Глава 18 Ника/Ян
Не помню, сколько мы просидели на этих ледяных ступеньках, не помню, как Никита поднял меня и усадил в свою старую машину, пропахшую бензином и дешёвым освежителем воздуха. Никита что-то говорил, его губы шевелились, он явно пытался меня подбодрить, но я ничего не слышала — в ушах стоял сплошной белый шум, а перед глазами слепящий свет ламп. Моя кожа до сих пор горела там, где её касался врач. Мысль о том, что совершенно чужой мужчина видел меня полностью обнажённой, рассматривал на этом жутком кресле и фиксировал каждую складочку моего тела, вызывала удушающую тошноту.
Пришла в себя только когда мы переступили порог квартиры Яна, она встретила нас пугающей тишиной. Я устало кинула куртку прямо на пол, скинула кроссовки и на негнущихся ногах пошла в ванную.
— Что тут произошло? — с непониманием спросил Никита, замирая в дверях квартиры.
— Обыск, — коротко бросила я, и скрылась в комнате.
Щелчок замка принёс крохотное, почти призрачное облегчение. Я включила горячую воду, дождалась, пока от неё повалит густой пар, и сбросив одежду встала под струи, чувствуя, как кипяток обжигает кожу. Взяв жёсткую мочалку, начала яростно, до красноты и боли растирать плечи, грудь, живот — всё то, к чему прикасались латексные перчатки. Я тёрла так сильно, словно хотела содрать с себя кожу. Но всё равно продолжала чувствовать на своём теле его холодные пальцы и безразличный, оценивающий взгляд.
Когда наконец вылезла из ванны, окутанная облаком пара, я долго стояла босиком на маленьком коврике. С меня стекала вода, оставляя тёмные пятна на полу, а я просто смотрела в одну точку, не понимая, что делать дальше.
Взгляд упал на змеевик полотенцесушителя, там висели мои трусы, которые я вчера сама там и оставила сушиться. Они выглядели точно так же, как вчера и мне до боли в груди хотелось верить, что полицейские их не трогали, что хоть чего-то в этой квартире не коснулись их руки.
Рядом висели серые спортивные штаны Яна и его огромная серая толстовка. Не раздумывая, я схватила все вещи и натянула их на себя. Одежда Яна была мне велика, штаны пришлось подвернуть, а рукава полностью скрыли мои пальцы, но мне было всё равно.
Меня окутал его запах. От толстовки пахло бетонной пылью со стройки, горьковатым табаком и чем-то очень личным — тёплым, едва уловимым запахом его кожи и пота. И только в этот момент, уткнувшись носом в высокий воротник, я смогла сделать первый за весь день полноценный, глубокий вздох.
Это было единственное, что не казалось мне сейчас грязным. Я физически была не способна заставить себя надеть свою одежду — ту, в которой копались чужие люди, ту, от которой пахло моими духами. Сейчас этот сладковатый цветочный аромат казался мне тошнотворным, напоминающим о коридорах отдела и стерильном кабинете. А в вещах Яна, грубых и пахнущих тяжёлой работой, я наконец почувствовала себя хоть немного защищённой.
Но стоило мне выйти из ванной, как иллюзия безопасности пошатнулась. Войдя в спальню, замерла, не в силах сделать и шага. Наши с Яном вещи в диком беспорядке валялись на полу, что-то было свалено на кровать, что-то, сапогами оперативников, забито под неё. Глядя на этот хаос, внутри снова поднимались слёзы, я не понимала, за что хвататься в первую очередь.
Хуже всего было смотреть на гору нашего нижнего белья, которую вывалили прямо в центр этого беспорядка. Мы никогда не клали его вместе, у каждого была своя полка, своя территория. Мы даже не прикасались к вещам друг друга, мне очень хотелось в это верить. А теперь их бесцеремонно скинули в одну кучу.
Их надо постирать. Всё постирать...
Я опустилась на пол рядом с этой горой одежды и начала осторожно разбирать, где чьё, стараясь не смотреть на Никиту, который молча стоял у балкона, давая мне время. И тут мои пальцы наткнулись на тонкую ткань. Я подняла одну из своих пар кружевных трусов и замерла. Ткань была грубо разорвана по шву.
