режим, но вибрация от уведомлений била по моим нервам, как разряды тока.
Ника замирала, губы чуть трогала улыбка, и она тут же хваталась за мобильный. В этот момент её глаза светились так, как не светились даже в Сочи. Там была спокойная радость, а здесь — лихорадка, запретный кайф.
Я стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и медленно цедил остывший кофе. Внутри всё клокотало, как в неисправном котле. Один мой рык, одно жёсткое "Удали его номер", и она бы сделала это прямо сейчас, без вопросов. Если бы я гаркнул, она бы подчинилась, просто чтобы не злить "хозяина".
Но я сжимал зубы так, что эмаль едва не крошилась. Я не стану таким, как они, не буду ломать её об колено, даже если это единственный способ уберечь её от Самойлова. Если стану сейчас запрещать, буду очередным надзирателем, ещё одной клеткой, только поменьше. А я хотел… сука, я хотел, чтобы она сама поняла.
— Ник, опоздаем, — сказал ровно, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни грамма той желчи, что разлилась в груди.
— Да, Ян, иду! Уже иду, — она быстро засунула телефон в карман, словно прятала украденную драгоценность, бросила последний взгляд в зеркало и виновато улыбнулась мне. — Прости.
— Бывает, — буркнул я, ставя пустую кружку в раковину и стараясь не смотреть на её сияющее лицо.
Мы вышли на улицу. Воронеж встретил колючим ветром и серым, свинцовым небом, которое давило на плечи не хуже бетонных плит. Я шёл на полшага позади, как цепной пёс, привычно сканируя прохожих. А Ника продолжала что-то строчить на ходу, едва не спотыкаясь о бордюры. Она была счастлива. Наивно думала, что Тим вернулся, потому что она ему дорога. А я шёл и вспоминал лицо этого подонка в школе: как он ржал с пацанами, как по-хозяйски оглядывал девчонок. Для него Ника была трофеем, который он когда-то выкинул, испугавшись ответственности, а теперь решил подобрать обратно, просто потому что стало скучно. Или потому, что статус "замужней" добавил ей в его глазах остроты.
~~~
Весь день в школе прошёл как в тумане — я видел только затылок Самойлова через две парты и то, как Ника вздрагивает от каждой вибрации в кармане, моментально отключаясь от урока. К пяти часам, когда я уже стоял на объекте и по колено в грязи таскал арматуру, злость перегорела в тупую, изматывающую усталость. Металл жёг ладони даже через перчатки, но это было правильно. Рёв бетономешалки и мат Вити над ухом помогали заглушить мысли, выбивая из головы этот бесконечный ворох сообщений. Когда стемнело, я понял, что единственное, чего хочу — это доползти до дома и просто не думать.
Выйдя из душа, чувствовал, как горячая вода смыла цементную пыль и гул стройки, но не ту тяжесть, что осела в груди. Переоделся в треники и старую футболку, вытирая голову полотенцем. В комнате было тихо, только из телефона Ники доносились обрывки каких-то дурацких видосиков из Тик-Тока.
Она сидела на кровати, забившись в свой привычный угол у окна. Каждые пару минут видео прерывалось, и пальцы начинали быстро стучать по клавиатуре. Ника даже не заметила, что я вошёл. Стоял в дверях и смотрел, как она снова и снова проваливается в этот экран.
— Ника, — позвал я тихо, стараясь, чтобы голос не сорвался на хрип. — Послушай меня.
Она нехотя оторвалась от переписки. Взгляд был мутный, блуждающий, будто она ещё там, в сообщениях Самойлова. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы просто сфокусироваться на мне.
— Такие, как Тим, не меняются, — я старался говорить мягко. — Он соскочил, когда стало трудно, оставил тебя одну. Ты думаешь, он сейчас другой? Ему просто скучно, Ник, он играет с тобой.
— Ты не понимаешь, Ян, — Ника говорила так искренне, что было больно это слушать. — Тим не такой. Он хороший, просто... он тогда испугался. Все пугаются ответственности, это нормально. Тим не знал, что делать.
Я горько усмехнулся про себя, глядя в стену. Испугался он. Тим, у которого папаша — важная шишка, у которого денег столько, что можно было любую проблему замять, побоялся даже предложить ей фиктивный брак. Побоялся влезть в разборки с Киреевым. А я, у которого за душой ни гроша, кроме этих мозолей на руках, не испугался. Но я промолчал. Знал, что если сейчас начну мериться с ним "яйцами", Ника окончательно закроется.
— Он зовёт меня завтра погулять. После школы, — выпалила она, глядя на меня почти умоляюще.
— Ник... это плохая идея, — тихо сказал я, стараясь, чтобы в голосе была только забота, а не ревность, которая грызла меня изнутри. — Он опять тебя обидит. Как только что-то пойдёт не так, Тим снова испарится.
Я хотел протянуть руку, коснуться её плеча, но вовремя отпрянул. Ника смотрела на меня, и в её глазах отчаяние смешивалось с какой-то фанатичной верой в этого подонка. Она скучала по нему. Каждой клеточкой скучала по той жизни, где Тим был её принцем, а не трусом.
Ника вдруг резко выдохнула, и в её голосе прорезалось что-то острое, злое, чего я раньше не слышал. Она защищала его так, словно я был её злейшим врагом.
— Ты мне не муж! — совсем негромко крикнула она, но для нашей тишины это был взрыв.
Слова ударили наотмашь, оставляя кровавый след. Внутри меня будто что-то оборвалось. Одно слово. Одно "Нет, ты никуда не пойдёшь", — и она бы осталась. Из страха, из привычки подчиняться. Но язык не поворачивался. Я обещал ей, что у неё всегда будет выбор. Даже если этот выбор — снова наступить на те же грабли.
— Делай что хочешь, — кивнул, чувствуя, как лицо превращается в каменную маску. — Я тебе не хозяин. Тебе не нужно моё разрешение.
Я вышел из комнаты, не оборачиваясь, чувствуя, как пол уходит из-под ног. На кухне было темно и холодно. Я сел за стол, не включая свет, и уставился в окно на огни Воронежа. В башке было пусто. Чувствовал, как медленно, по кусочку, рассыпается всё то, что я так отчаянно пытался построить все эти недели. И самое хреновое — я ни черта не мог с этим сделать.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
P.S. Ну вот мы и вернулись в реальность Воронежа... 🌪️
Да, я знаю, что концовка вышла эмоциональной, и я заранее извиняюсь, если заставила вас понервничать! Готова к любой вашей критике и "тапкам" в комментариях — пишите всё, что думаете про этот скандал. Я всё читаю! 🫂💔
И сразу скажу, что следующая глава это финал первого тома, она будет гораздо короче ❤️