Глава 20 Ян
Понедельник ворвался в квартиру резким, дребезжащим звуком будильника в шесть утра. Я вздрогнул, чувствуя, как боль в рёбрах мгновенно прошивает всё тело, напоминая о каждой секунде, проведённой на бетонном полу ИВС. Темнота за окном казалась густой и враждебной, а реальность — слишком тяжёлой, чтобы в неё возвращаться.
Я осторожно повернулся на левый бок, стараясь не тревожить только начавшие заживать ссадины. Ника спала, уткнувшись носом в край подушки, её тёмно-коричневые волосы разметались по простыне, а лицо в косом свете уличного фонаря казалось почти прозрачным. В этом слабом сиянии она выглядела такой хрупкой, что мне стало страшно.
Как ты всё это выдержала?
— Ник... — я коснулся её плеча, едва ощутимо. — Вставай.
Она что-то невнятно пробормотала, пытаясь спрятаться от звука под одеялом. Ника жмурилась, не хотя открывать глаза. Продолжал будить её, мягко поглаживая по руке, пока она наконец не посмотрела на меня взглядом полным обиды.
— Вставай, — прохрипел я, чувствуя, как затекает спина. — А то в школу опоздаешь.
— Опоздаем, — поправила она сонным, но настойчивым голосом, приподнимаясь и садясь рядом.
— Я не пойду в школу, Ник, — отрезал я, отводя взгляд в стену, где обои давно отклеились по углам. — Мне там делать нечего.
Представил эти коридоры, взгляды, и меня едва не вывернуло.
— Тебе нельзя пропускать, Ян, — тихо произнесла она, теребя край одеяла, словно её действительно волновала моя успеваемость. — Ты и так из-за этого... из-за полиции всё пропустил.
Посмотрел на неё, чувствуя, как в груди разливается горькая нежность. Я же видел, как у неё подрагивают пальцы, когда она говорит о школе. Ника делала вид, что печётся о моих прогулах, старалась звучать здраво и заботливо, но я чувствовал её настоящий страх. Она боялась идти одна. Боялась шёпотов за спиной, взглядов или сальных шуточек. Ника не хотела признаваться, что я — её единственный живой щит, но её зашуганный вид выдавал её с головой. Она цеплялась за мою учебу как за повод не оставаться беззащитной перед толпой.
— Ник, ты же понимаешь, что я там сейчас буду как зверь в клетке? — прохрипел я, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия школьного шума.
— Я буду рядом, они ничего не скажут... — она почти не дышала, глядя на меня.
Это "я буду рядом" прозвучало как мольба о спасении. Я понимал, что если останусь дома, Ника либо сойдёт с ума от паники прямо на уроке, либо просто не переступит порог школы. Она пыталась быть сильной для меня, чтобы иметь возможность спрятаться за мою спину.
— Ладно, — сдался я. — Иди собирайся.
~~~
Вход в школу дался мне тяжелее, чем допрос у Лебедева. Шёл, стараясь не хромать и не показывать, что каждый вдох — это маленькое, изматывающее сражение с поломанными рёбрами. Я чувствовал липкий коктейль из страха и ненависти, направленный в мою сторону. Для пацанов я был опасным психопатом, для девчонок — ожившим кошмаром, который почему-то гуляет на свободе.
На Нику смотрели иначе: с этой тошнотворной, липкой жалостью, от которой ей, я уверен, хотелось сбежать на край света. Она шла, втянув голову в плечи и пряча взгляд.
В гардеробе наши пути разошлись на пару метров. Ника, опустив голову и спрятав лицо за волосами, юркнула в свой проход, а я свернул к своему шкафчику. Тишина вокруг меня стала почти осязаемой, школьники расступались, как перед прокаженным.
Я замер, когда увидел на дверце своего шкафчика жирными, красными буквами слово: "НАСИЛЬНИК".
Внутри всё похолодело. Стоял и смотрел на это клеймо, чувствуя, как по венам разливается ядовитая горечь, выжигая остатки моего самообладания. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я медленно поднял руку и провёл костяшками пальцев по буквам. Краска уже подсохла — её не стереть рукавом, она въелась в этот металл так же, как обвинение въелось в мою жизнь.
За спиной раздались смешки и обрывки шёпота:
— Глянь, припёрся...
— Как его вообще не закрыли?
— Улик не хватило, чтобы этого пса окончательно засадить. Ничего, такие долго на воле не гуляют.
Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, а в висках застучала кровь. Хотелось развернуться и вбить эти слова обратно в их чистенькие глотки, но я понимал: один замах — и я вернусь в участок. Запихнув во внутрь куртку, захлопнул шкафчик, и резко обернулся. Гул голосов на секунду стих — они всё ещё боялись меня, даже если считали последней мразью.
В этот момент в главный проход вышла Ника. Она была в чёрных свободных джинсах и сером худи, которое почти полностью скрывало её хрупкую фигуру. Ника выглядела такой маленькой и напуганной, что моё собственное унижение отошло на второй план. Я моментально подвинулся, делая шаг в сторону, и загораживая своим телом изуродованный шкафчик. Не хотел, чтобы она видела эту надпись.
— Пойдём, — глухо бросил я, указывая на выход в сторону лестницы.
Ника буквально вжималась в моё плечо, ища защиты. Мы поднимались наверх, в класс, сквозь рой шепчущихся подростков, и я чувствовал себя мишенью в тире. Каждый их смешок за спиной был как плевок, но я лишь крепче сжимал лямку рюкзака.
— Ян... — прошептала она, когда мы миновали первый пролет.
— Не бери в голову, — отрезал я, не глядя на нее. — Просто стадо. Им всегда нужна тема для разговора.
~~~
Урок шёл своим чередом, но для меня это был не класс, а камера с открытой дверью. Стены, выкрашенные в бежевый цвет, будто дышали мне в затылок, медленно сжимая пространство. Мы сидели на нашей последней парте, зажатые между холодным стеклом окна и давящей тишиной кабинета. Я смотрел в затылки одноклассников, но видел только спины конвоиров. Каждый шорох тетрадного листа, каждый скрип мела по доске отдавался в моей голове лязгом тюремных засовов.
Спустя минут десять меня накрыло окончательно. Воздух в кабинете внезапно стал плотным, и совершенно не проходил в легкие. В ушах начал нарастать гул, а пальцы, сжимавшие ручку, мелко задрожали. В голове пульсировала одна и та же картина: дверь с грохотом распахивается, Лебедев с его мерзкой ухмылкой переступает порог, и меня снова, на глазах у всех этих притихших шакалов, впечатывают лицом в парту. Я почти чувствовал холод металла на запястьях и тупую боль в груди.
По позвоночнику начал стекать ледяной пот. Сердце колотилось так, что казалось — ещё немного, и рёбра, и без того переломанные, просто лопнут.
Я сжирал себя этими мыслями, проваливаясь в паническую атаку, захлебываясь в собственном бессилии, когда краем глаза заметил движение. Мир поплыл, теряя очертания, и единственным четким пятном в этом мареве была её рука.
Ника медленно положила свою ладонь на парту между нами. Она раскрыла её, повернув вверх, и замерла. Я тупо уставился на её руку, не сразу сообразив, чего она хочет. Мой мозг, привыкший за эти дни только к ударам и угрозам, отказывался принимать этот жест. В мире, где меня били и называли монстром, эта открытая ладонь выглядела как чудо, в которое страшно верить.
Я непонимающе, словно в трансе, вложил свою тяжёлую, разбитую руку в её. Моя грубая ладонь выглядела уродливо на фоне её тонких пальцев, но Ника даже не дрогнула. Она совсем легонько сжала мои пальцы, и начала медленно, едва касаясь, гладить большим пальцем тыльную сторону моей ладони. Ритмично, спокойно. Этот монотонный жест пробивал меня насквозь, заставляя зазубренные осколки паники внутри медленно оседать на дно.
Меня словно током ударило. Я замер, глядя на наши сцепленные руки, и в груди стало невыносимо тесно. Воздух в легких застрял раскаленным комом.
Ты копируешь мои действия...
Теперь роли поменялись. Моя маленькая, зашуганная Соколова, пережившая позор и предательство семьи, сейчас пыталась вытащить меня из моей личной бездны.
Я не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся себе под нос, уткнувшись взглядом в тетрадь. Но эта усмешка была не злой, в ней было столько горечи и одновременно безумной благодарности, что на секунду страх перед полицией отступил.
Ебать, какой же я "защитник"? Сижу здесь, здоровый лоб, и меня успокаивает девчонка, которой самой впору кричать от ужаса. Я должен был быть её броней, а в итоге превратился в развалину, которую она бережно склеивает по кусочкам на задней парте.
Ника не смотрела на меня, но её большой палец продолжал этот мерный танец по моей коже, заземляя меня, возвращая в реальность.
Я сидел, уставившись в одну точку на исписанной парте, и чувствовал, как внутри всё плавится от этого простого касания. Паника, которая ещё минуту назад выжигала лёгкие, медленно отступала, оставляя после себя только горькую, тяжёлую нежность. Это чувство было больнее всего, потому что оно обнажало меня полностью, срывая всю мою напускную жесткость.
Мне было невыносимо стыдно. Каждая клеточка моего избитого тела ныла от осознания собственного бессилия. Я чувствовал себя последней мразью за то, что не смог уберечь её от того врача, от этих допросов, от всего того дерьма, в которое мы вляпались. Эта вина проросла во мне чёрными корнями, высасывая силы жить дальше. Но то, что она делала сейчас, было сильнее моего стыда. Это было почти невыносимо приятно — осознавать, что в этом огромном, враждебном мире, где меня считают монстром, есть один человек, который знает правду. И этот человек сейчас гладит мою руку, возвращая мне право дышать. Её нежность действовала на меня как морфий, на время отключая тупую боль в рёбрах и гудящую ненависть в голове.
Медленно, стараясь не привлекать внимания учителя и любопытных одноклассников, я осторожно перехватил инициативу. Мягко перевернул наши руки. Теперь её ладонь лежала в моей, такая маленькая и беззащитная. Она была как птенец, доверившийся хищнику. Я накрыл её своим большим пальцем и начал сам, едва касаясь, выводить круги на тыльной стороне её кисти, повторяя её движения.
— Спасибо, котёнок... — прошептал я так тихо, что звук едва долетел до её уха, скрытый за скрипом мела по доске.
Боковым зрением увидел, как Ника на секунду замерла. Её пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, а тёмные волосы качнулись, когда она едва заметно кивнула. В этот момент мне было плевать на Лебедева, Киреева и на всю эту школу. Пока её рука была в моей, я готов был сидеть здесь вечность, принимая на себя любые удары.
~~~
Звонок с последнего урока прорезал тишину, как лезвие, заставляя меня вздрогнуть.
Мы вышли в бурлящий коридор, держась вместе, но не касаться друг друга — я слишком остро чувствовал на себе липкие, осуждающие взгляды, которые теперь сопровождали каждый наш шаг. Мы уже почти добрались до лестницы, когда путь преградила грузная фигура в строгом сером костюме.
— Соколов, задержись, — голос директора, Тамары Ивановны, прозвучал сухо и официально, не допуская возражений.
Она смотрела на меня не как на ученика, а как на досадную проблему, которую нужно поскорее вычеркнуть из школьной отчетности.
Я повернулся к Нике, стараясь, чтобы моё лицо не выдало той паники, что снова начала царапать рёбра изнутри.
— Ник, подожди меня здесь. Я быстро, — тихо сказал я, заставляя себя звучать спокойно.
Мне не хотелось оставлять её одну в этом враждебном муравейнике, но спорить с директором сейчас значило сделать только хуже.
Ника кивнула, хотя в её глазах плескалась неприкрытая тревога. Она послушно отошла к широкому подоконнику, с глухим стуком закинула на него свой рюкзак и замерла, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше. Видеть её такой — потерянной, на фоне проносящихся мимо одноклассников — было невыносимо, но я вынужден был отвернуться.
Я последовал за директрисой в её кабинет. Каждый шаг по линолеуму отдавался гулким эхом в пустеющем коридоре. В этой школе, как и во всём городе, "презумпция невиновности" была пустым звуком для такого, как я.
Когда дверь кабинета закрылась за моей спиной, я почувствовал, как на плечи навалилась вся тяжесть прожитых дней. Внутри пахло дорогим парфюмом и старой бумагой. Тамара Ивановна, женщина старой закалки, смотрела на меня не как на ученика, а как на досадную ошибку в идеальном отчёте.
— Соколов, — начала она, и её голос был холодным, как лезвие скальпеля, — Я приняла тебя сюда только из уважения к твоей бабушки. Но Анна Михайловна в гробу бы перевернулась, узнав, в какую грязь ты втянул её фамилию. То, что произошло в прошлый понедельник... это пятно на репутации всей нашей гимназии. Уголовникам, даже "недоказанным", здесь не место.
Я стоял перед директрисой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё клокотало от унижения: стоять здесь, избитому, с клеймом насильника, и слушать, как меня попрекают памятью единственного близкого человека.
— Я никого не насиловал, — выдавил сквозь зубы. — Ника — моя жена. Мы расписаны официально.
— Жена? — Тамара Ивановна горько усмехнулась. — В шестнадцать лет? Мы все понимаем, Ян, какой это "брак". Отец Вероники, Сергей Викторович, рассказал, как ты силой заставил девочку пойти в ЗАГС, а потом... — она запнулась, подбирая слова. — А потом взял своё. Ты хоть понимаешь, через что ей пришлось пройти? Судебная экспертиза, осмотр... Сергей Викторович сказал, что врач был мужчиной. Ты представляешь, какой это стресс для ребенка?
Тамара Ивановна не знала, что этот "святой" отец сам продал дочь Кириллу. Не знала, что Ника рыдала, прося о помощи, но всем было плевать. Всем кроме меня...
— Я настоятельно прошу тебя, Ян: больше никаких неприятностей. Никаких приводов, драк, никакой полиции. Твое счастье, что у следствия не хватило улик, чтобы закрыть тебя на годы. Малейший слух, малейшая жалоба — и ты вылетишь отсюда со справкой. Ты теперь на особом счету у ПДН и опеки. Ты понял меня?
— Понял, — ответил я, чувствуя вкус крови на языке.
Я вышел из кабинета директора, чувствуя себя так, будто меня облили помоями. В коридоре было пусто — Ники на прежнем месте не оказалось. Рванул к лестнице, едва сдерживая стон от резкой боли в боку, и почти бегом спустился в гардероб.
В раздевалке стояла странная, давящая тишина, прерываемая лишь каким-то методичным, судорожным скрежетом. Я прошёл вглубь, мимо рядов пустых проходов, и замер. У моего шкафчика стояла Ника. Она вцепилась в пачку влажных салфеток и с каким-то пугающим остервенением тёрла ту самую надпись — "НАСИЛЬНИК". Краска поддавалась плохо, она лишь размазывалась розовым пятном по серому металлу, и пачкая её тонкие пальцы.
— Пожалуйста... ну пожалуйста, оттирайся... — шептала Ника, и в её голосе было столько отчаяния, что мне захотелось вырвать себе сердце, лишь бы не слышать этого.
Она шептала это как молитву, обращенную к пустому куску железа, словно если слово исчезнет со шкафчика, оно исчезнет и из моей жизни. Ника терла так сильно, что кожа на её костяшках покраснела, а кончики пальцев дрожали от напряжения. Мне стало невыносимо. Каждая её попытка стереть эту грязь была для меня как удар по открытой ране. Ника пыталась спасти мою репутацию, и видеть её такой униженной, плачущей над моим железным ящиком было выше моих сил.
— Ника... — тихо позвал я, делая шаг к ней.
Она не отреагировала. Её плечи вздрагивали под серым худи, а рука продолжала совершать эти бессмысленные, рваные движения. Салфетка в её пальцах уже превратилась в грязный, рваный комок, а под ногами валялась гора таких же использованных, перепачканных бумажек.
— Ник, прекрати, — сказал я уже твёрже, подходя вплотную. — Слышишь? Брось это.
Она словно была в трансе, продолжая шептать свои просьбы к чёртовой краске. В её глазах, устремленных в одну точку, застыло безумие пополам с виной.
— Ника, мне плевать, пусть пишут, что хотят, — соврал я, было обидно, и больно, но видеть её такой, сломленной и пытающейся в одиночку отмыть мою честь, было в тысячу раз больнее.
Я не выдержал. Шагнул впритык, чувствуя тепло её тела, и просто накрыл её руки своими, силой убирая их от дверцы шкафчика. Её ладони были ледяными и липкими от чистящего средства. Она еще секунду пыталась сопротивляться, дергаясь всем телом, словно эта надпись была живым врагом, которого нужно задушить.
В следующую секунду Ника обмякла. Она выронила салфетки, но не отвернулась от своей цели, лишь бессильно привалилась виском к моей груди, всё ещё не отрывая взгляда от розового пятна на металле. Её ноги подкосились, и если бы не моя хватка, она бы просто сползла на грязный пол раздевалки. Ника зарыдала, сминая пальцами кофту на моей груди, и сквозь всхлипы я слышал только одно:
— Ты не такой... Ян, ты не такой... Они не имеют права...
Я чувствовал, как её слёзы мгновенно пропитывают ткань, горячие и горькие. Обнял её сбоку, прижимая к себе со всей возможной осторожностью, на которую был способен мой искалеченный корпус. Каждое её содрогание отдавалось тупой болью в моих рёбрах, но я лишь плотнее сомкнул объятия. Опустив голову на её макушку, вдохнул запах шампуня, который казался мне сейчас единственным спасением.
Мне было плевать на надпись. Плевать на директрису и на её отца-тирана. В этот момент я готов был сам перекрасить всю школу, снести эти стены к чёртовой матери, если бы это помогло ей перестать плакать. Я держал Нику, баюкал в своих руках, понимая, что это "насильник" на дверце — ничто по сравнению с той преданностью, с которой она защищала моё имя. Ника смотрела на этот шкафчик так, будто он был воплощением всей той боли, что причинил ей отец и тот врач на осмотре.
Я больше не мог на это смотреть. Видеть, как она гипнотизирует эту розовую мазню, было невыносимо. Поднял правую руку и мягко, но настойчиво накрыл её глаза своей ладонью, лишая её возможности видеть это уродство. Мир для неё сузился до тепла моей руки. Веки Ники затрепетали под моими пальцами, и мокрые от слёз ресницы защекотали кожу, напоминая о том, насколько она хрупкая.
— Тише, котёнок... тише, — хрипел я ей в макушку. — Пойдём отсюда.
— Я не хочу... чтобы они... — её голос сорвался.
— Плевать на них, — мягко отрезал я. — Я здесь.
Осторожно развернул Нику, не убирая руки от её глаз, пока мы не сделали пару шагов прочь от этого проклятого ряда шкафчиков. Только когда металл скрылся за поворотом, я позволил Нике снова открыть глаза.
Выйдя из школы, я жадно вдохнул холодный уличный воздух, стараясь вытравить из лёгких запах хлорки, школьных сплетен и того липкого ужаса. Ника шла рядом, всё ещё шмыгая носом. Она выглядела такой маленькой и беззащитной в этой огромной бесформенной одежде.
— Слушай... — я замялся, чувствуя, как в кармане жжёт пустой кошелёк. — Мне на стройку надо заскочить, ненадолго. С Андреем перетереть насчёт работы. Сходишь со мной?
Я внимательно посмотрел на неё, опасаясь, что после всего пережитого она не захочет идти туда, где шум и чужие люди. Но Ника лишь молча кивнула и спрятала руки в карманах своей куртки.
~~~
На стройке, как обычно, стоял невыносимый гул: визжала пила, где-то басил бетононасос, мужики орали матом. Этот грохот сейчас казался мне спасительным — он заглушал мысли, которые не давали покоя с самого утра. Мы дошли до "кабинета" — обычного строительного вагончика-контейнера, который внутри обшили и поставили мебель.
Я коротко постучал и вошёл. Андрей сидел за заваленным чертежами столом. Он поднял голову, окинул взглядом мою вымотанную рожу, и уже открыл рот, чтобы что-то пошутить, как заметил Нику. Она стояла за моей спиной, опустив голову и пряча розовые пятна на пальцах в рукавах куртки.
— Здорово, Ян, — Андрей откинулся на спинку стула, скрипнув им на весь вагончик.
Он знал про мои тёрки с Киреевым, знал, что меня закрыли, и в отличие от школьных крыс, в "насильника" не верил — слишком хорошо знал мой характер. Но работа есть работа.
— Слушай, дело дрянь, — продолжил начальник, барабаня пальцами по стопке накладных. — Слухи ползут быстрее тараканов. Ты мне скажи по-мужски... ты девчонку реально силой не брал? Я должен знать, Ян, во что вписываюсь, если оставлю тебя.
Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, ощутил, как Ника затаила дыхание, боясь даже пошевелиться за моей спиной.
— Нет, — отрезал я, чувствуя, как внутри закипает ярость.
Андрей перевёл взгляд на Нику, ожидая подтверждения. В вагончике повисла такая тишина, что слышно было, как натужно гудит старый обогреватель, разгоняя запах дешёвого кофе и табака.
— Нет... — едва слышно произнесла Ника.
Она на секунду подняла взгляд на начальника, и в этом взгляде было столько боли, что Андрей тут же отвёл глаза, явно чувствуя себя неловко.
— Ладно, — буркнул он, потирая переносицу. — Вопросов больше нет.
Я сделал шаг вперёд, стараясь игнорировать острую боль в боку.
— Андрей, я на больничном, но ты же понимаешь... — я не договорил, не хотелось, чтобы Ника знала насколько у меня всё плохо с деньгами. — Дай мне хоть какую-то работу. Лёгкую. Могу чертежи разбирать, инструменты чистить, сторожить в конце концов... Хоть полы мыть в бытовках, плевать.
Я видел, как Андрей колеблется. С одной стороны — избитый пацан под следствием, на которого точит зуб влиятельный ублюдок, готовый стереть в порошок любого, кто мне поможет, с другой — память о том, как я пахал за двоих, ни разу не подвёл бригаду. Он помнил, как я всегда выходил в ночные смены, когда другие ныли от усталости.
— Есть вариант, — медленно проговорил он, глядя на пакет с документами. — На складе инвентаризация нужна. Сидеть на стуле, записывать в журнал, что выдали, что приняли. Тяжелее ручки ничего поднимать не будешь. Там тихо, пыльно, и никаких проверок от руководства не бывает, так что никто не пронюхает. Оплата сдельная, десятка в конверте. Пойдёт?
Я был готов расцеловать его, если бы не боялся, что рёбра треснут.
— Пойдёт, спасибо, — быстро ответил я, стараясь сдержать ликование в голосе.
— Но на смены пока не выходи. Дай шуму улечься, иначе мужики в бригаде тебя заживо съедят. Понимаешь? Они накручены, Ян. Газеты, слухи... Им только дай повод кулаки почесать.
— Я понял. Лишнего шума не будет, — пообещал я.
— Вот и ладно. Начинай со среды. — Андрей вытащил из ящика помятую десятку и протянул её мне поверх чертежей. — Аванс, под честное слово.
Поблагодарив начальника, забрал наши единственные деньги, на которые теперь можно было прожить ещё неделю.
~~~
Мы вышли из контейнера. Вокруг стоял привычный строительный хаос: скрежетал металл, пахло мазутом и сырым бетоном. Ника прижималась к моему плечу, стараясь не смотреть на проходящих мимо мужиков в оранжевых жилетах.
— Куда теперь? — спросила Ника не отставая ни на шаг.
— Заскочим в бытовку к парням, и домой.
В десяти метрах от нас Михалыч, прораб участка, орал на какого-то молодого подсобника. Тот, видимо, умудрился нацепить страховочный пояс задом наперёд.
— Ты что, дебил?! — взревел Михаил, перекрывая шум бетономешалки. — Быстро раздевайся, баран! Снимай всё, я сказал! Раздевайся!
Для стройки это был обычный рабочий момент — рядовой ор на косячного работягу. Но для Ники это прозвучало как выстрел в упор.
Она замерла, просто остановилась на месте как вкопанная, и уставилась куда-то сквозь меня. Её зрачки расширились, а лицо в одно мгновение стало белее мела.
— Эй, ты чего? — я обхватил её за плечи, чувствуя, как она деревенеет под моими руками.
— Я... Н... Нет... Нет... — задыхаясь произнесла она.
Её трясло мелкой, судорожной дрожью, Ника не могла связать слов, а я не понимал, что её так напугало. Смотрел на неё и видел в глазах не просто страх, а настоящий, парализующий ужас. Ника начала пятиться, едва не споткнувшись об арматуру, торчащую из земли.
— Блять, — прошипел я, и попытался увести Нику, но она словно приросла к земле.
Осторожно, обняв Нику за плечи, я практически тащил её в сторону бытовки. Мне пришлось буквально волочь её на себе, потому что её ноги стали ватными, а пальцы впились в мою куртку на предплечье с такой силой, что стало больно.
Резко открыв дверь, мы ввалились внутрь. В бытовке было накурено, пахло дешёвым чаем и потом. Никита первым подскочил с лавки, едва мы переступили порог. Он выронил зажигалку, которая с гулким стуком ударилась о линолеум.
— Ян? Ника? Вы чего тут...— он осёкся, увидев, как Нику трясёт.
В бытовке на секунду повисла звенящая тишина. Витя и Костя замерли с кружками в руках, глядя на нас как на привидений.
— Твою мать, Ян... — выдохнул Костя, медленно ставя кружку на стол. — Вы чего? На вас напал кто?
— Оставьте нас на пару минут, пацаны, — прохрипел я, не поднимая головы от её тёмно-коричневых волос.
— Да мы... мы сейчас, — засуетился Витя, подхватывая куртку. — Пошли, мужики, перекурим.
Парни вышли быстро, стараясь не шуметь ботинками, словно боялись спугнуть тот хрупкий остаток её самообладания. Они вышли, деликатно прикрыв за собой тяжёлую железную дверь.
Как только щелкнул замок, Ника всхлипнула — громко, надрывно, будто этот звук долго копился внутри и наконец прорвал плотину. Она не видела ни бытовки, ни знакомых лиц пацанов. Ника не просто плакала — она задыхалась, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Её взгляд метался по стенам, не находя опоры.
— Меня... заставили... — выдавила она, когда я усадил её на лавку. — Раздеться... перед камерой... Мужчина... он смотрел...
И тут меня прошибло словно током по оголенным нервам. Я замер, и на секунду мне самому стало нечем дышать.
Раздевайся!
Это слово, как детонатор, взорвало в её голове всё то, что с ней сотворили на медосмотре. Я почувствовал себя последним дебилом.
Как я мог не сообразить сразу? Как я мог привести её сюда, в этот мужской мир грубых криков, зная, что её только что вывернул наизнанку чужой мужик в белом халате?
Долбоёб!!!
— Боже, Ника... — я упал перед ней на колени, едва не взвыв от того, как резануло в рёбрах, но эта боль была ничем по сравнению с той, что сейчас разрывала Нику. — Прости меня... Прости, я идиот.
Мои руки тряслись не меньше самой Ники, когда обхватил её лицо ладонями. Я вытирал её слёзы, которые лились сплошным потоком, и убирал липкие от пота волосы с лица.
— Тише, котёнок, тише... — хрипел я, захлебываясь собственной беспомощностью и бесконечной жалостью к ней. — Мы одни. Здесь никого нет. Только я. Видишь? Смотри на меня! Только на меня!
Она открыла глаза, и в них было столько чистого, неразбавленного ужаса, что у меня внутри всё перевернулось. Она смотрела на меня, но я видел — она всё ещё там, на том холодном кресле под прицелом камеры.
— Никто тебя больше не тронет, — я прижал её лоб к своему, закрывая глаза, стараясь передать ей хоть немного своего тепла. — Это просто стройка, Ник. Просто мужик орал на подсобника. Это было не тебе. Клянусь, не тебе.
Мне потребовалось немало времени, чтобы привести Нику в чувство. Я сидел перед ней, держа её ладони в своих, пока её дыхание не перестало напоминать предсмертный хрип. Мои колени затекли, а рёбра пульсировали в такт её затихающим всхлипам, но я не отстранялся. Наконец, железная дверь негромко лязгнула, и в бытовку тихо вернулись парни. Они заходили боком, стараясь не шуметь, и во все глаза пялились на нас, вообще не понимая, что мы тут делаем в таком состоянии.
— Мы зашли к Андрею насчёт работы, — глухо бросил я, поднимаясь с колен. — Нужно было перетереть.
Пацаны переглянулись. Вид дрожащей Ники слабо вязался с деловым визитом. Пока я короткими, рваными фразами объяснял ситуацию, Костя молча зашуршал пакетом, насыпал заварку и сделал Нике чай.
— Держи, — буркнул он, протягивая ей щербатую кружку. — Сладкий, полегчает.
Ника чуть дёрнулась от парня, инстинктивно сжимаясь. Она смотрела на протянутую руку Кости с таким диким, животным страхом, будто он заносил над ней нож.
Костя, охуев от такой реакции, замер на полпути. Его рука с кружкой дрогнула от неожиданности. Он быстро поставил чай на край стола и отошёл от Ники подальше, чуть ли не прижавшись спиной к противоположной стене.
— Да я не... Это просто чай... — пробормотал он, пряча руки в карманы.
Ника всё-таки протянула руку, и взяла кружку. Она вцепилась в неё обеими ладонями, словно пытаясь отогреть не только пальцы, но и всю ту ледяную пустоту, что осталась после больницы.
— Спасибо... — едва слышно выдохнула она, не поднимая глаз.
Никита, стоящий у двери, тяжело сглотнул. Он единственный понимал, почему она шарахается от любого мужского жеста. В его взгляде, встретившемся с моим, была густая смесь жалости и ярости.
Я понял, что не смогу нормально поговорить с парнями при Нике — она ловила каждое слово, каждое движение, и любое упоминание о суде или отце могло снова швырнуть её в ту бездну. Присел перед ней, перехватывая её взгляд, прикованный ко дну кружки.
— Ник, послушай меня. Я поговорю с пацанами снаружи, встану прямо там, у стекла, — тихо произнёс я, мягко указывая ей на запылённое окно прямо напротив лавки, рядом с дверью. — Ты будешь видеть меня, а я — тебя. Ты не останешься одна, я буду в двух шагах. Хорошо? Всего пять минут.
Ника вздрогнула, её пальцы сильнее сжали горячую керамику, но она посмотрела на окно, потом на меня и медленно, неуверенно кивнула. В её глазах всё ещё плескался страх, но она доверяла мне больше.
— Пять минут? — прошептала она.
— Ровно пять, — пообещал я.
Когда мы вышли на улицу, холодный ветер тут же мазнул по лицу, выбивая остатки душного запаха бытовки. Я встал прямо у окна, как и обещал. Стекло было грязным, в разводах, но я отчётливо видел её силуэт внутри. Ника сидела на лавке, ссутулившись, обхватив кружку обеими руками, как единственный источник тепла в этом мире. Каждые несколько секунд она поднимала голову, проверяя, на месте ли я, и наши взгляды встречались через мутную преграду. Я едва заметно кивал ей, подтверждая: "Я здесь".
Парни обступили меня, закуривая. Никита протянул мне сигарету, но я качнул головой — дышать и так было больно, лишний дым в лёгких я бы сейчас не вывез. Костя первым шагнул ко мне и порывисто, по-мужски прижал к себе, хлопнув по спине. Я невольно зашипел от боли.
— Ой, бля, Ян, прости! — Костя тут же отстранился, испуганно глядя на мои руки, которыми я инстинктивно схватился за бок.
Витя тоже подошел, крепко пожал руку. В его глазах было столько неловкого сочувствия, что мне стало тошно.
— Живой, Сокол? — тихо спросил Витя, заглядывая мне в глаза.
— Живой, — хрипло ответил я.
Парни замолчали на секунду, не зная, что сказать. Витя то и дело косился на окно, в котором замерла Ника, не сводя с меня глаз.
— Я к ней с чаем, по-человечески, а она шарахнулась от меня как от маньяка, — немного обиженно произнёс Костя. — Что произошло за неделю? Никитос молчит как партизан.
— Её сломали, пацаны, — выдохнул я. — Пока я в ИВС гнил, Нику потащили на судебный медосмотр... Её там вывернули наизнанку, осматривали со всех сторон, под камерами... И врачом был мужчина.
Костя выругался сквозь зубы и со всей силы пнул подвернувшийся камень.
— Сука... — прошипел он, и в его глазах отразилось искреннее омерзение. — Я думал, такое только в кино бывает. Чтобы вот так... с девчонкой...
Парни продолжили курить, выпуская густые клубы дыма, которые ветер тут же уносил в сторону кранов. Я снова посмотрел в окно — её взгляд был прикован к моему лицу, она словно проверяла по моей мимике, не происходит ли снаружи что-то плохое.
— Ты, кстати, угомони своего пса, — Витя кивнул в сторону Никиты, который стоял рядом, сохраняя каменное выражение лица. — Мы с Костяном во вторник пришли к тебе домой, хотели Нику проверить. Переживали всё-таки. Так этот изверг нас даже на порог не пустил.
— Да, — тут же подключился Костя, и в его голосе послышалась детская обида. — Мы ещё еду принесли, бабушка голубцов домашних накрутила, целую кастрюлю. Думали, поддержим её. А этот... вырвал контейнеры из рук и захлопнул перед нами дверь.
— Так ещё в четверг, после твоего освобождения, — добавил Витя, раздраженно стряхивая пепел, — позвонил и в приказном тоне запретил приходить. Сказал, чтобы мы даже не думали соваться к вам в ближайшее время.
Я перевел взгляд на Никиту. Он понимал, что любое лишнее слово или шумная компания могли окончательно добить Нику в те дни.
— Вам что, пять лет, что вы жалуетесь? — усмехнулся Некит, он даже не посмотрел на парней, продолжая сверлить взглядом вход в вагончик. — Не до вас было. Девчонка из комнаты не выходила, в одну точку смотрела. Я боялся, что если вы со своими шуточками ввалитесь, она вообще с ума сойдет.
Ника снова прильнула взглядом к окну, её пальцы, держащие кружку, мелко дрожали.
— Никита всё сделал правильно, — отрезал я, заставляя парней замолчать. — Ей нужна была тишина. Она до сих пор вздрагивает от каждого шороха. За голубцы спасибо, но сейчас нам не до гостей.
Я кивнул Нике через стекло, показывая, что уже иду. Пять минут, которые я у неё выпросил, подошли к концу, и я видел, что её лимит спокойствия исчерпан.
Уже собирался вернуться в бытовку, чувствуя, но Никита резко перехватил меня за локоть. Мы стояли всего в паре шагов от парней, всё ещё в поле зрения Ники, но достаточно далеко, чтобы они не слышали каждое слово.
— Держи, — Никита протянул мне белый конверт.
— Что это? — я нахмурился, чувствуя неприятный холодок в груди.
Открыв его, я замер. Внутри лежали деньги, всего несколько крупных купюр.
— Тут сто тысяч, — глухо произнес Никита, глядя мне прямо в глаза. — Те деньги, что дала тебе Ника в день росписи. Она нашла их в коробке с инструментами, когда тебя забрали. Мы наняли адвоката... это то, что осталось.
Меня словно обухом по голове ударили. Те самые деньги, которые Ника отдала мне как плату за мою помощь.
— Что?! — я почти сорвался на крик, но вовремя вспомнил про Нику за окном и понизил голос до яростного шипения. — Какого хуя ты взял эти деньги?! Ты же знал, что они не мои! Это её деньги, Никита! Её безопасность!
— А что оставалось? — Никита дернул желваками, его лицо превратилось в каменную маску. — Ты в ИВС, Ника в истерики, у меня за душой ни гроша, Ян! Она и слушать не хотела, когда я говорил, что ты не для этого их хранил. Это Ника потребовала нанять адвоката. Ей было плевать, останется ли хоть что-то, понимаешь?
— Ты не имел право их брать! — я сжал конверт так, что бумага жалобно хрустнула.
— А что я бы с ней делал?! — Никита шагнул ко мне вплотную, и в его глазах вспыхнула ответная ярость. — Ты в тюрьме, мотаешь срок, пока тебя там не опустят за изнасилование, а мне с Никой что прикажешь делать?! Ей нужен был ты, а не я! Она выла по ночам, Ян! Не ела ничего, только эти чёртовы деньги мне в лицо тыкала, лишь бы адвокат был лучшим!
Я замолчал, чувствуя, как в горле встал горький ком. Злость на него медленно сменялась осознанием того, через какой ад они прошли вдвоём, пока я получал по почкам в камере. Посмотрев в окно, увидел, как Ника пристально наблюдала за нашей перепалкой, а в глазах читался немой вопрос и страх, что мы подерёмся. Она видела мою ярость и, кажется, уже винила себя в этом, даже не зная, о чём мы говорили. Наверное думала, что это её присутствие здесь, на стройке, спровоцировало конфликт.
Глубоко вздохнул, заталкивая конверт поглубже во внутренний карман куртки, прямо к сердцу. Немного успокоившись, я вошёл в бытовку.
Ника тут же встала и шагнула ко мне, кружка, которую она всё ещё держала, опасно наклонилась. Её глаза лихорадочно сканировали моё лицо, ища следы гнева или разочарования. Она переводила взгляд с моих сжатых губ на дверь, за которой остался Никита.
— Всё хорошо, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, хотя внутри всё ещё клокотало от злости на Никиту, и на самого себя. — Идём домой?
— Ян... вы... вы поругались? — прошептала она, и её нижняя губа едва заметно дрогнула.
— Нет, котёнок, — чуть смеясь произнёс я. — Просто рабочие моменты. Андрей загрузил их по полной, — осторожно забрал у неё кружку и поставил на стол, чувствуя, как её ледяные пальцы коснулись моей кожи. — Идём?
— Угу, — кивнула Ника, чуть заметно расслабив плечи и делая шаг в мою сторону.
Выйдя на улицу, я быстро попрощался с парнями, они понимали, что сейчас лишние слова только всё испортят. Ника замерла у двери, стараясь не пересекаться взглядом с Костей. Она смотрела только на свои кроссовки, словно там была начерчена карта спасения.
— Пока, — тихо сказала она, не поднимая головы, и её голос почти потонул в шуме работающего где-то неподалеку отбойного молотка.
— Пока, — хором ответили парни, и в этом "пока" было непривычно много серьёзности и уважения.
Я повёл Нику на выход, стараясь как можно быстрее выбраться из этого ада, полного грубых мужиков, лязга металла и запаха солярки. Каждый окрик рабочих за спиной заставлял её вздрагивать. Ника буквально прилипла к моему боку. На каждом шагу, мимо каждой группы рабочих, она сжимала мой рукав всё сильнее. Её плечо билось о моё в рваном ритме её шагов.
— Скоро будем дома, — тихо сказал я, накрывая её ладонь своей прямо на своём предплечье.
~~~
На следующий день, вечером, я стоял у забора школы, вжимаясь спиной в холодные железные прутья. Сумерки медленно глотали серые улицы, а холодный ветер забирался под куртку, но я упрямо ждал. Наконец двери распахнулись, и на крыльцо высыпала стайка девчонок. Они громко смеялись, обсуждая какую-то проходку, и в этом шуме Ника казалась инородным телом — тихая, сосредоточенная, с плотно застёгнутым воротником куртки.
Заметив меня, она резко остановилась, и её лицо на мгновение осветилось чем-то похожим на облегчение. Быстро кивнула подругам, попрощалась и направилась ко мне. На плече у неё висел тяжёлый рюкзак со сменкой, а в руках она сжимала длинный, бесформенный тканевый мешок, который явно мешал ей идти, постоянно ударяя по ногам.
— Привет, — выдохнула Ника, подходя вплотную.
— Давай, — чуть улыбнувшись, я протянул руку к мешку, зная, что она сама не попросит помощи.
— Нет... нет, Ян, он не тяжёлый, правда, — Ника попыталась отстраниться, инстинктивно прижимая мешок к себе, будто это была её единственная опора, но я мягко и настойчиво забрал его.
— Не развалюсь, Ник. Дай сюда, — отрезал я, забирая ношу.
Мешок оказался вообще нелёгким и довольно громоздким. Внутри что-то шуршало и перекатывалось. Сложив его пополам и просунув руки, прижал его к животу, повторяя хватку Ники. Рёбра тут же отозвались тупой, предупреждающей болью, но я даже бровью не повел.
— Что там внутри? Кирпичи? — попытался пошутить, когда мы двинулись в сторону дома.
Я старался идти медленно, чтобы она не отставала. Ника спрятала руки в карманы куртки и чуть заметно улыбнулась.
— Это костюмы. У нас скоро выступления, нужно привести их в порядок.
Когда Ника говорила о танцах, её голос терял ту надломленность, что резала мне слух. Она шла чуть быстрее, движения стали свободнее, исчезла эта вечная сутулость, которой она пыталась закрыться от мира.
— Что за выступления? — спросил я, жадно ловя эту редкую минуту её спокойствия.
Мне хотелось, чтобы Ника говорила бесконечно, лишь бы не видеть в её глазах того застывшего ужаса.
— Это фестиваль, в Сочи. Осталось совсем немного времени, так что мы сейчас репетируем до изнеможения. Прогоняем всю программу по три раза за вечер. Ноги ужасно гудят, но это того стоит.
Я слушал её, и внутри росло странное, колючее чувство. Она продолжала увлечённо рассказывать про сложные дроби, рисунок танца и то, как они боятся перепутать позиции в финале. Ника светилась этой поездкой, возможностью вырваться из города, где каждый угол напоминал об отце и полиции.
У меня на лице не дрогнул ни один мускул. Я продолжал кивать, поддерживая разговор, но внутри всё рухнуло. Каждое её слово о Сочи было как удар под дых.
Она уезжает.
Я был искренне рад за неё. Клянусь. Но одновременно с этой радостью в груди ворочалась горькая, мерзкая зависть, которая сжирала меня заживо. Сочи, море. Я никогда его не видел. Для меня предел мира — это пыльная стройка и стены нашей квартиры, а она увидит горизонт, где вода сходится с небом. У меня нет ни копейки лишней, чтобы просто купить билет и поехать за ней, как бы я этого не хотел...
И от этого становилось тошно. Я ненавидел себя за эту слабость, за этот эгоизм. Ника, не задумываясь отдала пятьдесят тысяч, чтобы выкупить мою свободу. Она пожертвовала своим будущим ради меня, а я стоял здесь и втайне злился, что она увидит пальмы, пока гнить на стройке.
Каким же ничтожеством нужно быть, чтобы завидовать человеку, который спас тебе жизнь?
— Это здорово, Ник. Ты заслужила это, — выдавил я.
Ника продолжала что-то рассказывать, смеясь над какой-то шуткой из раздевалки, но я уже почти не слышал. В голове билась одна-единственная мысль: её не будет рядом. Я останусь один в нашей пустой квартире.
— Когда ты уезжаешь? — хриплым голосом произнёс я, перехватывая поудобнее её тяжёлый мешок с костюмами.
— Четырнадцатого, в восемь утра, — ответила она. — Мы на поезде едем, всей группой. Представляешь, сутки в пути!
Четырнадцатого. Ровно через неделю, и всего за пару дней до моего дня рождения.
Я не планировал отмечать. Какие праздники, когда я считаю каждый рубль? Но осознание того, что в этот день я останусь один резануло по живому. Город и так душил меня, а без неё он превратится в склеп. Пока Ника будет вдыхать солёный воздух, и кружиться в своём сарафане под солнцем, я буду задыхаться здесь, в этой серости. Буду глотать пыль на складе, пересчитывая лопаты.
— Ян? — она вдруг остановилась и заглянула мне в лицо, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты какой-то бледный. Рёбра разболелись?
— Немного, всё хорошо... — я перехватил поудобнее её мешок с костюмами. — Просто задумался. Неделя — это быстро.
— Я привезу тебе ракушку. Самую большую, — пообещала она, прижимаясь к моему локтю.
Ракушку...
Подумал я с болезненной усмешкой. Хотелось орать от несправедливости: почему жизнь даёт ей шанс выбраться, а меня втаптывает в бетон ещё глубже?
Привези мне лучше море, Ник. И возможность быть там с тобой.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
P.S. Ребят, эта глава осознанно вышла такой рваной и фрагментарной. Сейчас мир Яна и Ники — это не связная история, а груда осколков, где мысли скачут, а привычный ритм сменился вспышками паники.
Мне было важно передать этот хаос через текст. Плавное повествование здесь было бы ложью, ведь их психика сейчас в аду. Оцепенение, страх и регулярные истерики — это их новая реальность, в которой "как раньше" уже не будет. Надеюсь, вы прочувствовали этот слом так же остро, как и я, проживая с ними каждую строчку. 🩹❤️🩹