Меня начало трясти, это была мелкая, противная дрожь, которую невозможно остановить. Мне не было жалко этого несчастного куска ткани, нет. Но этот разрыв... он показал, насколько грубо и беспощадно полицейские вскрывали нашу жизнь. Они не просто искали улики, они ломали всё на своём пути, не считаясь ни с чем.
— Ник, брось ты это, — тихо сказал Никита, подходя ближе и видя, как я сжимаю в кулаке рваную ткань.
— Они всё испортили, Никит, — прошептала я, и мой голос сорвался. — Они просто взяли и всё испортили. Я теперь такая же, как это бельё... порванная. Испорченная.
Я понимала, что это звучит глупо, но ощущение собственной никчёмности после осмотра и этого обыска сплелось в один тугой узел.
— Не говори так, слышишь? — Никита присел передо мной на корточки, заставляя посмотреть на него. — Это просто тряпки. А ты — это ты. Ян бы...
— Яна нет! — вскрикнула я, и слёзы наконец хлынули из глаз. — Его нет, и я не знаю, увижу ли я его вообще! Мой отец хочет, чтобы он сгнил в тюрьме за то, чего не совершал!
Я разрыдалась, буквально вжимаясь лицом в широкий рукав толстовки, пропитывая её слезами.
— Это моя вина, я ведь знала... — я подняла глаза на Никиту. — Я говорила ему, что отец не отстанет, что он пойдёт на всё! Но Ян сказал, что ему нечего терять... а теперь он за решёткой из-за меня. Из-за моей трусости, из-за моей жажды спокойной жизни.
— Это не твоя вина, — твёрдо перебил меня Никита, кладя руку мне на плечо. — Ян не маленький мальчик, он знал, на что шёл, когда предложил тебе выйти за него.
Я уткнулась лицом в колени, сжимая в руках испорченную вещь.
~~~
Когда сквозь пелену слёз я наконец разделила наше бельё на две жалкие кучки, Никита сгрёб вещи Яна в охапку. Его движения были неловкими, он явно чувствовал себя не в своей тарелке, видя меня в таком состоянии.
— Давай, я сам закину его вещи в стирку, — негромко предложил он.
Я лишь безучастно кивнула и осталась сидеть на холодном полу, пытаясь хоть немного унять дрожь в теле. С остальной одеждой дело пошло чуть проще. Руки методично брали его растянутые майки и тяжёлые кофты, аккуратно расправляли и складывали ровными стопками на край кровати. На одной из его светлых маек красовался чёткий, грязный отпечаток от ботинка кого-то из полицейских. Прямо посередине. Взгляд замер на этом следе чужого сапога, а к горлу снова подкатил ком, но я заставила себя дышать глубже, и просто отложила майку в сторону, потом постираю. Всё потом.
Не знаю, сколько я так просидела в этой пыльной, разгромленной комнате, но в голове наконец-то стало непривычно пусто. Все мысли выгорели, не осталось ни страха, ни злости — только гулкая, звенящая тишина.
— Ник, — позвал Никита, бесшумно появившись в дверном проёме.
Я медленно подняла голову и вопросительно посмотрела на него. В тусклом свете лампы он выглядел очень уставшим и каким-то постаревшим за этот день.
— Я яичницу пожарил, — он кивнул в сторону кухни. — Тебе надо поесть.
— Я не хочу, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно, как шелест старой бумаги.
— Ник, ты и так целый день ничего не ела. Меня Ян убьёт, если узнает, что я за тобой не присмотрел, — он попытался слабо улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
От одного упоминания Яна сердце дёрнулось так сильно, что в груди стало больно. Я через силу поднялась с пола, опираясь на край кровати, и побрела на кухню, оттуда густо пахло жареным маслом и едой. Раньше этот запах означал уют, но не сейчас. Желудок сжался в тугой узел, протестуя против самой мысли о пище.
— Давай, хоть немножко, — мягко повторил Никита, отодвигая для меня стул.
Я села и уставилась в тарелку, где лежали два идеально поджаренных яйца. Никита опустился на соседний стул, не сводя с меня взгляда. Я взяла вилку, кончиками пальцев ощущая её холод, отломала крошечный кусочек белка и заставила себя жевать. Глоток дался с огромным трудом.
А уже через несколько секунд я подорвалась с места, едва не опрокинув стул, и вбежала в ванную комнату, даже не успев прикрыть за собой дверь. Упав на колени над унитазом, меня начало выворачивать наизнанку. Я содрогалась в приступах рвоты, из глаз сами собой потекли слёзы, а в голове билась только одна мысль:
Это никогда не закончится. Грязь, запах больницы и страх за Яна, всё это намертво въелось в меня.
Никита мгновенно оказался рядом. Я чувствовала его ладонь на своём плече — он касался меня осторожно, боясь причинить боль, и в этом жесте было столько беспомощного сочувствия, что мне стало ещё хуже. Его самого буквально ломало от этой ситуации, я знала, что Ян для него был не просто другом, а кем-то вроде младшего брата, за которого он готов был и в огонь, и в воду. А сейчас он стоял рядом и не имел ни малейшего понятия, как мне помочь, да я и сама не знала...
Горло внезапно сдавило спазмом, и меня в очередной раз вывернуло горькой желчью. Кое-как поднявшись на негнущихся ногах, я подошла к раковине и принялась лихорадочно споласкивать рот ледяной водой. Но этого было мало. Схватив зубную щётку, я начала чистить зубы так яростно, будто пыталась содрать эмаль, вместе с воспоминаниями об этом дне. Только после второго раза мерзкий, кисло-горький привкус наконец исчез, сменившись резкой ментоловой прохладой.
Опираясь руками о края раковины, смотрела в зеркало и не узнала себя. Я была вымотана до предела. Каждая клетка тела ныла от усталости, а в голове пульсировало только одно желание, чтобы это всё прекратилось. Прямо сейчас. Любым способом.
В какой-то момент в сознании всплыла предательская, ядовитая мысль:
Надо было просто согласиться... Надо было выйти за Кирилла.
Тогда не было бы этого обыска, не было позора в школе, Ян не оказался бы в камере, а по моему телу не елозили бы чужие руки. Цена моей свободы оказалась слишком высокой, и платить её приходилось не мне одной.
Вернувшись на кухню, я увидела, что Никита уже успел убрать тарелки, и открыл окно. В душное помещение ворвался резкий ночной воздух, пахнущий сыростью и бетоном. Я тяжело опустилась на стул, уткнувшись лбом в согнутые руки на столе. Мысли роились, как назойливые насекомые, жаля и не давая покоя.
Из этого вязкого оцепенения меня выдернул негромкий стук керамики о дерево. Никита поставил на стол две кружки с горячим чаем.
— Пей, Ник. Просто сладкий чай, — его голос звучал глухо, в нём чувствовалась та же разбитость, что и у меня.
Время уже давно перевалило за полночь, но мы так и сидели на кухне в этой оглушающей, давящей тишине, нарушаемой только тиканьем старых часов. В какой-то момент сидеть без дела стало совсем невыносимо — мысли начинали жрать заживо, и я вернулась в спальню, чтобы продолжить методично убирать разбросанные вещи. Это было хоть какое-то подобие контроля над собственной жизнью.
— Ник, — спустя время Никита заглянул в комнату, почёсывая затылок. — Менты дверь взламывали, там теперь замок немного заедает. Куда Ян инструменты дел? Я сейчас посмотрю, подшаманю, чтобы хоть закрыться можно было нормально.
— На балкон унёс, в шкафчик, сейчас дам, — отозвалась, поднимаясь.
Открыв небольшой деревянный шкафчик, я вытащила тяжёлую коробку с инструментами. Никита молча забрал её и пошёл в коридор, а я побрела следом, не в силах оставаться одной в пустой комнате.
Никита опустился на колени перед коробкой, с тихим лязгом откинул крышку и начал искать нужные инструменты. Я села прямо на пол рядом с ним, подтянув колени к подбородку, и просто наблюдала за его сосредоточенными движениями. Чтобы хоть как-то занять руки, я начала машинально рассматривать различные шурупы, гайки и гвозди, которые немного рассыпались, и потихоньку сортировала их по разным отсекам.
В самом углу коробки я наткнулась на помятый пакет, обмотанный изолентой. Размотала его, действуя на автомате, и пару секунд просто смотрела внутрь. Сверху лежала бумажка, на которой корявым почерком Яна было написано моё имя, а под ней — несколько аккуратно сложенных крупных купюр. Я вытащила всё из пакета и замерла, когда поняла: это были те самые сто пятьдесят тысяч рублей. Те деньги, которые я дала Яну в день нашей свадьбы. Моя "плата" за фиктивный брак, его риск, и моё спасение...
— Он не тратил их, — тихо сказал Никита, обернувшись и увидев, что именно я сжимаю в руках.
— Придурок... — едва слышно пробормотала я, и одинокая слеза обожгла щеку, падая в коробку.
— Он не придурок, Ник, — мягко возразил Никита, откладывая отвёртку и присаживаясь рядом со мной на корточки. — Ян всегда считал их твоими. Просто хранил, чтобы отдать, когда они тебе по-настоящему понадобятся. Он бы никогда к ним не прикоснулся.
— Ты знал, что они здесь? — я подняла на него глаза, полные непонимания.
— Он еще в магазине рассказал, о том, что ты дала ему денег, и про то, что не тронет их, — Никита тяжело вздохнул и посмотрел на купюры в моих руках. — Где именно он их хранил, я понятия не имел, но в том, что они целы, даже не сомневался.
Я сжала деньги в кулаке, чувствуя их шершавую поверхность, а потом решительно протянула весь свёрток Никите.
— Найди адвоката. Самого лучшего, какого сможешь найти в этом городе, — я смотрела ему прямо в глаза, и в моём голосе впервые за всё время появилась твёрдость.
— Ника, послушай... Ян не для этого их хранил. Он хотел, чтобы у тебя была подушка безопасности, если всё пойдёт наперекосяк, — Никита замялся, не решаясь взять деньги.
— Мне плевать! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Ты сам сказал: он держал их, пока они мне не понадобятся. Вот, они мне понадобились! Сейчас!
Я насильно впихнула купюры ему в руку, а маленькую записку с моим именем сунула в карман штанов.
— Я хочу, чтобы у него был адвокат, который не побоится моего отца. Найди его, — попросила я.
Никита больше не спорил. Молча кивнул, убирая деньги во внутренний карман куртки, и я увидела в его глазах тень уважения.
Он отложил отвёртку в сторону, забыв про раскуроченный замок, и рывком выудил телефон из кармана. Войдя в комнату, и сев на край кровати, он начал быстро вбивать номер Лёхи — того самого парня, которого я видела вчера в боулинге. Я тут же пристроилась рядом, почти вплотную прижавшись ухом к трубке, поджав под себя ноги и нервно кусая край ногтя.
Хоть бы он не спал. Хоть бы ответил.
Время перевалило за половину первого ночи, и тишина в квартире давила на уши.
Наконец, на том конце сняли трубку. Голос Лёхи был приглушённым, на фоне слышалась какая-то ленивая музыка.
— Лёх, здорово, — быстро заговорил Никита, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Слушай, не тупи, дело срочное. Есть номер адвоката? Прямо реально зубастого, который не сольётся под давлением.
Лёха на том конце явно не сразу включился, судя по паузе и невнятному мычанию.
— Адвоката? — сипло донёсся его голос из динамика. — Ну, есть один... Дмитрий. Мужик толковый, но предупреждаю сразу, он за имя и за риск денег дерёт — мама не горюй. Что случилось-то?
— Сейчас не важно, сколько он берёт, — отрезал Никита, бросив быстрый взгляд на меня. — Ян в ИВС, 131-я статья, шьют изнасилование.
Лёха на том конце мгновенно оживился, музыка на фоне стала тише — видимо, он ушёл в другую комнату.
— Охренеть... Ян? Нихуя! Ладно, сейчас скину цифры в телегу. Но будьте готовы — Дима за просто так с кровати не встанет.
Через минуту телефон Никиты пискнул. Он тут же набрал присланный номер, а я затаила дыхание, вжимаясь ухом в холодный корпус смартфона. На четвёртом гудке трубку сняли. Голос адвоката был чуть хрипловатым, спокойным и пугающе трезвым.
— Слушаю, — коротко бросил он.
— Дмитрий? Здравствуйте. Мне ваш номер Алексей дал. У нас ЧП... — Никита запнулся на секунду, сильнее сжимая телефон. — Друга задержали, Ян Соколов, шестнадцать лет. Его сейчас в отделе прессуют, обвинение сфабриковано влиятельным человеком. Нам нужно, чтобы вы приехали. Сейчас.
В трубке воцарилась деловая тишина. Я слышала, как Дмитрий на том конце чем-то зашуршал — видимо, записывал.
— Я выезжаю только при полной предоплате. Мой ночной выезд, консультация и присутствие на первом этапе стоят двадцать тысяч. Это только за то, что я заведу машину. Остальная оплата после ознакомления с материалами. Согласны?
Никита офигел от такой наглости, замер, глядя в стену, и венка на его виске дёрнулась.
Двадцать тысяч только за то, чтобы он соизволил встать с кровати?
Но деваться было некуда. Никита сглотнул, посмотрел на меня и, встретившись с моим отчаянным взглядом, коротко кивнул в пустоту.
— Согласны, — обречённо произнёс он. — Подъезжайте, улица 9 Января, дом двенадцать, квартира пятьдесят восемь.
Завершив звонок, Никита тяжело выдохнул и вытер проступивший пот со лба. Рука, державшая телефон, заметно подрагивала.
— Слышала? Этот тип явно знает себе цену. Надеюсь, он реально стоит таких бабок.
— Стоит или нет, вариантов у нас не много, — ответила я, поднимаясь на ноги. — Я пока найду наше свидетельство о браке.
Я начала рыться в комоде, который оперативники перевернули одним из первых. Руки всё ещё мелко дрожали, пальцы то и дело соскальзывали с полированных стенок. Мне нужно было найти эту гербовую бумажку, которая официально связывала меня с Яном. Сейчас этот листок был моей единственной броней.
Нашла его под грудой разбросанных учебников. Свидетельство было чуть примято по краям, по плотной бумаге пошли глубокие волны, но, к счастью, оно уцелело.
Соколова Вероника Сергеевна и Соколов Ян Владимирович.
Смотреть на наши фамилии, напечатанные рядом, было почти больно.
Около двух часов ночи в дверь постучали — три коротких, сухих удара, от которых я вздрогнула всем телом. На пороге стоял Дмитрий. Несмотря на глубокую ночь, он выглядел так, будто только что вышел с важного совещания: безупречный тёмный костюм, идеально выглаженная рубашка и взгляд человека, который привык видеть грязь, но сам к ней не прикасаться. Его манеры были подчёркнуто вежливыми, но в движениях сквозила такая резкость, что становилось ясно — этот мужчина слов на ветер не бросает.
— Дмитрий Александрович Зубров, — представился он, едва переступив порог.
Адвокат мазнул взглядом по развороченному коридору, по висящему на одной петле замку, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Для него это была просто очередная локация в рабочем графике.
Мы с Никитой провели его на кухню. Чувствовала себя крошечной и нелепой в огромной толстовке Яна, сидя перед этим ухоженным адвокатом. Никита сел рядом, напряжённый как натянутая струна, и мы начали рассказывать.
Я говорила сбивчиво, глотая слова, описывая, как Яна впечатали лицом в парту на глазах у всего класса, как Акулова давила на меня в отделе. Никита слушал, и я видела, как его челюсти сжимаются всё сильнее. Но когда я дошла до медосмотра, и врача, голос предательски дрогнул. Я замолчала, уставившись в пустую кружку.
Боковым зрением заметила, как Никита резко дёрнулся. Он шумно выдохнул сквозь зубы, явно борясь с желанием прямо сейчас пойти и разнести этот отдел в щепки.
Дмитрий слушал, не перебивая, его ручка быстро летала по листу блокнота. Только когда я упомянула наш брак, он на секунду замер. Его цепкий взгляд на мгновение переместился с меня на свидетельство о браке, лежавшее на углу стола.
— Подождите, — он поднял на меня холодный, оценивающий взгляд. — Соколова, вам шестнадцать. Вы утверждаете, что состоите в официальном браке с подозреваемым?
Я молча пододвинула к нему свидетельство о браке. Дмитрий взял документ, прищурился, изучая водяные знаки на свету кухонной лампы, и едва заметно хмыкнул.
— Редкость для наших широт, но это в корне меняет дело. Если брак действителен, показания вашего отца как "законного представителя" теряют свою монолитную силу. Вы теперь — эмансипированное лицо. Сама себе хозяйка.
— Вы же понимаете, КТО написал заявление? — Никита подался вперёд, и его голос зазвучал угрожающе низко. — Сергей Киреев, в Воронеже он может купить всё — от дорожной разметки до судей. Мы хотим быть уверены, что вас не запугают.
Дмитрий медленно отложил ручку и посмотрел на Никиту. В его глазах блеснуло что-то похожее на холодный охотничий азарт.
— Молодой человек, Киреев — фигура крупная, не спорю. Но у каждого миллионера есть враги и есть те, кто не любит, когда им диктуют условия. — Зубров поправил идеально белый рукав рубашки. — Я беру дорого именно потому, что мою репутацию купить невозможно — её можно только заслужить. Если я взялся за дело, я доведу его до конца, чьи бы интересы там ни пересекались. Для меня это не просто защита, это вопрос статуса.
Дмитрий откинулся на спинку стула и сложил руки в замок, глядя на нас.
— Двадцать тысяч, как я и сказал, — это цена моего сна и бензина, также аванс в тридцать тысяч. Итого — пятьдесят. Это покроет завтрашнее утро и ознакомление с делом. Дальнейшие расценки обсудим уже по ходу дела.
Пальцы Никиты чуть дрожали, пока он молча отсчитывал нужную сумму. Дмитрий забрал купюры, даже не пересчитывая, и спрятал в кожаный портфель.
— Хорошо. Теперь к формальностям. — он захлопнул папку и положил передо мной лист бумаги. — Подписывайте здесь, Вероника. Это ордер, с этого момента я официально представляю интересы вашего мужа.
Пальцы онемели, но я вывела свою подпись, чувствуя, как с этим росчерком отдаю последнюю надежду в руки чужого человека.
— Сейчас я поеду в отдел, — Дмитрий встал, застёгивая пуговицу пиджака. — И зафиксирую своё присутствие в деле. Это значит, что с этой секунды ни один полицейский, ни один следователь не имеет права задать Яну даже вопрос "как дела?" без моего присутствия.
— Вы увидите его? — я подалась вперёд, вцепившись пальцами в край стола.
Дмитрий посмотрел на меня почти с жалостью, но голос остался жёстким:
— Ночью меня к нему, скорее всего, не пустят — закон на их стороне до восьми утра. Но я оставлю заявление в дежурной части. Он узнает, что у него есть защита. А вы... — он перевёл взгляд на Никиту. — Присмотрите за ней. И заприте дверь на все засовы.
Никита молча кивнул, провожая его к выходу. Когда дверь за адвокатом закрылась, в квартире снова стало невыносимо тихо. Свидетельство о браке осталось лежать на столе — мятая бумажка, от которой теперь зависело, выйдет Ян на свободу или исчезнет в тюрьме на ближайшие десять лет.
~~~ Ян ~~~
Я сидел на вонючем, пропитанном потом и старой пылью матрасе, привалившись спиной к холодной стене. В этой бетонной коробке время сдохло: лампа под потолком светила без остановки, выжигая глаза, а отсутствие окон превращало минуты в бесконечную серую жижу. Больше всего на свете сейчас хотелось две вещи — спать и курить. Легкие буквально выворачивало от отсутствия никотина, а в голове раз за разом прокручивались события утра.
Только начал проваливаться в какое-то рваное подобие сна, когда тишину разорвал резкий, скрежещущий звук — кто-то с силой провёл железным ключом по прутьям. Звук прошиб мозг насквозь, заставляя меня подскочить.
У двери стоял Лебедев, с таким видом словно он только что выпил чашку отличного кофе и готов к новым свершениям, а не пришёл ломать жизнь пацану.
— Просыпайся, Соколов, — слишком бодро, почти весело произнёс он, глядя на меня через решётку. — Мне есть что тебе показать. Тебе понравится.
Я поднялся, до боли сжимая кулаки, чтобы не показывать, как у меня дрожат колени от усталости и грёбаной злости. Один из конвоиров привычным движением вывернул мне руки и защёлкнул браслеты так туго, что металл сразу впился в кожу. Меня грубо вытолкнули в коридор, и мы снова потащились по этим бесконечным лабиринтам в допросную. Я шёл и кожей чувствовал, как Лебедев за моей спиной довольно ухмыляется.
По приказу следователя один из оперов, массивный мужик с пустой рожей, пристегнул мои руки второй парой наручников к железной скобе, вмонтированной в стол. Я снова был на привязи, словно какой-то бешеный пёс, которого боятся подпустить ближе, чем на длину цепи. Металл обжигал кожу холодом, напоминая, что здесь я — никто.
— Слышь, командир, — я смотрел прямо на него, стараясь, чтобы голос не сорвался на хрип. — Ты меня сюда затащил, чтобы я на твою холёную рожу полюбовался? Давай сразу к делу. Что ты там хотел показать?
Лебедев не спеша сел напротив. Он выдержал паузу, смакуя свою власть, а потом медленно достал из папки несколько свежих фотографий и веером бросил их на стол прямо перед моим носом.
— Смотри внимательно, Ян. Это твоя жена сегодня вечером. Как думаешь, о чём она думала, когда врачи фиксировали следы твоих... кхм... подвигов?
Я смотрел на эти кадры, и мне казалось, что Лебедев только что вскрыл мне грудную клетку тупым ножом. Меня начало трясти так сильно и бесконтрольно, что наручники начали выбивать по металлическому столу рваную, лихорадочную дробь. В мёртвой тишине допросной этот звук казался оглушительным, как обратный отсчёт перед казнью.
На фотографиях была Ника. Моя Ника. На одном — край её бледного лица, искаженного таким унижением, что мне хотелось вырвать себе глаза. Прикушенная губа, а рядом эта уродливая железная линейка, измеряющая синяк на плече. На другом — её бёдра, колени...
— Смотри, что ты с ней сделал, Соколов, — Лебедев пододвинул снимки ещё ближе, и я почувствовал запах его приторного парфюма, смешанный с запахом моего отчаяния. — Всё ещё будешь строить из себя героя-любовника и утверждать, что всё было по согласию? Посмотри на эти пятна. Это же твои пальцы, да?
Я не мог вымолвить ни слова. В голове стоял сплошной белый шум.
Откуда у неё столько синяков? Я ведь старался быть таким осторожным... Или нет? Может, в ту ночь я действительно превратился в то животное, которым меня всегда считал отец?
Мерзкое, удушающее чувство вины затопило сознание, вымывая последние остатки воли.
Если Ника действительно не давала согласия, если она просто терпела меня, потому что боялась...
— Посмотри, тут ещё есть, — Лебедев с каким-то садистским удовольствием выложил на стол последние фотографии.
На них Ника была снята в полный рост, совершенно голая под слепящими вспышками камер судмедэкспертов.
— Ты ведь так "любил" её, — Лебедев оскалился, и в его глазах блеснуло торжество подонка, который поймал свою жертву. — Ну, поздравляю. Теперь любой дежурный в этом управлении, любой опер может просто открыть твоё дело и рассмотреть твою жёнушку во всех деталях. В каждом изгибе. Ты ведь именно об этом мечтал, когда тащил её в кровать? Ты сам выставил её на этот позор, Соколов. Это ты раздел её перед всем отделом.
Слова Лебедева ударили по мне сильнее, чем если бы он бил меня ногами. К горлу подкатила желчь, а в ушах зазвенело так громко, что голос следователя стал казаться далеким эхом. Вся моя бравада, все попытки защитить её — всё превратилось в пыль. Если из-за моего эгоизма, из-за того, что я не смог сдержаться, Ника прошла через этот ад... я не заслуживал ни свободы, ни права дышать.
Перед глазами всё плыло, а фраза про "каждого дежурного" крутилась на повторе, выжигая остатки разума. Я видел уже не снимки, а саму Нику — испуганную, раздетую, растоптанную этими лампами из-за меня. Из-за моей тупости, похоти, из-за моего желания спасти, которое обернулось её публичным позором.
Внутри что-то с сухим треском лопнуло, и наступила абсолютная, звенящая пустота. Было уже плевать на срок, на тюрьму, на собственную жизнь. Единственное, чего я хотел — чтобы это прекратилось. Чтобы её больше не трогали. Чтобы моё имя больше никогда не стояло рядом с её.
— Всё... — еле выдавил я. — Хватит. Пожалуйста, хватит.
Лебедев даже не стал давать мне бумагу. Он увидел мой взгляд — пустой, мёртвый взгляд человека, у которого вырвали хребет. Ему и не нужно было признание прямо сейчас, ему нужно было это состояние. Моральный труп.
— В камеру его, — лениво бросил он оперативникам, небрежно собирая фотографии обратно в папку.
Меня отстегнули от стола. Когда я попытался встать, ноги просто подогнулись, как у тряпичной куклы. Колени ударились об пол, но я даже не почувствовал боли. