Глава 19 Ян
После горячего душа я долго стоял, оперившись руками о раковину, и старался не смотреть на своё искалеченное тело. Вода обжигала ссадины, но внутри было ещё больнее.
Войдя в комнату, я застал друга у балкона. Никита стоял неподвижно, вглядываясь в ночной Воронеж, и в его позе было столько напряжения, что, казалось, тронь и он взорвется. Ника была на кухне. Я слышал негромкий звон посуды — она пыталась что-то приготовить, хотя я знал, что мне кусок в горло сейчас не полезет.
Никита обернулся. Его лицо в тусклом свете небольшой лампы выглядело старше лет на десять. Под глазами черные тени, видно было, что он не спал всё то время, пока я гнил в камере.
— Покажи, — коротко бросил друг, кивнув на мою майку.
— Да забей, жить буду, — огрызнулся я, хотя каждое движение отдавалось болью.
Я не нуждался в жалости, хотелось просто забиться в угол и чтобы меня никто не трогал.
— Подними, — надавил он, делая шаг ко мне.
Нехотя я задрал край майки. Никита замер, его лицо перекосило. Мусора в отделе знали свое дело: на лице ни царапины, зато весь бок и живот превратились в один сплошной черно-синий кровоподтёк.
— Твари... — выдохнул он, и поток мата, который последовал за этим, был тихим, но таким густым, что в комнате стало тесно. — Они тебя в отбивную превратили, Ян. Тебе в больницу надо...
— Хрен с ним, заживёт, — я опустил майку, морщась от того, как ткань задела слишком чувствительную кожу. — Ты лучше скажи... как она? Что было, пока меня держали?
Никита потер лицо ладонями, и я увидел, как у него дрожат пальцы. Обычно спокойный, как скала, сейчас он выглядел так, будто его самого три дня пропускали через мясорубку. Я медленно, стараясь не дышать, сел на край кровати, так как стоять стало уже физически больно.
— Ад был, Ян. Полный ад, — его голос надломился. — Нику потащили на судебный медосмотр в тот же день, через пару часов после твоего звонка. Я поехал её потом забрать, когда к тебе не пустили, ждал у входа. Она... — друг запнулся, и я увидел, как на его шее вздулась вена. — Ника вышла из этой грёбаной больницы и просто рухнула на ступеньки. Сложилась пополам, как тряпичная кукла. Я подлетел, пытался узнать, что произошло, думал, может, ударил кто... но она ничего не говорила. Только рыдала. Так, что у меня чуть сердце не встало. Этот звук... я его до конца жизни не забуду. Она выла, как раненный зверь.
Я слушал его, и мне казалось, что в грудь заливают расплавленный свинец. Закрыл глаза, и перед внутренним взором встала Ника — маленькая, беззащитная на этих бетонных ступенях. Моя Ника, которую я обещал беречь.
— Я её в машину чуть ли не на руках относил, она вообще ног не чувствовала, — продолжал он, глядя куда-то в пустоту. — Дома она сразу залезла в твою огромную толстовку и штаны. Затянулась в них, словно хотела спрятаться от всего мира, и от самой себя. Она искала твой запах, Ян. Ей нужно было хоть что-то, что напоминало бы о безопасности. А ночью приехал Дмитрий...
Никита замолчал, подбирая слова. У меня внутри всё сжалось в ледяной ком.
— Что она ему сказала? — выдавил я, боясь услышать ответ.
— Что ей велели раздеться. Полностью, — Никита заговорил тише, и в его голосе прорезалась такая боль, что я невольно напрягся, впиваясь пальцами в матрас так, что затрещала ткань. — Её фоткали, как вещь. Каждый синяк, каждую царапину, каждую мелкую отметину на коже. Ника говорила им, что это от танцев, что она просто упала... но её не слушали. На неё смотрели как на экспонат. А потом был осмотр на кресле, и...
— И?! — не выдержал я, срываясь на хриплый крик.
Никита поднял на меня взгляд, полный бессильной ненависти. В этом взгляде было всё: приговор мне, этому миру и бесконечная жалость к девочке, которая сейчас за стеной гремела тарелками, притворяясь живой.
— Врач был мужчиной. Они ломали её, Ян. Методично и грязно, прямо там, в кабинете, под лампой. И всё ради того, чтобы засадить тебя.
Мир вокруг меня просто рухнул. В ушах зазвенело так, что голос Никиты стал казаться далёким. Перед глазами вспыхнула пятница, когда я клялся Нике, что никогда не возьму её силой, что она не "грязная"... Мы только-только начали вылезать из этого дерьма. Она и так вбила себе в голову, что после той ночи она шлюха, что её тело теперь ничего не стоит, раз она его "продала" ради спасения. И теперь это.
Какой-то чужой мужик, по приказу её ублюдка-отца и мусоров, лез к ней, трогал, смотрел туда, где всё должно было принадлежать только ей одной. Они просто взяли и растоптали всё, что я так бережно пытался склеить.
— Суки... — выдохнул я, и этот звук больше походил на рычание раненного пса.
Внутри вскипела такая ярость, что во рту появился отчетливый привкус железа. Я представил Нику на этом холодном кресле. Её взгляд, устремленный в потолок. То, как она, наверное, кусала губы, чтобы не закричать от унижения. Представил, как она закрывала глаза, пытаясь мысленно оказаться где угодно, только не там. И меня не было рядом...
Она ведь теперь окончательно поверит, что она — ничто. Что любой мужчина с полномочиями может просто распоряжаться её телом, как захочет.
— Ян, тихо, — Никита схватил меня за плечи, чувствуя, что я сейчас сорвусь, его хватка была железной, он буквально вжимал меня в кровать, не давая вскочить. — Только не сейчас. Слышишь? Ника на кухне, она не должна видеть тебя таким.
Зажмурился, пытаясь подавить этот бешеный пульс в висках. Каждое ребро ныло, напоминая о допросах, но это была херня по сравнению с тем, что я чувствовал за Нику.
— Как мне теперь смотреть ей в глаза, Никит? Как, если я знаю, что с ней делали, пока я гнил в камере? Я должен был её защитить, это единственное, в чём Ника нуждалась. И я проебался. По полной.
Я был готов выть вместе с ней на тех ступеньках.
— Иди на кухню, — мягко сказал друг, отпуская мои плечи. — Просто будь рядом. Нике сейчас нужен не мститель, а тот, кто не даст ей сломаться окончательно. Соберись, Ян. Ради неё.
Я кивнул, хотя внутри всё выгорело дотла, оставив только едкий дым. Сделал вдох, который тут же отозвался в рёбрах тупой, ноющей болью, и двинулся в сторону кухни. Ноги были свинцовыми. Каждый шаг давался так, словно я иду по битому стеклу.
На столе дымились какие-то несчастные сосиски, а рядом стояла банка кетчупа. Самая простая еда в мире, но для меня сейчас это выглядело как последний ужин перед казнью.
Она старалась. Ради меня, урода, из-за которого её жизнь превратилась в пепел, она стояла у плиты и готовила.
— Садись, Ян... — тихо сказала Ника.
Опустился на табурет, чувствуя, как меня начинает колотить крупной, неконтролируемой дрожью. В голове пульсировала только одна мысль, зацикленная, как зажеванная пленка:
Врач был мужиком. Мужик. Врач.
Я смотрел в тарелку, и не мог сфокусировать взгляд, всё плыло. Понимал, если я сейчас подниму голову, и наши взгляды встретятся — я сдохну. Просто развалюсь на куски. До боли боялся увидеть в её карих глазах отражение того унижения, которое ей пришлось пережить в больнице.
Ника села рядом. Я чувствовал её взгляд — она смотрела только на меня. Не на еду, не в окно, а на меня, будто проверяя, живой я вообще или нет.
— Поешь, — прошептала она, пододвигая вилку к моей руке.
Заставил себя взять прибор несмотря на дрожь в пальцах. Отломав кусок этой несчастной сосиски, запихнул его в рот. Жевал медленно, через силу, чувствуя, как еда встаёт комом в горле. Хотелось выплюнуть, вскочить и орать от бессилия. Вкус был как у картона, пропитанного горечью.
Давясь, я впихнул в себя ещё один кусок. Внутри всё горело, чувствовал себя последней мразью за то, что сижу здесь и жру, пока она, быть может, прямо сейчас прокручивает в голове тот кошмар в больнице. Но Ника молчала.
Она мне не расскажет.
Осознание ударило слишком резко, выбив остатки воздуха из легких.
Если бы не Никита, я бы об этом даже не узнал... Ника несла бы этот крест в одиночку, улыбаясь мне через силу и пряча дрожь в руках. Она бы защищала меня от правды, в то время как это я должен был закрыть её собой от всего мира.
~~~
Никита ушел, и в квартире воцарилась эта вязкая, тяжёлая тишина. Я рухнул на кровать, и матрас под моим весом отозвался скрипом, который впился прямо в виски. Тело гудело, каждый нерв был натянут до предела, как струна, по которой бьют молотком. В нос ударил резкий, стерильный запах порошка и хлорки — Ника с Никитой вылизали квартиру до блеска, пытаясь вытравить саму память о том, как здесь топтались ментовские сапоги во время обыска.
Я лежал, глядя в потолок и пытался собрать себя по кускам, когда в комнату вошла Ника. На ней была моя длинная чёрная майка с длинным рукавом, край которой она небрежно заправила в мои же спортивные штаны. Сердце предательски забилось чаще, болезненно толкаясь в рёбра. Ей удивительно шли мои вещи, она казалась в них такой хрупкой и... домашней. И от этого становилось невыносимо тошно, потому что всё это было ужасно, в корне неправильно.
— Ты чего? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал моей грёбаной дрожи.
— Я... я свои вещи постирала, они ещё не высохли, — она стояла у края кровати, нервно переминаясь с ноги на ногу.
Вид у нее был такой виноватый, словно она совершила преступление, просто надев мои шмотки.
— Всё нормально, — я быстро отвел взгляд, потому что смотреть на неё и не чувствовать себя последней мразью было невозможно. — Можешь их оставить себе, если хочешь. Насовсем.
— Спасибо, — едва слышно прошептала она.
В этот момент я напрочь забыл об осторожности. Решил сменить позу, чтобы хоть немного унять гул в спине, дернулся слишком резко — и мир перед глазами просто взорвался искрами. Боль в боку была такой, будто во мне провернули раскаленный штырь. Я не сдержался, и вскрикнул, захлебнувшись этим огнем.
Ника среагировала мгновенно. Она оказалась рядом в один миг, и её руки потянулись к краю моей майки.
— Не надо, Ника... — прохрипел я, пытаясь перехватить её руки, но она не слушала.
Задрав ткань, и я услышал, как она резко втянула воздух. Тишина в комнате стала мертвой. Я чувствовал её ужас кожей, он был почти осязаемым. Ника стояла так секунду, а потом быстро скрылась в ванной. Когда вернулась, в руках у неё был тюбик с мазью. Её шаги были быстрыми, рваными, как у человека, который пытается убежать от собственного крика.
— Ника, правда, всё нормально. Заживёт как на собаке, — попытался отшутиться, но вышло жалко.
Она не ответила. Просто забралась на кровать, осторожно закатала мою майку до груди и выдавила порцию холодного геля на кожу. Движения были такими невесомыми, такими осторожными... Она касалась моих гематом так, будто я был сделан из тончайшего стекла, которое может рассыпаться от малейшего вздоха. И от этой нежности мне хотелось выть громче, чем от боли. Каждое её прикосновение жгло меня сильнее, чем побои в камере.
Ника лечила мои раны, хотя её собственные — те, что внутри — кровоточили гораздо сильнее. И эта её молчаливая преданность убивала.
— Ника? — непонимающе позвал я, когда почувствовал, как на мой торс упало что-то горячее.
Одна капля, вторая...
— За что они так с тобой? За что?! — Ника внезапно разрыдалась, прикрывая лицо тыльной стороной руки.
Этот плач ударил мне в самое сердце, вышибая последние остатки моего самообладания. Я не знал, что сказать. В голове не было ни одного ответа, который мог бы её утешить. Смотрел на неё, захлебываясь собственным бессилием, и просто не понимал:
Почему ты так убиваешься из-за моих синяков? Это же просто кожа, просто мясо, оно заживет. Как ты можешь так плакать по мне, когда тебя саму эти три дня ломали, твоё достоинство полоскали в кабинетах, заставляя раздеваться перед камерой?
Ника, всхлипывая, убрала тюбик в сторону, опустила край моей майки, и просто улеглась головой мне на грудь. Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, словно я был единственным, что удерживало её на плаву в этом безумии. Я замер, боясь даже вздохнуть.
— Я... Я видел фотографии в деле, Ника, — спустя время выдавил я, и эти слова обожгли мне горло. — Те, с медосмотра. Мне так жаль... Господи, прости меня.
— Это не твоя вина, — заговорила она не поднимая головы, её голос глухо отдавался у меня в грудной клетке.
Ложь. Самая добрая и горькая ложь, которую я когда-либо слышал.
Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, я поднял левую руку и положил Нике на голову. Осторожно прижал к себе, стараясь не раздавить, и не пугать. Мои пальцы запутались в её волосах, и я почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом выдохнула, прижавшись сильнее.
— Ник... — прошептал я, и мой голос окончательно сел. — Прости, что не уберёг. Прости, что тебе пришлось... там быть. Без меня.
Я прикрыл глаза, чувствуя, как её слезы пропитывают мою футболку. Усталость навалилась многотонной плитой. Три дня без сна, допросы, боль и этот бесконечный страх за Нику — всё это выплеснулось наружу. Я чувствовал, как сознание начинает отключаться, проваливаясь в сон. Последнее, что я помнил перед тем, как окончательно вырубиться — это запах её волос и тихий всхлип у меня на груди.
~~~
Резко дёрнулся, подскочив на кровати, и из горла вырвался задушенный хрип. Сердце колотилось в горле, перед глазами всё плыло. В первую секунду я был уверен, что всё ещё там, в ИВС, что сейчас дверь с грохотом распахнется и Лебедев снова начнёт свои допросы. Паника накрыла с головой, вышибая остатки рассудка.
— Ян? Ян, ты чего?! — раздался испуганный, сонный голос.
Я почувствовал, как Ника, которая всё это время спала на моей груди, подскочила вместе со мной. Её тёплые ладони коснулись моих плеч, и этот контакт окончательно выдернул меня в реальность. За окном было уже совсем светло, осеннее солнце пробивалось сквозь занавески, высвечивая пылинки в воздухе.
— Прости... — выдохнул я, пытаясь унять бешеную дрожь в руках. — Прости, Ника. Всё нормально...
Сглотнул вязкую слюну, стараясь не смотреть ей в лицо, было тошно от собственной слабости.
Ника смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах была такая нескрываемая, горькая жалость, что мне захотелось залезть под кровать. Я ведь должен был быть её защитником, тем мужиком, за спиной которого она спрячется от всего мира. А вместо этого я лежал тут, избитый, зашуганный, вздрагивающий от каждого шороха, как побитый пёс. Моё эго, и без того растоптанное в камере, сейчас просто рассыпалось в прах под её взглядом.
Я нащупал рукой на тумбочке телефон, который Ника, видимо, поставила ночью на зарядку. Включив его, уставился на время: 10:48.
Почти одиннадцать утра.
— Ник, — я перевёл на неё взгляд, стараясь не смотреть в эти полные сочувствия глаза. — Тебе же в школу надо. Уроки давно идут.
Я хотел, чтобы она ушла, чтобы училась, а не гробила своё будущее ещё сильнее. И потому что я не мог вынести того, что она видит меня таким жалким и сломленным.
Ника даже не шелохнулась. Сидела рядом в моей огромной майке, которая немного сползала с одного плеча, и смотрела на меня так, будто я сморозил величайшую глупость в мире.
— Я никуда не пойду, Ян, — тихо, но твёрдо ответила она.
В этом "не пойду" было столько стали, сколько я в себе сейчас найти не смогу.
— В смысле? — я попытался нахмуриться, но от этого заныла подбитая бровь. — Ник, тебе нельзя прогуливать... Иди, я нормально, отлежусь.
Ника чуть склонила голову набок, и в её взгляде промелькнуло что-то упрямое.
— А если бы я была на твоём месте? — тихо спросила она, глядя мне прямо в глаза. — Ты бы смог просто встать и пойти на уроки?
Этот вопрос пригвоздил меня к матрасу. Я представил Нику на допросе, представил её в синяках, и от одной мысли об этом у меня внутри всё перевернулось. Я не то, что в школу не пошел — я бы убил каждого, кто посмел поднять на неё руку.
— Нет, не пошёл бы, — честно ответил я, отворачиваясь к стене. — Но я — это я. А ты… тебе нужно быть в порядке. Ты заслуживаешь нормальной жизни, а не этого...
— Я в порядке, Ян. Правда, — Ника выдавила из себя слабую улыбку. — Я просто хочу побыть здесь. С тобой.
Она говорила это так осторожно, словно спрашивала разрешения дышать.
— Я чай поставлю. Тебе нужно пить тёплое, — Ника соскользнула с кровати, стараясь не тревожить матрас, чтобы не причинить мне лишней боли.
Она ушла на кухню, ступая почти бесшумно, а я остался лежать в тишине.
Это я должен варить тебе кофе и укрывать пледом, а не наоборот...
Рядом завибрировал телефон.
Никита:
"Больничный открыл. До понедельника на стройке не показывайся, отлёживайся."
10:52
Я криво усмехнулся, Никита подсуетился. Теперь хоть какие-то деньги получу пока не смогу нормально работать.
Я:
"Спасибо, брат."
10:53
Сил лежать больше не было. Я должен был встать хотя бы для того, чтобы почувствовать себя мужиком, а не куском отбитого мяса.
Кое-как, цепляясь за стену и стараясь не дышать слишком глубоко, я побрёл на кухню. Каждый сантиметр пути казался пыткой, а стены будто шатались под руками. Ника стояла у плиты, её спина была напряжена. Она жарила гренки, запах масла и хлеба заполнил маленькую кухню. Увидев меня в дверном проёме, она вздрогнула, и в её карих глазах на мелькнула паника.
— Ян, зачем ты встал? Тебе же больно... — тихо сказала она, не сводя с меня встревоженного взгляда. — Я бы принесла тебе всё в комнату.
В её голосе слышался упрек, смешанный с такой заботой, от которой мне стало не по себе.
— Нормально всё, Ник, — выдавил я, голос всё ещё напоминал скрежет ржавого железа. — Не хочу в кровати.
Не хочу чувствовать себя инвалидом.
Я сел за стол, чувствуя, как адская боль прошивает бок при каждом движении. Казалось, рёбра вот-вот проткнут кожу, но я держал лицо. Ника, конечно, не верила моему "нормально", я видел это по тому, как дрогнули её губы, но спорить не стала.
Вскоре на столе появились две кружки с чаем и тарелки с гренками. С дня нашей свадьбы я готовил их ей каждое утро, и этот запах уже стоял у меня в печёнках, но сейчас я смотрел на эту тарелку как на самое ценное в мире. Это был запах жизни, которую у меня чуть не отобрали.
Чай пить получалось вполне сносно, горячая жидкость немного согревала изнутри, разгоняя холодный озноб, а вот с едой было труднее. Челюсть ныла, а кусок хлеба казался сухим и колючим, он просто не шёл в горло. Жевал медленно, глядя в стол, и внезапно меня накрыло. Только сейчас, в этой тишине, под тихий звук её дыхания и хруст поджаренного хлеба, до меня наконец дошло: я дома. Действительно дома. Не на бетонном полу, не под взглядом Лебедева.
Я посмотрел на Нику. Она сидела справа, опустив глаза в свою кружку, и медленно помешивала сахар. Она выглядела такой раздавленной... Её плечи под моей майкой казались совсем узкими, а лицо — серым от недосыпа.
— Ник, — позвал я, и она подняла голову. — Спасибо. За всё.
Она лишь слабо качнула головой, и я увидел, как она сильнее вцепилась в кружку, так что костяшки пальцев побелели.
~~~
Когда с завтраком было покончено, я попытался опереться на стол, чтобы встать, но Ника среагировала быстрее. Она оказалась рядом раньше, чем я успел разогнуть спину. Её маленькие ладони по-хозяйски, но очень мягко обхватили мой локоть и торс, поддерживая.
— Ян, осторожно, давай я помогу... — прошептала она, прижимаясь плечом к моему боку, чтобы я мог на неё опереться.
Внутри всё клокотало от унижения: я, здоровый лоб, который должен её на руках носить, сейчас висну на ней, чувствуя, как Ника прогибается под моим весом. Я хотел быть для неё скалой, а стал обузой. Но Ника не хотела ничего плохого, я видел это по её лицу — она искренне, до дрожи в пальцах, переживала за меня. Её забота была такой чистой, что злиться на неё было просто невозможно.
Весь день она суетилась вокруг, не давая мне и шага ступить самостоятельно.
— Ник, сядь, отдохни, — в какой-то момент не выдержал я, когда она в очередной раз поправляла на мне одеяло. — Я не инвалид, правда.
Мне нужно было, чтобы она перестала мелькать, потому что каждый её шаг напоминал мне о том, какую цену она заплатила за моё возвращение. Лежал на кровати, облокотившись на изголовье, чувствуя, как стены нашей однушки медленно сдвигаются, сдавливая грудную клетку. Ника снова залезла на кровать, так осторожно, словно я был заминирован.
Я кожей чувствовал, как она хочет прижаться, как ей до дрожи в пальцах нужно это тупое человеческое тепло, чтобы просто перестать вздрагивать от шороха лифта в подъезде. Она искала во мне защиту, ту самую "скалу", которой я клялся быть. А я? Я даже смотреть на неё не мог. Каждый раз, когда мой взгляд падал на её бледное лицо, перед глазами вспыхивали те снимки...
"Это ты раздел её перед всем отделом." — Шептал голос Лебедева.
Я хотел обнять её. Руки сами тянулись, чтобы сгрести её в охапку, спрятать от всего мира, заслонить собой. Но я не смел. Мне казалось, если я коснусь её своими грязными, избитыми руками, то окончательно оскверню её.
— Ян... — тихо позвала она, и её голос дрогнул. — Тебе... тебе принести ещё воды?
Она суетилась, пыталась быть полезной, пыталась вылечить мои синяки, пока её собственная душа истекала кровью. Это было невыносимо.
— Не надо, Ник. Ничего не надо, — выдавил я сквозь зубы, уставившись в потолок.
Голос прозвучал слишком резко, почти зло, но я не мог иначе — я боялся, что если заговорю мягче, то просто сорвусь на вой.
Краем глаза увидел, как Ника сжалась от моего холодного тона. Она и так была зашуганная, как зверек, попавший в капкан, а тут ещё и я — со своей стеной отчуждения.
Ублюдок.
В этой тесной квартире нам некуда было спрятаться друг от друга. Кухня, коридор, спальня — везде её присутствие, везде её тихие шаги.
— Прости... — прошептала она, опуская голову.
Она извинялась. Она, которая спасла мне жизнь, извинялась за то, что просто хочет быть рядом.
— Ника, не смей, — я наконец повернул голову, превозмогая боль в шее. — Не извиняйся передо мной. Никогда. Это я... я должен... — я захлебнулся словами, глядя в её полные слёз глаза. — Это я должен вымаливать у тебя прощение за то, что превратил твою жизнь в этот кромешный ад.
Я видел, как Ника хочет защиты, как ждёт, что я просто возьму её за руку. Её пальцы нервно теребили край одеяла между ними, и этот жест разрывал мне душу. Но я сидел неподвижно, запертый в клетке собственной вины, превращая наш дом в еще одну камеру. Только на этот раз мы заперли её сами.
~~~
Ближе к вечеру в четырёх стенах стало невыносимо. Кровать шириной в сто двадцать сантиметров ощущалась как поле боя, на котором нас обоих разбили. Ника была тенью самой себя: зажатая, тихая, она передвигалась по комнате почти не дыша.
— Ник, — позвал я, когда она в очередной раз замерла у окна. — Тебе на танцы пора. Собирайся.
Она вздрогнула и обернулась, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
— Нет, Ян... я не пойду. Как я тебя одного оставлю? — её голос дрогнул, в нём была почти детская мольба.
— Ника, иди, — я постарался, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё ныло не только от рёбер, но и от осознания того, что я выставляю её за дверь. — Ты из-за меня, итак, всю неделю пропустила. Тебе надо размяться, отвлечься. Со мной ничего не случится за пару часов. Я просто посплю.
Ника ни в какую не хотела уходить, придумывала сотни причин, но я не сдавался. Мне было в тягость её присутствие, физически больно видеть её такую — запертую в этой клетке вместе с моим побитым телом. Она задыхалась здесь вместе со мной, и я должен был дать ей хотя бы глоток свободы.
Я сидел на краю кровати, наблюдая, как Ника собирает рюкзак, и это было мучение. Видел, как дрожали её пальцы, когда она доставала из комода бельё. Каждое её движение было рваным, неуверенным. Она постоянно оборачивалась, ловила мой взгляд, будто искала в нём хоть малейший повод, хоть тень сомнения, чтобы бросить сумку и остаться, но я только кивал, заставляя её двигаться к двери.
Когда за Никой наконец щёлкнул замок, я не почувствовал облегчения. Тишина в квартире стала тяжёлой, точно бетонная плита.
Кое-как, придерживая бок, я побрёл на балкон. Открыл окно, впуская внутрь колючий октябрьский холод, и прикурил сигарету. Первая затяжка отозвалась кашлем и резкой болью в рёбрах, но я не остановился. Мне нужен был этот яд, чтобы хоть немного приглушить вкус собственного бессилия.
Я высунулся в окно и стал смотреть вниз. Вскоре из подъезда вышла маленькая фигура в чёрной дублёнке со светлым мехом на воротнике и запястьях. Ника выглядела такой беззащитной на фоне этих серых девятиэтажек, такой чужой в этом суровом районе.
Курил, стряхивая пепел вниз, и не сводил с неё глаз, пока Ника не скрылась за поворотом в сторону трамвайной остановки. Я отправил её туда, чтобы она почувствовала себя живой, но сам при этом чувствовал, что умираю. Без Ники эта квартира окончательно превратилась в склеп, пропитанный виной.
Стоял на балконе, втягивая в себя ледяной воздух вперемешку с горьким дымом, и смотрел на пустой двор. Щелчком отправив окурок вниз, я закрыл окно. В квартире сразу стало невыносимо тихо. Тишина давила на уши, заставляя слышать собственный хриплый пульс. Я развернулся, собираясь уйти в комнату и забыться сном, но замер, уставившись на раскладную сушилку. На ней ровными рядами висели вещи. И среди моих маек и носков — её бельё. Тонкое, почти невесомое.
Смотрел на сушилку, и меня накрыло. В горле встал колючий ком, когда я уставился на эти маленькие полоски ткани. В голове, как заезженная пленка, прокручивались слова Лебедева: "Теперь любой дежурный в этом управлении, любой опер может просто открыть твоё дело и рассмотреть твою жёнушку во всех деталях". Перед глазами стояла Ника — голая, беззащитная, под холодным светом ламп, пока чужой мужик в халате копался в её теле.
Меня выворачивало от ненависти к самому себе. Всё, что было на этой сушилке, казалось теперь оскверненным. К этим вещам прикасались их сальные взгляды, и грязные руки при обыске.
Ника надевает это бельё после всего... Ей нужно новое, чистое.
Дрожащими руками я снял с веревки одну пару её кружевных трусов и лифчик. Ткань была почти невесомой, и невероятно сильно пахла порошком. Я чувствовал себя последним извращенцем, складывая это в обычный полиэтиленовый пакет, щёки обжёг густой, стыдный румянец, но я закусил губу до крови. Мне нужно было точно знать размер. Я не имел права ошибиться и ещё раз унизить Нику, купив что-то не то.
~~~
Одеться было отдельным кругом ада. Каждое движение заставляло искры сыпаться из глаз. Я согнулся пополам, хватаясь за косяк, и несколько минут просто ловил ртом воздух, пытаясь не отключиться от боли. Пот градом катился по лицу.
— Давай, тряпка... вставай... — прохрипел я в пустоту коридора.
Я засунул пакет с "образцами" глубоко во внутренний карман куртки, подальше от чужих глаз. Кое-как зашнуровал кроссовки, едва не теряя сознание, когда нагибался. Каждый шаг до двери отдавался в голове набатом. Но я вышел, закрыл замок и привалился спиной к холодной стене подъезда, пережидая очередную вспышку боли.
Каждый вдох — как удар под дых, рёбра ныли, напоминая о подошвах тех ублюдков в камере. В этот момент сверху послышался топот детских ног и негромкий голос. По лестнице спускалась девочка с верхнего этажа, а следом — её мать.
— Привееет, — девочка, увидев меня, остановилась и звонко поздоровалась.
Она не раз видела меня во дворе, иногда я придерживал им дверь или помогал дотащить коляску, когда была ещё совсем мелкой. Я попытался выдавить ответную улыбку, но разбитая губа треснула, и, кажется, получилось какое-то пугающее кривлянье.
Реакция матери была мгновенной. Она буквально отшвырнула дочь себе за спину, прижала её к бедру и, ускорив шаг, почти пробежала мимо меня. Я замер, не понимая, что случилось.
Неужели я выгляжу настолько хреново?
Но когда они спустились на пролёт ниже, до меня долетел их приглушённый шёпот.
— Мам, почему ты меня дёрнула? Это же дядя Ян... — капризно протянула мелкая.
— Тише ты! — зашипела мать. — Этот "дядя" очень опасен. Его полиция забрала, он сделал кое-что очень ужасное с девушкой... Никогда, поняла, никогда не подходи к нему и не заходи с ним в один лифт. Держись от него подальше, он монстр.
В груди что-то мелко задрожало, какая-то детская, забытая обида поднялась к самому горлу.
Я же помогал ей с этой чёртовой коляской... сумки до двери тащил.
Привык, что во дворе меня считают "трудным подростком" с дурной наследственностью. Но это... Это было другое. Киреев и Лебедев не просто закрыли меня, они отравили воздух вокруг. Теперь для всех я был не парнем со стройки, а тем самым ублюдком из новостей. Они отняли у меня право быть человеком в глазах людей.
Внутри всё сжалось. Захотелось развернуться, запереться в квартире на все засовы и больше никогда не выходить на этот свет. Рука нащупала тонкий пакет с бельём Ники, и я вспомнил, ради чего вообще вышел. Ради неё, чтобы Ника не чувствовала себя "грязной".
Я стиснул зубы так, что челюсть свело. Достал из кармана чёрную тканевую маску, завалявшуюся там ещё со времён ковида, и натянул её на лицо, вместе с капюшоном, превращаясь в безликую тень.
Лифт приехал с натужным стоном. Кабина медленно ползла вниз, вздрагивая на каждом этаже, и этот скрежет железа отдавался у меня в костях. Я смотрел на свое смутное отражение в исцарапанной металлической двери: капюшон, черная маска.
Монстр. Тварь. Насильник.
В голове наконец-то щёлкнуло, и я осознал масштаб катастрофы. Это не просто "недоразумение", которое рассосётся через неделю. "Недостаток улик" — это не оправдание, в глазах всего города это значило одно: "Я это сделал, просто у ментов руки кривые, не смогли доказать".
Для Воронежа я теперь был гуляющим на свободе насильником. Тем, от кого прячут детей, кому не пожмёт руку ни один мужик, на чьей двери завтра напишут "насильник".
Паника накрыла меня прямо в этой тесной кабине лифта. Стены начали сжиматься, воздух стал горячим и густым. Я чувствовал, как пот течет по спине, обжигая ссадины. Мне хотелось орать, бить кулаками в эти железные двери, доказывать, что я не такой! Но кому? Этой мамаше? Лебедеву? Всему миру?
Двери лифта открылись на первом этаже. Я замер, боясь сделать шаг в подъезд. Казалось, за дверью стоят сотни людей с такими же брезгливыми лицами, готовые плюнуть мне вслед. Рука в кармане судорожно сжала пакет, и это прикосновение подействовало как ледяной душ.
Ради неё. Только ради Ники. Пусть я буду монстром для всех, плевать.
Я вышел из подъезда, низко опустив голову. Капюшон скрывал лицо, но я кожей чувствовал взгляды из окон. Казалось, даже старухи на лавках замолчали, когда я прошёл мимо. Город, который я считал своим, внезапно стал враждебной территорией.
Боль в боку вспыхнула с новой силой, когда я ускорил шаг, стараясь быстрее добраться до торгового центра. Каждый шаг был как признание поражения.
Автобус трясло на каждой яме, и каждый такой толчок отзывался в моих отбитых рёбрах. Я вцепился в поручень так, что костяшки побелели, стараясь не застонать в голос. Пассажиры поглядывали на меня — хмурого парня в чёрной маске и натянутом на лоб капюшоне, — но в их взглядах было скорее обычное городское равнодушие. Это дало мне короткую, болезненную передышку. Они не узнали, для них я был просто очередным странным подростком.
~~~
Торговый центр встретил меня слепящим светом, запахом дорогого парфюма и дурацкой, жизнерадостной музыкой. Я чувствовал себя здесь как чумной в раю. Стараясь не привлекать лишнего внимания, хотя с моей походкой подстреленного волка это было трудно, я зашёл в крупный масс-маркет, и свернув мимо рядов с джинсами, оказался в отделе женского белья.
Вокруг было слишком много розового, кружевного и тонкого. В голове всё перемешалось: размеры, фасоны... Я тупо смотрел на всё это понимая, что выгляжу здесь как грабитель, выбирающий жертву.
Ко мне боком, явно опасаясь, подошла молоденькая консультантка, её лицо было натянуто-вежливым.
— Молодой человек, вам... чем-то помочь? — спросила она, и в её голосе сквозило явное намерение поскорее проводить меня к выходу.
Я чувствовал, как пот застилает глаза, под маской и в капюшоне было невозможно жарко. Горло пересохло так, что слова выходили с хрипом.
— Помочь. Нужно... это, — я сунул руку в карман и вытащил пакет.
Дрожащими пальцами я достал Никин лифчик и трусики. Чувствуя себя последним уродом, выставляя её личные вещи на обозрение этой незнакомой девушки. Щеки под маской горели от стыда, хотелось провалиться сквозь землю. Я — двухметровый лоб с разбитыми рёбрами — стою и трясу женскими трусами перед посторонним человеком. Это было дно.
— Вот, — я ткнул свертком ей в руки, — Нужен такой размер. Точно такой. Ни больше, ни меньше.
Девушка на секунду отпрянула, её брови взлетели вверх. Она осторожно приняла вещи, мельком взглянула на бирки и вдруг как-то сразу подобрела. Весь её страх сменился профессиональным любопытством. Видимо, мой загнанный вид и дрожащие руки убедили её, что я не маньяк, а просто... не самый адекватный парень.
— Понимаю... — она замолчала, переводя взгляд с размерной бирки на меня. — Для девушки выбираете? Какой-то особый повод?
— Для жены, — отрезал я, стараясь придать голосу твёрдости, но вышло как-то надломлено. — И... просто нужно новое.
Я замолчал, не зная, как объяснить, что я хочу смыть с неё память о руках того врача. Консультантка, видимо, что-то считала в моём взгляде.
— Какое именно? У нас сейчас новая коллекция с кружевом, пуш-ап...— она потянулась к вешалке с чем-то ярко-красным.
— Нет! — я почти выкрикнул это, и пара женщин неподалёку обернулись. — Не надо кружева, или верёвочек, ничего такого. Нужно простое. Чтобы мягкое было, понимаете? Не давило нигде.
— Я вас поняла, — кивнула девушка, и указала рукой чуть в сторону. — Пойдёмте к базовой коллекции.
Мы подошли к стенду с хлопком. Я смотрел на ровные ряды трусов и вообще не отуплял, в чём разница. Для меня существовали только "стринги" и "не стринги". В горле пересохло, маска мешала нормально дышать, но я заставил себя вникать.
— А это что? — я ткнул пальцем в какую-то модель.
— Это слипы, классика. Есть ещё шортики — они максимально закрытые и нигде не врезаются. Сколько вам нужно?
Я завис. Сколько? Пара? Пять? Десять? В голове рисовалась картина, как оперативники вывалили её бельё на пол, топтали, рассматривали. Оно всё казалось теперь грязным.
— Давайте... десять, — брякнул я.
Консультантка даже не моргнула, только кивнула с каким-то печальным пониманием.
— Выбирайте цвета, — девушка разложила передо мной трусы.
Я брал разных цветов, но не ярких. Бежевые, пастельные, серые. И взял ещё одни шортики, нежно голубого цвета, с несколькими маленькими белыми сердечками.
У Ники пижама похожая, только белая и с красными сердечками.
— А верх? Если косточки давят, лучше взять мягкие. Есть вот такой, — девушка достала лифчик с немного треугольными чашечками, бежевый и мягкий. — Он мягкий, и под белой одеждой будет незаметен.
— Давайте, — я кивнул. — Два... или три. Чтобы менять могла.
— Что-нибудь ещё?
— Нет, спасибо, — я мотнул головой.
Чувствовал, что лимит моих сил исчерпан. Перед глазами начало темнеть, а бок прострелило такой судорогой, что я едва не согнулся прямо у стенда.
Девушка аккуратно собрала всё и пошла к кассе. Шёл следом, чувствуя себя столетним дедом. Каждый шаг отдавался звоном в ушах. Я достал карту, молясь, чтобы на ней хватило денег — я не считал сумму, мне было плевать. Даже если бы пришлось отдать последнее, я бы это сделал.
Старался не смотреть на кассиршу, которая пробивала покупки. Десять пар слипов, одни шортики и три мягких лифчика — два бежевых и один чёрный.
— С вас шесть восемьсот, — тихо сказала кассирша.
Я приложил карту, и писк терминала прозвучал как выстрел. Когда мне протянули пакет, я вцепился в него как в спасательный круг. Моё "сокровище". Мой способ просить прощения.
— Спасибо... — выдавил я через маску, и не дожидаясь чека, развернулся к выходу.
Теперь оставалось самое сложное: доползти до дома и не сдохнуть на глазах у соседей.
~~~
Я ввалился в квартиру, закрыл дверь, и просто рухнул на пуфик в коридоре. Сил не осталось. Сидел, согнувшись, тяжело дыша, и чувствовал, как по лицу текут капли пота. Превозмогая адскую боль в пояснице, я скинул с ног кроссовки, даже не расшнуровывая их. Попытался встать, держась за стену, но в глазах потемнело.
— Только не отключись, только не сейчас... — прохрипел я, заставляя себя сделать шаг в сторону ванной.
Быстро ополоснулся в душе, переоделся в чистую домашнюю майку и штаны, стараясь лишний раз не тревожить рёбра, и побрёл на кухню. Сел за стол, поставив пакет на соседний стул, и жадно пил воду, глядя в одну точку. Горло всё ещё саднило, а внутри всё дрожало от ожидания.
Минут через десять в коридоре щёлкнул замок. Вернулась Ника. Сидя напротив двери в коридор, я видел, как она быстро скинула кроссовки, повесила куртку и, сразу направилась в ванную вымыть руки. Она видела, что я на кухне и вошла, останавливаясь в дверях. Её лицо было бледным, волосы чуть растрёпаны после репетиции, а во взгляде сразу вспыхнуло недовольство — она явно собиралась отчитать меня за то, что я не в постели. Но я её опередил.
— Как танцы? — спросил я, стараясь, чтобы голос не слишком сильно дрожал.
— Устала... — тихо ответила она, проходя к столу, и смотря на меня с такой бесконечной тревогой, что мне стало не по себе. — Ян, почему ты не лежишь? Тебе же больно.
Вместо ответа я протянул ей пакет. Ника удивлённо приподняла брови, осторожно взяла его и заглянула внутрь. Её пальцы коснулись мягкого хлопка, и я почувствовал, как мои щёки начали гореть.
— Что это? — она подняла на меня растерянный взгляд.
— Я... я купил тебе новое бельё, — выдавил я, отпуская взгляд в стол. — Ну, взамен того... старого. Если захочешь, мы старое выкинем. Чтобы... ничего не напоминало.
Я ужасно засмущался, внутри всё сжалось от неловкости. Боялся, что она сочтёт это странным или, того хуже, оскорбительным. Старался не давить, не смотреть на неё слишком пристально.
Ника замялась, её пальцы замерли на ткани, и на секунду мне показалось, что она сейчас швырнёт этот пакет мне в лицо или расплачется от обиды. Воздух на кухне стал густым, как клей. Я ждал её реакции, как приговора.
— Сходи в комнату, — добавил я, кивнув на дверь. — Посмотри нормально. Если что-то не понравится или с размером...— скажи, я... ну, я разберусь.
Ника молча кивнула, прижимая пакет к груди, и быстро вышла из кухни. Я остался один, слушая гул холодильника и собственное бешеное сердцебиение. Я не знал, как она отреагирует. Понравится ли ей эта простота? Не решит ли она, что я считаю её "грязной"?
Прошло несколько минут, которые показались мне вечностью. В спальне было тихо. Я сидел, вцепившись пальцами в край стола, и ждал её возвращения, понимая, что этот пакет — всё, что я мог предложить ей в качестве извинения за разрушенную жизнь. Мои костяшки побелели от напряжения, а в ушах стоял навязчивый шум.
Вскоре Ника вернулась. Она была в моей безразмерной майке и штанах, в которых спала прошлой ночью и которые, казалось, стали для неё бронёй. Она тихо села на стул рядом со мной, прижав колени к груди. В воздухе повисло напряжение, и я заставил себя нарушить тишину, боясь встретить в её глазах непонимание.
— Всё... всё нормально? Подошло? — прохрипел я, стараясь не смотреть на неё в упор.
— Да, — Ника подняла на меня взгляд, и я увидел, как её губы дрогнули в слабой, почти призрачной улыбке. — Мне это надо было, Ян. Правда, спасибо.
Это было именно то, что мне нужно было услышать. Единственное. Что ей просто понравилось, что она не увидела в этом жесте ничего грязного или неуместного, чего я так боялся. В груди немного отпустило, и я, сам не осознавая, как это вырвалось, тихо произнёс:
— Не за что, котёнок.
Ника замерла. Её глаза округлились от удивления — я никогда раньше не называл её так. Это прозвище прозвучало слишком интимно, слишком мягко для такого, как я.
— Котёнок? — удивлённо спросила она.
Я почувствовал, как уши обдало жаром, но отступать было поздно. Медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать, протянул руку по столу ладонью вверх. Каждый миллиметр движения отдавался тупой болью, но я не сводил с неё глаз.
— Можно? — попросил я.
Она смотрела на мою ладонь с полным непониманием, но всё же вложила свою руку в мою. Её пальцы были прохладными, и я ощутил, как по моей коже пробежал электрический разряд. Я перевернул ладонь тыльной стороной к Нике.
Не смог сдержать кривой, но искренней улыбки. Пальцем другой руки, я осторожно постучал своим ногтем по её уже отросшему маникюру.
— Мне тут птичка напела... — я сделал паузу, чувствуя, как внутри закипает дикая, бешеная гордость. — Рассказали, как ты кое-кого исцарапала. Всё лицо исполосовала.
Ника мгновенно густо покраснела, явно смутившись воспоминания о том, как расцарапала лицо этому уроду Кириллу в отделе.
— Не смей смущаться, — мой голос стал серьёзнее. — Я чертовски горжусь тобой. Что ты не дала себя в обиду, пока меня не было рядом. Что смогла огрызнуться.
Заглянул ей в глаза, надеясь, что она увидит там всё то, что я не могу объяснить.
— Пообещай мне, Ника. Всегда защищайся. Даже если это буду я, даже если это будет сам чёрт — никогда, слышишь, никогда не терпи, если тебе что-то не нравится. Просто бей, царапай, делай что угодно, но не позволяй ломать себя.
Мне хотелось, чтобы она больше никогда не была той тихой девочкой, которую можно запугать. Я услышал тихий всхлип, а в следующую секунду Ника встала и обняла меня за шею, выбивая сдавленный стон.
— Спасибо, — прошептала она мне в шею, обжигая кожу слезами.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
P.S. Как вам новое прозвище?
Намёки были ещё несколько глав назад 🤭😏