Глава 21 Ян/Ника
Я сидел в пыльной каморке склада, согнувшись над облезлым журналом инвентаризации. Лампа под потолком гудела и моргала, выхватывая из темноты бесконечные ряды стеллажей, забитых ржавым железом и мотками кабеля. Школа сегодня прошла как в тумане: те же косые взгляды в спину, тот же шёпот "насильник", от которого чесались кулаки, но здесь, в тишине склада, было ещё хуже. Рёбра ныли, напоминая о себе при каждом резком повороте, но с каждым днём становилось чуть легче. Физическая боль уходила, зато внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поселилась другая — тупая и ноющая.
Четырнадцатое число. Поезд. Сочи.
Механически записывал серийные номера перфораторов, а сам видел перед глазами лицо Ники, когда она рассказывала про это чёртово море. Её глаза сияли так, будто она уже видела блики на воде, а я... я видел только серый бетон. Весь склад был пропитан запахом мазута и сырости, и этот запах казался мне сейчас запахом моей собственной жизни — серой, тяжёлой и неподвижной. Я будто сам был этим старым инвентарём, списанным и забытым в углу.
— Так, пять бетономешалок, три отбойника... — пробормотал я, стараясь сосредоточиться на цифрах, но они расплывались, превращаясь в дни, оставшиеся до её отъезда.
Пальцы сжимали дешёвую шариковую ручку так, что пластик жалобно поскрипывал. Мне было тошно от самого себя. Я ведь должен был радоваться. Она заслужила этот глоток свободы после всего. Но вместо этого я чувствовал себя брошенным псом, которого хозяин оставляет на цепи, уезжая в отпуск.
Я не мог просить Нику остаться. Не имел права запирать её здесь, в этой душной квартире только потому, что мне страшно остаться одному. Особенно в день рождения.
Семнадцать лет в пустой квартире. С днем рождения, Соколов, ты снова один...
От этих мыслей желчь подступила к горлу.
— Ну что, Сокол, как успехи? — Андрей, зайдя на склад, окинул взглядом мою сгорбленную фигуру и нахмурился. — Чего замер, как памятник? Устал?
— Нормально, — отозвался я, не поднимая головы, чтобы он не увидел в моих глазах эту жалкую зависть. — Завтра закончу с этим складом, и потом ещё второй. Думаю, до воскресенья закончу.
— Ты не перетруждайся там. Вид у тебя, словно ты вагон кирпичей в одиночку разгрузил, а не записи делал. Бледный как покойник, Сокол. Иди-ка ты лучше перекуси, а то копыта откинешь прямо над журналом.
— Нормально всё, — отрезал я, чувствуя, как внутри всё клокочет от его жалости.
Андрей хмыкнул, положил на стол шоколадный батончик и ушёл, оставив меня в тишине.
Я отошёл к дальнему стеллажу, где в полумраке громоздились тяжёлые ящики с анкерными болтами. Металл был холодным и скользким от заводской смазки. Начал пересчитывать упаковки, тыкая в них пальцем: "Одна, две, три...". Старался сосредоточиться, чтобы выкинуть из головы мысли о Сочи и грёбаном поезде, как вдруг за тонкой жестяной стенкой склада раздался щелчок зажигалки и характерный запах дешёвого табака. Мужики вышли на перекур.
— ...да я тебе говорю, Андрей его за уши тянет, — раздался низкий, прокуренный голос Иваныча, одного из старых монтажников. — Нахуй нам тут этот сиделец сдался? Мало того, что молокосос, так ещё и статья какая... паскудная.
Я замер, рука так и осталась лежать на холодном ящике. Внутри всё мгновенно сжалось, превращаясь в тугой ледяной узел.
— Слышь, ну дело же закрыли, — отозвался второй, кажется, это был Саня. — Сказали, что улик нет.
— "Улик нет" не значит, что не делал! — Иваныч сплюнул. — Знаем мы, как такие дела закрываются. Девка — дочка миллионера, Киреева. Тот, небось, замял, чтоб позора на весь город не было, а пацан теперь гуляет. Я бы на месте отца его в бетономешалке закатал.
— Да ладно тебе, Иваныч, — неуверенно возразил Саня. — Андрюха говорит, пацан пашет как проклятый.
— Да пошел он нахуй со своим "пашет"! — взорвался Иваныч, и я услышал, как он с силой ударил кулаком по жестяной стене склада, так что весь ангар отозвался мерзким дребезжанием. — Сегодня он на складе крысится, а завтра к чьей-нибудь дочке в трусы полезет? Таким ублюдкам место у параши, а не в бригаде. Гниль это, Саня. Чистой воды гниль. Я бы лично этому щенку ебало вскрыл, если бы Андрей не впрягался. Киреев — мужик при деньгах, он просто так на говно исходить не станет, значит, было за что пацана притянуть.
— М-да, — Саня затянулся, судя по паузе, и я почти почувствовал, как этот едкий дым просачивается сквозь щели. — 131-я... это пиздец. Ладно бы подрался, с кем не бывает, дело молодое. Но бабу силой — это последнее дело. Там же девчонка совсем мелкая, школьница ещё.
я стоял, не шевелясь, боясь даже вздохнуть. Каждое их слово входило в спину как ржавый гвоздь, разрывая плоть и оставляя после себя заразу. Эти мужики... я видел, как они в раздевалке обсуждали баб, как пускали сальные шуточки вслед прохожим, как хвастались своими "подвигами" по пьяни. Слышал, как они ржали над историями о том, как кто-то "уломал" малолетку в подворотне. Но сейчас они строили из себя святых судей. Для них я был гнилью. Насильником, который просто "соскочил".
— Уволить его к херам собачьим, — добавил кто-то третий, чей голос я не узнал, но в нём было столько брезгливости, что меня передернуло. — Мужики недовольны. Рядом с таким в одной бытовке сидеть — западло. Пускай валит на все четыре стороны, пока ему голову арматурой случайно не проломили. Несчастные случаи на стройке, дело обычное.
Я сполз по стене, не обращая внимания на ржавые выступы стеллажа, и сел на бетонный пол, а холод от камня мгновенно прошил штаны, но я его почти не чувствовал. Внутри было куда холоднее.
— Видел в понедельник его жену, — усмехнулся кто-то, и этот смех прозвучал как скрежет ножа по тарелке. — Запуганная до смерти, точно этот постарался. Видал, как она за него цеплялась? Как побитая собака за хозяина. Видать, так отходил её, что слова поперек боится вставить. Не удивлюсь, если она вскоре руки на себя наложит. С таким-то "защитничком" долго не протянешь.
Я с силой сжал голову руками, запуская пальцы в волосы и прижимая ладони к ушам так плотно, что в черепе зашумело. Готов был раздавить собственный череп, лишь бы замолкли эти голоса, превращающие нашу с Никой попытку спастись в грязный анекдот. Хотелось просто выключить звук, исчезнуть из этого ангара, этого города и этой жизни. Но как бы я ни старался, их голоса, пропитанные брезгливостью, всё равно просачивались сквозь пальцы, как ядовитый газ, отравляя всё то добро, что я пытался сохранить внутри.
Я ненавидел себя, понимая, что они правы: я принёс в жизнь Ники только грязь и боль. Из-за меня её клеймят женой насильника, из-за моей фамилии на неё смотрят с жалостью и отвращением. Я — её тень, её проклятие.
Внезапно в кармане куртки коротко и настойчиво зажужжал телефон. Вибрация отозвалась резким уколом в рёбрах, словно напоминая, что мир не собирается оставлять меня в покое даже в этой пыльной норе. Я зло вытащил его, готовый сорваться на любого, кто решил меня побеспокоить в этот момент, и выплеснуть всю ту желчь, что скопилась после слов Иваныча, но на экране высветилось: Принцесса.
Гнев испарился мгновенно, оставив после себя странную, звенящую тишину. Я замер, глядя на светящиеся буквы, и тяжелое дыхание начало постепенно выравниваться. Выдохнул, разжимая кулаки, и открыл сообщение.
Принцесса:
"Ян, привет... Прости, что отвлекаю. Ты знаешь где лежат большие ножницы? Не могу найти. Нужно подрезать нитки на костюме, а маленькие не режут."
15:20
Я невольно прикрыл глаза, представляя её в нашей однушке. Там сейчас тепло, пахнет её чаем, а не этим грёбаным мазутом. Ника, наверное, роется в ящиках, хмурится и закусывает губу, как всегда, когда что-то теряет. Этот образ был таким нормальным, таким чистым на фоне того дерьма, что вылили на меня мужики за стеной, что у меня встал ком в горле. Она там, дома, в безопасности, занимается своими платьями, пока я здесь сижу в грязи и слушаю, какой я ублюдок.
Я:
"На кухне, в нижнем ящике. Посмотри там."
15:21
Ответ прилетел почти мгновенно, словно она сидела и ждала, не выпуская телефон из рук.
Принцесса:
"Нашла! Спасибо."
15:22
Я уже хотел заблокировать и убрать телефон обратно, чтобы вернуться к своим ящикам, как пришло ещё одно сообщение. Осторожное, будто она боялась коснуться открытой раны.
Принцесса:
"Как работа?"
15:22
Я горько усмехнулся, глядя на экран.
Я:
"Нормально всё. Сижу, бумажки заполняю. Скука смертная."
15:23
Принцесса:
"Рёбра сильно болят?"
15:23
Я:
"Почти не болят, не парься."
15:24
Пока мы переписывались, я даже не заметил, как шум за стеной стих. Мужики на улице уже ушли, оставив после себя только запах дешёвого табака и тишину.
Вверху экрана, над перепиской, светилось имя: "Принцесса". Я уставился на эти буквы. Сам её так записал ещё несколько лет назад, когда мы ещё были просто одноклассниками, когда Ника жила в своём золотом замке за высоким забором своего папаши. Тогда это прозвище казалось мне уместным — она и была принцессой, недосягаемой и хрупкой, но сейчас... сейчас, после всего, через что мы прошли, это слово резало глаз. Оно было каким-то чужим, холодным и слишком неуместным. Оно напоминало о том мире, который её предал и выбросил на улицу.
Какая она теперь принцесса? Она девчонка в моей поношенной майке, которая боится темноты и судорожно оттирает салфетками грязь с моего шкафчика. Она человек, который отдал последнее, чтобы вытащить меня из клетки.
Я нажал на контакт, открыв меню редактирования и быстро стёр старое имя. Пальцы на мгновение зависли над клавиатурой. Думал написать что-то серьёзное, "Ника" или "Жена", но это звучало слишком официально. В итоге выбрал "Котёнок". Нажал "сохранить" и заблокировал экран. Стало как-то спокойнее. Теперь это была она — та Ника, которую знал только я. Зашуганную, маленькую, но готовую царапаться до последнего.
Медленно поднялся, опираясь рукой о стеллаж, чувствуя, как затёкшие ноги неприятно покалывают. Спрятал телефон в карман и взялся за следующую коробку с болтами. Металл был ледяным, а пальцы, испачканные в мазуте и складской пыли, почти не слушались.
Стоя у стеллажа с тяжелыми ящиками для инструментов, я механически заносил номера в ведомость. Пыльный воздух склада щекотал нос, забиваясь в легкие вместе с запахом старой резины и солярки. В голове всё ещё эхом отдавались гадкие слова мужиков о "бетономешалке" и "запуганной собаке". Казалось, этот шёпот пропитал сами стены ангара, делая атмосферу вокруг удушливой и грязной. Но каждый раз, когда телефон в кармане вибрировал, становилось чуть легче. Этот короткий импульс был как вдох чистого кислорода в загазованном подвале.
Ника писала весь день. Это не была любовь — я не обольщался. Я слишком хорошо понимал, что мы оба просто пытаемся не захлебнуться в том дерьме, куда нас с головой макнул Киреев. Ника вцепилась в меня, как тонущий в обломок корабля. Ей было смертельно страшно остаться одной, и я был её единственным якорем. А я... я готов был быть этим якорем до тех пор, пока у меня хватит сил не пойти на дно. Даже если это дно уже лизало мне пятки через ботинки, пропитанные строительной пылью.
Я достал телефон, прислонившись к холодному металлу стеллажа. Экран на мгновение ослепил в полумраке каморки.
Котёнок:
"Ты не голодный?"
16:37
Меня это даже чуть позабавило. Я горько усмехнулся, глядя на это новое имя в контактах. Эта её тихая, настойчивая забота пробивала мою броню лучше любого лома. В этом месте, где меня считали отбросом, её сообщение казалось чем-то нереальным, почти святым. Сама, небось, прозрачная стала от этого стресса, а меня кормить пытается.
Я:
"Скоро пойду, ты сама-то ела?"
16:38
Котёнок:
"Да, я ела йогурт, так что за меня не переживай."
16:38
Йогурт... Опять святым духом питается.
Я:
"Йогурт — это не еда, Ник."
16:40
Я замер, глядя на экран. Мне хотелось написать: "Жди меня, я приду и всё исправлю". Но я знал, что ни хрена я сейчас исправить не могу, кроме того, чтобы принести домой эту грёбаную десятку.
Убрав телефон, я принялся за пересчёт мотков арматурной проволоки. Работа шла медленно, но сообщения Ники превращали этот бесконечный день в серию коротких перебежек от одного уведомления до другого. Каждая вибрация вырывал меня из этого бетонного склепа, напоминая, что я ещё кому-то нужен.
Спустя час, когда я уже заполнял графу с расходниками для болгарок, щурясь от моргающей под потолком лампы, экран снова вспыхнул.
Котёнок:
"Ян, а на ужин что? Я могу попробовать что-то приготовить, если ты скажешь как."
17:56
Я представил её у плиты — растерянную, в этой моей безразмерной футболке, которую Ника полностью забрала себе, с волосами, собранными в небрежный пучок, сосредоточенно мешающую что-то в сковородке. Сердце предательски кольнуло. В этом простом вопросе было столько беспомощности и нелепой попытки быть полезной, что у меня перед глазами всё поплыло.
Я:
"Не нужно, приду и сам приготовлю макароны."
17:57
Котёнок:
"Хорошо."
17:57
Этот короткий ответ отозвался во мне глухим ударом. Я кожей чувствовал, как она выдохнула по ту сторону экрана, оставив свои робкие попытки хозяйничать. Нике не был нужен я как парень, ей было нужно ощущение безопасности, которое давал мой поворот ключа в замке. Ей нужен был не муж, а стена, за которой не слышно криков и шёпота за спиной. И я давал ей это, сгорая изнутри.
~~~
Весь остаток смены я работал как заведённый. Пересчитал тридцать ящиков с саморезами, от которых рябило в глазах, проверил состояние бетоноступов и заполнил три листа ведомости. Время летело, потому что в кармане каждые полчаса оживала эта маленькая связь с домом.
Благодаря этим сообщениям я почти забыл про Иваныча и остальных. Пусть ненавидят, пусть считают зверем. Главное — закончить здесь и вернуться туда, где меня ждут. Даже если ждут просто потому, что боятся темноты.
Разбирая дальний стеллаж, я наткнулся на небольшую, плотно запечатанную коробку, задвинутую за груду ржавых лопат. Пыль на ней лежала ровным слоем, точно про неё забыли ещё в прошлом году. Вскрыв её, я замер. Внутри, в индивидуальном чехле, лежал набор профессиональных лазерных дальномеров высокой точности. В магазинах такие стоят по тридцать-сорок тысяч.
Я дважды перепроверил ведомости, судорожно листая засаленные страницы журнала. В списках его не было. Вообще. Видимо, какая-то неучтёнка или ошибка при поставке. Для кого-то это был просто строительный хлам, но для меня это был билет в один конец к решению проблем. Я стоял, сжимая в руках холодный пластик прибора, а в голове уже крутился счётчик: если толкнуть на рынке перекупам, я получу минимум двадцатку. Почти половина того, что Ника отдала за адвоката.
Я должен вернуть ей долг.
Уже прикидывал, как незаметно вынести коробку в рюкзаке, оглядываясь на темную дверь каморки, когда телефон в кармане снова ожил. Я вытащил его, руки чуть дрогнули от адреналина и страха быть пойманным, на экране было фото.
Ника прислала фотографию какой-то голубой псевдокороны, лежащей на нашей старой, скрипучей кровати.
Котёнок:
"Ян, смотри, это кокошник для нашего главного танца. Нам их вчера раздали, я забыла тебе показать."
19:15
Я смотрел на это фото и не понимал, что вообще происходит.
Зачем мне эта информация?
В моей голове крутились схемы сбыта краденого, адреса ломбардов и страх перед Андреем, а она... она просто делилась со мной своей нелепой радостью. На фоне грязного склада эта голубая ткань со стразами казалась чем-то из другого измерения.
Я тяжело выдохнул, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Ярость на судьбу смешалась с внезапным стыдом. Посмотрел на коробку с дальномерами, потом снова на фото. Представил, как приду домой с ворованными деньгами, и как буду смотреть ей в глаза, пока Ника примеряет эту свою корону.
Я:
"Прикольный, не потеряй его, а то Сочи не увидит такую красоту."
19:21
Я медленно закрыл коробку с дальномерами и задвинул её обратно в глубь стеллажа. Руки всё ещё дрожали, но теперь от осознания того, как близко я был к тому, чтобы всё окончательно просрать. Я не мог вернуть ей деньги такой ценой. Не мог стать вором в её глазах, даже если она об этом никогда не узнает.
— Черт... — зло прохрипел я, вытирая пот со лба грязным рукавом.
В каморке стало невыносимо душно. Я схватил журнал, быстро вписал дальномеры в графу "неучтённые излишки" и размашисто расписался. Лучше я буду глотать пыль на складе лишнюю неделю, чем дам Кирееву повод называть меня ещё и вором.
Убрав телефон в карман, я принялся за следующую коробку, стараясь не смотреть в сторону той, с дальномерами. Руки работали на автомате, но внутри всё ещё ныло от упущенной выгоды. Двадцать косарей. Прямо здесь, под слоем пыли. Я мог бы отдать ей часть долга, или хотя бы просто дать денег на кафе в этом грёбаном Сочи, чтобы она нормально питалась. Но я задвинул их в темноту, и это решение казалось мне сейчас и правильным, и невыносимо тяжёлым.
Я представил, как Ника будет крутиться перед залом в этой нелепой короне, поправляя стразы своими тонкими пальцами. И осознание того, что через неделю я останусь в этой тишине один, снова кольнуло где-то под сердцем. Я привык к её шорохам, опасливым взглядам и запаху, который теперь перебивал даже вонь мазута в моих мыслях. Без неё эта квартира станет просто бетонной коробкой, а я — её единственным заключенным.
— Соберись, Соколов, — прошептал себе под нос, с силой потирая лицо. — Ещё полчаса.
До конца смены оставалось совсем не много, а дома меня ждал этот самый "котёнок", какашник, или как там его, и макароны.
~~~
В восемь вечера я отложил бумаги, пальцы уже сводило от ручки, а в глазах плавали серые круги. Выключил компьютер, который натужно загудел напоследок, и быстро, взяв вещи, вышел со склада. Заперев дверь и отдав ключ дежурному, который даже не поднял на меня глаз от кроссворда, я поспешил домой.
Поднявшись на свой этаж, на секунду замер перед дверью. Сердце заколотилось где-то в горле, но вставив ключ, я открыл дверь.
Ника уже ждала, стоя в коридоре нашей квартиры. Свет в прихожей был тусклым, желтоватым, и в этом полумраке она казалась почти прозрачной. На ней была моя старая майка, которая висела на ней, как на вешалке. Войдя и закрыв за собой дверь, я смотрел на Нику, не в силах даже шевельнуться под тяжестью её взгляда.
Я не понимал, чего она хочет. В её глазах была такая смесь надежды и затаённого ужаса, что у меня перехватило дыхание. Она смотрела так, будто я только что восстал из мёртвых, а не вернулся с работы.
— Привет, — чуть задохнувшись, сказал я.
Голос подвел, сорвавшись на хрип под её пристальным взглядом.
— Привет, — тихо ответила Ника, не отводя взгляда.
Она стояла неподвижно, сцепив руки так крепко, что костяшки пальцев белели даже в этом слабом свете, и смотрела на меня так, будто я был единственным реальным предметом в этой комнате. Всё остальное для неё сейчас было зыбким, фальшивым миром, который мог исчезнуть в любую секунду.
— Ты вернулся... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько облегчения, что меня буквально качнуло от осознания её одиночества.
Я выдохнул и посмотрел на неё с таким сожалением, что самому стало больно. Видел, как она дрожит — не от холода, а от того, что её мир схлопнулся до размеров этого коридора. Ника боялась, что я не вернусь, и страх в её глазах убивал меня. Я её единственная защита, её тюремщик и её спаситель в одном флаконе. И видеть, как она зависит от моего присутствия, было невыносимо.
— Я всегда буду возвращаться, — я сделал шаг к ней, заставив себя хоть немного улыбнуться.
~~~ Ника ~~~
Я смотрела на закрытую дверь нашей однушки и не могла заставить себя отвести взгляд. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел, который, казалось, перекрывал доступ кислороду. Ян ушёл на стройку сразу после школы, даже не заходя домой, лишь проводил меня до двери. Он выглядел измотанным, и уставшим.
Каждый раз, когда я видела его таким — вспоминала отца. Трудно было осознать, что человек, который покупал мне лучшие платья и игрушки, мог так хладнокровно отдать приказ превратить другого человека в живую мишень. Ян пытался держаться прямо, но я видела, как тяжело ему даётся каждый шаг из-за боли. Его присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто сесть и окончательно сдаться.
И это одиночество... оно теперь не было тихим. Оно было громким, давящим, наполненным какими-то шорохами на лестничной клетке и навязчивыми мыслями в голове. Каждый скрип старых половиц заставлял меня вздрагивать, а в памяти всплывал холодный кабинет медосмотра и чужие, безразличные мужские руки. Там, под белыми лампами, я окончательно поняла: моё тело больше мне не принадлежит. Оно стало уликой, вещественным доказательством в чьей-то грязной игре, но только не мной.
Раньше, в доме отца, я запиралась в комнате и чувствовала себя королевой в башне. А сейчас в этой пустой квартире я чувствовала себя добычей, которую временно оставили в покое, но за которой продолжают следить.
Я механически собирала сумку на танцы. Каждое движение — через силу. Туфли, юбка, шорты... Я аккуратно складывала вещи, стараясь сохранить хотя бы видимость привычного порядка, но пальцы все равно подводили. Мысли постоянно соскальзывали на вторник, поездка в Сочи.
Ян так искренне обрадовался за меня, когда я рассказала...
На улице было мерзко. Октябрьский вечер выплюнул на город мелкую, противную изморозь. Натянула капюшон так сильно, что видела только асфальт под ногами. Я не смотрела на людей, просто не могла. Боялась увидеть в их глазах то самое "пренебрежение", о котором теперь знала всё. Или, что ещё страшнее, желание. Любой взгляд в мою сторону теперь ощущался как прикосновение — липкое, грязное и совершенно непрошеное.
Возле магазина стояла компания парней. Я услышала их смех ещё за десяток метров, и меня обдало ледяным потом. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать. Мозг, отравленный страхом, мгновенно выстроил худший сценарий. Мне казалось, что сейчас один из них свистнет, перегородит дорогу, коснется руки... Одна мысль о чужих пальцах на моём теле вызывала судорогу.
До боли сжала лямку рюкзака и, почти не осознавая, что делаю, сошла с тротуара. Ноги сами несли меня прочь, подальше от их громких голосов, которые теперь звучали как угроза расправы. Я шла по краю дороги, прямо по грязи и лужам, лишь бы между мной и ними было как можно больше метров. Брызги от проезжающих машин летели на мои светлые джинсы, но это казалось такой мелочью. Главное — не оказаться рядом, не спровоцировать их... Грязная вода пропитывала подол джинс, а я чувствовала странное облегчение: чем грязнее и незаметнее я буду выглядеть, тем меньше шансов, что на меня посмотрят как на женщину. Как на объект.
Я почти бежала, сбивая дыхание, и в голове пульсировала только одна мысль:
Ян.
Это имя стало моим заклинанием. Ян был там, где не было боли. Пока он в поле зрения, мир замирает и перестает кусаться. Его избитое тело, тяжёлые ботинки и грубый голос — это были единственные стены, которые отец ещё не сумел разрушить. Мне не нужно было его сердце, мне нужно было его присутствие, чтобы просто перестать чувствовать, как по коже ползает мороз от воспоминаний.
~~~
Когда я наконец дошла до школы, руки дрожали так, что я не сразу смогла схватиться за ручку двери. Пальцы просто соскальзывали, и я пару секунд тупо стояла, глядя на свои ладони, прежде чем рвануть дверь на себя. Внутри было жарко, пахло сменкой и каким-то моющим средством, но этот запах не успокаивал.
Я:
"Я дошла."
17:40
Написала и уставилась на экран так, будто от этого зависела моя жизнь. Я замерла у лестницы ведущей на верх, в актовый зал, не снимая капюшона.
Ответь. Пожалуйста, просто ответь.
Каждая секунда без уведомления казалась бесконечной. Минута, вторая. Телефон завибрировал, и я едва не вскрикнула. Сердце подпрыгнуло к самому горлу.
Ян:
"Хорошо, не накручивай себя там. Танцуй, я закончу и заберу тебя."
17:42
Я громко выдохнула, не обращая внимания на вахтёршу, которая что-то проворчала себе под нос, звякнув ключами. Внутри словно лопнул тугой обруч, который стягивал рёбра. Ян ответил. Он жив, работает, он вернется, и я снова смогу спрятаться за его спиной.
За кулисами было душно от смеси дезодорантов и лака для волос. Когда я вошла, смех и болтовня не прекратились, они просто изменили тональность. Стали тише, острее. Девочки косились на меня, и я чувствовала их вопросы, которые они боялись задать вслух.
Для всего Воронежа мы с Яном до сих пор были главной темой для обсуждения. Сын пьяницы, "уголовник" Соколов, который якобы изнасиловал свою жену и дочь миллионера. Грязь, в которой все с удовольствием копались. Людям было плевать на правду — им нужен был сюжет, и мы с Яном идеально подходили на роли жертвы и чудовища в их извращённом спектакле.
— Привет, — пробормотали девочки.
— Привет, — я попыталась улыбнуться, но губы словно онемели.
Я начала переодеваться, стараясь делать это максимально быстро, панически избегая даже случайного взгляда в большое зеркало, висевшее на стене. Каждое движение напоминало мне о том, что я рассказала им в пятницу. Кратко, захлёбываясь словами, про тот осмотр и полицию. Я не вдавалась в детали, не говорила про камеру и врача, но, кажется, они и так всё поняли по моим глазам. Теперь они смотрели на меня с какой-то липкой, неприятной жалостью, которая душила, заставляя чувствовать себя хрупким, безнадежно испорченным экспонатом.
— Ты как? — тихо спросила Лера, завязывая джазовки. — Ян... он дома?
— На работе, — коротко бросила я, натягивая репетиционную юбку и чувствуя, как ткань неприятно касается бёдер. — Всё нормально. Мы уезжаем во вторник, Лер. Я только об этом и думаю.
Я действительно вцепилась в эту мысль как в спасательный круг. Море, другой город, танцы. Там не будет этих стен, не будет запаха и косых взглядов соседей.
— Девочки, на выход! — крикнула хореограф из зала.
~~~
Музыка била по ушам, а ноги привычно чеканили дробь, но внутри у меня всё равно было пусто, словно звук не проникал глубже барабанных перепонок, оставляя сердце в вакуумной тишине. Девочки в коллективе не были стервами, они общались со мной нормально, но эта их жалость... Она душила сильнее, чем страх. Я видела, как они отводят глаза, как стараются даже случайно не задевать меня плечом, словно я вдруг стала стеклянная.
Я ненавидела себя такую. Слабую, дерганую, ту, что шарахается от каждой тени. До всей этой истории с отцом и Кириллом я была другой, я умела смеяться в полный голос и не проверять замки на дверях по десять раз. А теперь... теперь я жила только, когда Ян был в поле зрения. Стоило ему исчезнуть — и мир превращался в зону обстрела.
Во время перерыва все сгрудились на лестнице перед небольшой сценой, создавая живое, тёплое кольцо, в котором я чувствовала себя лишней.
— А я купила ярко-розовый купальник, с завязками! — щебетала одна из мелких. — Будем на пляже фоткаться после выступлений!
— Главное, чтобы погода не подвела, в октябре в Сочи бывает дождливо... — притянула Камилла, рассматривая свои ногти с таким видом, будто выбор лака был самой серьёзной проблемой в её жизни.
Сочи. Четырнадцатое число.
Я сидела на холодном линолеуме, и вдруг меня как током прошибло. Холод от пола, казалось, просочился сквозь одежду, пробираясь к самому позвоночнику. Я еду, а Ян — нет.
Представила, как захожу в поезд, как двери закрываются с тяжёлым лязгом, и Ян остаётся на перроне. Один. В этом городе, где на него вешают статью, где мой отец может сделать с ним что угодно. В воображении вспыхнула картинка: Ян, окруженный бандитами в каком-нибудь тёмном переулке, и я, бессильно бьющаяся в стекло вагона, который уносит меня прочь. Я останусь одна. Без его тяжёлой ладони на затылке, без запаха пыли от его куртки...
Дыхание перехватило, воздух в зале стал густым и вязким. Я резко встала, чувствуя, как кружится голова, и направилась к другому концу зала, где у станка стояла наша руководительница. Эльвира что-то помечала в журнале, её сосредоточенный профиль казался мне сейчас единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться.
— Эльвира... — мой голос прозвучал глухо, я сама его едва узнала. — Скажите, а ещё есть места? Можно ли взять ещё одного человека в Сочи?
Эльвира подняла на меня взгляд. В её глазах промелькнуло то самое сочувствие, от которого мне хотелось выть.
— Места есть, пара человек ещё думает. А что, кто-то хочет поехать?
— Я хочу взять с собой Яна.
Эльвира замерла. Стук ручки прекратился, и в этой внезапной, звенящей тишине я услышала, как за моей спиной кто-то из девочек перестал шептаться. Её лицо вмиг стало серьёзным, а сочувствие сменилось какой-то неловкой жесткостью. Она отложила ручку и вздохнула, и этот звук был похож на приговор.
— Ника, послушай... Я всё понимаю. Тебе сейчас тяжело, — начала она с фразы, которая никогда ни сулит ничего хорошего. — Но ты же знаешь, какие слухи ходят. Изнасилование несовершеннолетней — это не шутки, даже если дело закрыли. У нас в группе дети, родители и так на взводе после всех новостей.
Она сделала паузу, подбирая слова, и я видела, как она старается не смотреть мне в глаза, глядя куда-то в район моей ключицы, словно там виднелись следы того вымышленного насилия, о котором говорил весь город.
— С такой репутацией, как у Яна, я не могу взять его в одну поездку с коллективом. Это риск для моей работы и для безопасности детей. Мне жаль, Ника.
Слова Эльвиры ударили под дых: "Риск, безопасность". Ян, который не спал ночами, боясь случайно меня задеть, который отдавал последнее, теперь считался монстром.
Я чувствовала, как в горле встаёт колючий ком, мешающий дышать. Обида жгла изнутри — едкая, несправедливая. Эльвира смотрела на меня, и в её взгляде я видела то же самое, что и в глазах прохожих: приговор. Они уже все всё решили.
— Эльвира... пожалуйста, — мой голос дрогнул, и я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже горящие полумесяцы. — Послушайте меня.
Я сделала глубокий вдох, который отозвался болью в груди. Слова, которые я собиралась произнести, казались предательством по отношению к тому нежному, осторожному Яну, который укрывал меня одеялом по ночам. Но у меня не было другого выхода.
— Вы же знаете... что говорят. Что я — жертва, — я едва выдавила это слово, и на вкус оно было как пепел. — Но я стою перед вами. Я его жена. И я говорю вам: он никогда не прикасался ко меня без моего согласия. Никогда.
Я сделала шаг ближе, почти физически умоляя её услышать не факты из новостей, а меня.
— Ян не такой. Он не тронет ребёнка, он вообще никого не обидит. Пожалуйста... Мы заплатим, он не будет подходить к девочкам, если вы так боитесь. Ян может помогать с декорациями, таскать тяжёлые сумки с костюмами, он сильный, он... он просто будет рядом со мной.
Я запиналась, выплёскивая эти аргументы как последний шанс на спасение, и чувствовала, как позор за каждое сказанное слово впитывается в кожу. Я предлагала своего мужа в качестве разнорабочего, в качестве прислуги, лишь бы его просто пустили в вагон. Мои глаза наполнились слезами, и мир вокруг поплыл, превращаясь в размытые пятна, сквозь которые проступали очертания зеркал, отражающие мою беспомощность.
Эльвира молчала, её лицо смягчилось, в нём проступила человеческая неловкость, пробивая брешь в её профессиональной броне. Пять лет. Я занималась у неё пять лет, была одной из лучших, никогда не врала, не прогуливала. Она знала меня ещё той, "прежней" Никой — девочкой, за которой приезжал черный мерседес, а не сломленным подростком, который дрожит от упоминания собственного отца...
— Ника, тише... — она примирительно коснулась моего предплечья. — Хорошо. Сегодня после репетиции будет родительское собрание, — тихо продолжила Эльвира. — Мы обсуждаем последние детали поездки. Останься. Я подниму этот вопрос. Но, Ника... — она посмотрела мне прямо в глаза, и её голос стал сухим. — Если мамы будут категорически против, если начнётся скандал из-за безопасности детей — я ничего не смогу сделать. Я не пойду против всех родителей. Понимаешь?
Я кивнула, вытирая щёку тыльной стороной ладони. Понимаю. Весь мой мир теперь зависел от решения кучки женщин, которые видели в моём муже угрозу, просто потому что отец решил разрушить его жизнь. Мне предстояло выйти к этим женщинам и доказывать им, что человек, который стал моим домом, не животное.
~~~
Остаток репетиции прошел как в тумане. Я танцевала, автоматически выполняя связки, но все мысли были там, впереди — на этом собрании. Отражение в зеркале было чужим: бледная тень в тренировочной форме, которая делает вид, что всё нормально, пока сердце в груди колотится так сильно, что, кажется, перебивает музыку.
Зал, где еще десять минут назад звенела музыка, теперь превратился в судилище. Переодевшись, я стояла у края сцены, до боли в пальцах вцепившись в край своей кофты, и смотрела на мам, которые сидели полукругом. Они были колючей стеной из взрослых женщин, от которых веяло холодом и предубеждением.
Эльвира, как и обещала, начала издалека. Она говорила про тяжёлые чехлы с костюмами, про то, что папам мелких будет трудно уследить за всеми, и что Ян Соколов, вызвался помочь с погрузкой и охраной вещей.
Фамилия "Соколов" подействовала как красная тряпка.
— Вы с ума сошли, Эльвира?! — взорвалась мама одной из девочек-первогодок, и её голос, резкий и визгливый, эхом отразился от стен. — Вы кого в поезд к детям подсадить хотите? Насильника?!
— Его отпустили только из-за недостатка улик, это не оправдательный приговор, а просто юридическая лазейка! — подхватила другая, она инстинктивно поправила воротник на своей дорогой блузке, словно само упоминание Яна могло её испачкать.
Голоса слились в один неразличимый гул, полный злобы и какого-то дикого страха. Я сделала шаг вперёд, в этот круг, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Пожалуйста... вы не понимаете, он совсем не такой... — мой голос был слабым и почти сразу утонул в их криках.
— Если этот уголовник окажется в одном вагоне с моими девочками, я лично добьюсь вашего увольнения! — выкрикнула мама близняшек, и я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно оборвалось.
Шум из зала привлёк девочек, которые тоже уже успели переодеться, и теперь они одна за другой выходили из-за кулисы, испуганно замирая у стены и наблюдая за тем, как назревает настоящий скандал. И тут вперед вышла мама Леры — женщина, которая всегда казалась мне рассудительной и спокойной, но сейчас её лицо было искажено такой брезгливостью, будто она смотрела не на меня, а на какую-то уличную грязь, прилипшую к её подошве.
— Ника, — она посмотрела на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько яда, что я едва не отшатнулась, чувствуя, как внутри всё съёживается от несправедливости. — Ты должна быть благодарна, что я до сих пор не дошла до полиции и не написала на твоего муженька заявление за преследование моей дочери!
В зале воцарилась страшная, звенящая тишина в которой было слышно только мое собственное неровное дыхание и гулкое биение сердца.
— Что? — прошептала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, а реальность вокруг начинает рассыпаться на куски.
— Он крался за вами с Лерой до самого нашего подъезда! — выкрикнула она, обращаясь уже ко всем родителям, которые жадно ловили каждое её слово, подпитывая свой страх новыми подробностями. — Прятался в тенях, следил за каждым шагом. Моя дочь была в опасности! Как мы можем доверять ему, если он преследует несовершеннолетних?
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Он просто... он защищал меня! — выкрикнула я, пытаясь перекричать этот нарастающий гул осуждения. — Он не следил, он охранял! Пожалуйста, вы же его даже не знаете!
Но меня никто не слушал. Мои слова падали в пустоту, не долетая до этих женщин, которые уже вынесли свой приговор.
Меня трясло так, что зубы выбивали дробь, а ладони стали ледяными и влажными, несмотря на духоту в зале. Внутри всё клокотало от липкого унижения: я, дочь миллионера, которая привыкла к уважению и тому, что передо мной открываются все двери, сейчас чуть ли не стояла на коленях перед женщинами, которые видели в моём муже опасного маньяка.
— Послушайте! — выкрикнула я, перекрывая гул голосов, голос сорвался на хрип, но я заставила себя продолжать. — Костюмы весят тонну. Вы сами будете их таскать?
— Уж лучше мы сами, чем подпустим к нашим детям такого помощника! — выплюнула мама одной из младших девочек, и её слова поддержали остальные.
— Он не подойдёт к ним! Вообще! — Я почти кричала, сглатывая горький ком в горле, который мешал произносить слова. — Он будет в другом конце поезда, в другом крыле гостиницы. Он не посмотрит в сторону ваших дочерей.
Мамы переглядывались с нескрываемым скепсисом. Эта стена непонимания была абсолютно непробиваемой, словно я пыталась прошибить лбом гранитный монолит. Я чувствовала, как паника подступает к самому горлу, перекрывая кислород, и поняла, что логика здесь не работает.
Я выпрямилась. Страх никуда не ушёл, он продолжал ледяными иглами колоть под ребрами, но на его место пришла холодная, отчаянная решимость. Посмотрела прямо на Эльвиру, которая испуганно переводила взгляд с родительниц на свою лучшую ученицу, будто искала в нас хоть каплю здравого смысла.
— Хорошо, — тихо, но отчетливо произнесла я. — Если Ян не едет... значит, я тоже не еду.
Тишина стала звенящей, почти болезненной. Эльвира побледнела, её губы дрогнули, а пальцы, сжимавшие журнал, побелели.
— Ника, что ты такое говоришь? У нас семь номеров, ты солируешь в четырёх! Поезд через пять дней, билеты куплены, взносы оплачены! У нас нет замены на твои партии!
— Мне плевать, — отрезала я, хотя сердце было готово выпрыгнуть из груди, отбивая бешеный ритм о рёбра. — Вы не верите мне, называете моего мужа монстром. Я никуда не поеду без него. Либо мы едем вдвоём, либо коллектив едет без солистки.
Мамы взорвались с новой силой, и их крики слились в единый фронт негодования:
— Это шантаж! Чистой воды шантаж!
— Какая наглость! Ты подставляешь всю группу, всех детей, которые готовились!
— Эльвира, вы это слышите?! Она же просто издевается над нами!
Хореограф схватилась за голову, запуская пальцы в безупречную прическу. Она понимала, что без меня поездка — это гарантированный провал. Гран-при, на который она рассчитывала всей душой, уплывёт из рук к конкурентам, а огромные деньги за костюмы и билеты будут выброшены на ветер. Заменить меня за такой срок было физически невозможно — никто не знал моих партий на нужном уровне.
— Ника, одумайся... — прошептала Эльвира, глядя на меня.
В её глазах боролся страх перед родительским комитетом и ужас перед крахом. Развернувшись, я вылетела в пустой школьный коридор, и эхо моих шагов по кафелю звучало как удары молота. Я почти бежала, чувствуя, как за спиной захлопывается ловушка, которую я сама себе расставила. Теперь у них не было выбора, но и у меня его тоже не осталось — я поставила на кон всё, что имела, ради того, чтобы Ян поехал со мной.
В висках стучало, отдаваясь в такт моим рваным шагам по линолеуму. Сзади послышался быстрый перестук каблуков и раздражённый окрик тёти Светы, но Лера не остановилась. Она догнала меня в коридоре, у окна.
— Ника! — она схватила меня за локоть, заставляя обернуться, и её пальцы сквозь ткань кофты показались мне обжигающе горячими. — Ты как?
Я посмотрела на неё сквозь пелену слёз, которые мешали сфокусироваться на её лице. Лера выглядела растерянной и злой одновременно, её брови были сдвинуты к переносице, а в глазах читалось непонимание.
— Нормально, — бросила я, хотя меня колотило мелкой дрожью, которую невозможно было скрыть. — Лер, прости. Знаю, что подставила всех. И тебя, и группу... Но я не поеду без Яна. Просто не могу.
Я отвернулась, не в силах выносить её взгляд, который сейчас казался мне слишком тяжёлым, слишком правильным. Из-за закрытых дверей зала доносился приглушённый гул — мамы продолжали ругаться. Десять минут мы стояли в этом удушающем молчании. Лера залипала в пол, носком кроссовка, изучая трещины на плитке, я — в грязное окно, смотря на бледную, равнодушную Луну, которая висела над тёмными крышами города.
Наконец дверь распахнулась. Эльвира выглядела так, словно постарела лет на десять за это собрание. Она медленно подошла к нам, сложив руки на груди.
— Родители согласны, — её голос был сухим и холодным, как лёд. — Соколов едет. Но послушай меня внимательно, Ника. Хоть один косой взгляд в сторону детей, хоть один "неуместный" комплимент или случайное касание — и они вызовут полицию. Со всеми вытекающими. Ты меня поняла?
Я просто кивнула, не было сил спорить или доказывать, что Ян — не маньяк.
— И ещё… — Эльвира посмотрела на меня с такой неприкрытой горечью, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Я не ожидала от тебя такой подставы, Ника. Пять лет работы… и ты ставишь под удар весь коллектив ради своего каприза.
Она развернулась и, не дожидаясь моего ответа, ушла назад в зал к разъярённым матерям, оставив после себя шлейф разочарования, которое жгло сильнее любой обиды.
Слёзы брызнули из глаз, обжигая щёки, и я не пыталась их остановить. Я получила, что хотела. Ян едет со мной, он будет рядом, в безопасности… Но какой ценой? Я только что сожгла мосты со всеми, кто был мне дорог в этой школе, растоптала доверие человека, который учил меня. Теперь я для них не просто "жертва", я — предательница, которая притащила волка в овечье стадо, подставив под удар всё, что создавалось годами.
Я бросилась к лестнице, не обращая внимания на Леру, которая что-то кричала мне вслед, её голос затихал где-то позади, становясь частью этого враждебного здания.
Быстро размазала слёзы по щекам и натянула капюшон поглубже, стараясь дышать ровно. Выйдя из дверей школы, я замерла. У забора, сутулясь от сырого ветра, стояла высокая тёмная фигура. Огонек сигареты ярко горел в темноте, и тут же полетел в урну, когда Ян заметил меня.
— Ник? — его голос прозвучал низко и тревожно, пробираясь под кожу тёплым, успокаивающим током. — Ты чего так долго? Я уже хотел идти внутрь, думал, случилось что.
— Репетиция затянулась, — пробормотала я, стараясь не поднимать головы, чтобы он не разглядел мои припухшие веки в свете ближайшего фонаря. — Устала, сил нет.
Ян внимательно вглядывался в мое лицо под козырьком капюшона, явно чувствуя подвох, его взгляд был тяжёлым и слишком проницательным. Но он поверил, или просто сделал вид, что поверил, не желая устраивать допрос прямо здесь.
~~~
Дома, в нашей тесной однушке, стало чуть легче. Я долго умывалась ледяной водой, смывая остатки туши и липкое чувство унижения после собрания. Переоделась в его огромную майку с длинным рукавом, которая пахла домом, и вышла на кухню.
Мы сидели друг напротив друга. Ян грел ладони о кружку с чаем, а я крутила в руках чайную ложку, не зная, как начать эту ложь, которая тяжёлым камнем лежала у меня на языке.
— Ян... — я подняла на него глаза, заставляя голос звучать радостно. — Насчёт Сочи, там будет очень много костюмов. Чехлы, сумки... Девочки совсем маленькие, мамы просто не справятся с такой нагрузкой. Эльвира сказала, что нам позарез нужен сопровождающий, ну, кто-то надёжный, чтобы помогал с вещами и следил за погрузкой.
Я говорила это и чувствовала, как внутри всё скручивается от страха. Если он узнает правду... Если узнает, какими словами его поливали в том зале...
— В общем, ты хочешь поехать? — я затаила дыхание.
Ян замер, его пальцы на кружке побелели от напряжения. Он медленно опустил голову, глядя куда-то в мутное дно своего чая, и тяжело, надрывно выдохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что у меня перехватило дыхание.
— Ник, это плохая идея, — тихо произнес он, и в его голосе прорезалась та самая горечь, от которой мне хотелось разрыдаться. — Ты сама понимаешь. Моя статья... репутация. Я не хочу подставлять тебя ещё больше, не хочу, чтобы на соревнованиях в тебя тыкали пальцем из-за того, что рядом стоит "уголовник".
Он поднял на меня взгляд, и я увидела в его глазах такую глубокую, выжженную боль, что мне захотелось броситься к нему, и закрыть собой от этого мира.
— Нет! — почти выкрикнув, перебила я. — Ян, послушай. Эльвира... она сама согласилась. И родительский комитет тоже. Мы всё обсудили на собрании. Все только "за", им правда нужна помощь.
Я врала, глядя ему прямо в глаза, и молилась всем богам, чтобы он не заметил, как дрожат мои пальцы, которые я судорожно сцепила под столом. Ян поднял на меня взгляд — тяжёлый, пронзительный, полный лёгкого недоверия, словно он пытался нащупать ту невидимую трещину в моём голосе, через которую просачивался страх. Он слишком хорошо меня знал.
— Ника, ты уверена? — спросил он, суть нахмурившись. — Они правда не против?
— Уверена, — я упрямо вздернула подбородок, стараясь придать голосу твёрдость, которой во мне не было и в помине.
Он долго молчал, изучая моё лицо, словно пытался прочитать то, что я так тщательно скрывала.
Я смотрела на его большие, мозолистые ладони и чувствовала, как внутри всё переворачивается от нежности и жгучей вины, которая разливалась по венам едким, тёмным маслом. Ян всё ещё колебался, тень сомнения не сходила с его лица — он слишком привык ждать подвоха от этого мира, слишком часто жизнь била его именно в те моменты, когда он начинал верить в лучшее.
— Ян, послушай… — я подалась вперёд, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это почти ничего не стоит. Всего три тысячи. За билет на поезд и гостиницу. Остальное… там в общем бюджете округляли суммы, набралось как раз на ещё одно место. Эльвира сказала, что эти деньги покроют твои расходы, раз ты будешь помогать с вещами.
Я врала, глядя в его зелёные глаза, и каждое слово царапало горло. Ян молчал несколько секунд, переваривая информацию, и я видела, как медленно расслабляются мышцы на его челюсти. Его взгляд смягчился. Он медленно протянул руку по столу, но не коснулся меня сразу, а замер в паре сантиметров, безмолвно спрашивая разрешения. Я вытащила руку из-под стола, и тогда он осторожно, почти невесомо, взял мою ладонь в свою.
— Спасибо, Ник, — тихо произнес он, и в его голосе промелькнуло что-то такое… детское, искреннее, от чего у меня внутри всё окончательно разбилось. — Правда. Я даже не верил, что когда-нибудь увижу море.
У меня защипало в глазах. Слёзы подступили так близко, что я была вынуждена прикусить щёку, чтобы не разрыдаться прямо перед ним. Солёный привкус крови смешался с горечью от моей лжи. Передо мной сидел парень, который боялся просто взять меня за руку, который спрашивал разрешения на каждое движение, чтобы не напугать меня. Ян был самым добрым и надёжным человеком в моей жизни, а там, в школе, его называли преступником. Те матери готовы были вызвать полицию, если он просто посмотрит в их сторону, хотя на самом деле это им следовало бы поучиться у него человечности.
— Ты его увидишь, Ян, — прошептала я, сжимая его пальцы в ответ. — Обещаю.
В глубине души мне было до смерти страшно. Четырнадцатое октября приближалось, и я знала, что на перроне нас ждёт не радостная поездка, а настоящая война. Ян верил, что его ждут как помощника, а я знала, что его ждут как врага.
— Тебе нужно отдохнуть, Ник, — он нежно провел большим пальцем по моей руке, и это простое движение отозвалось во мне волной щемящей боли. — Ты сегодня сама не своя. Иди ложись, я скоро приду.
Я поднялась со стула, чувствуя себя абсолютно опустошённой, и скрылась в спальне.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
P.S. Ребят, хочу узнать ваше мнение о Нике в этой главе. Я очень старалась показать те моменты, где она находит в себе силы "показать зубки" вопреки своей поломанности. Как вам Ника в этой главе? Очень жду ваших мыслей, и теорий по возможному развитию событий 😊👉👈🫂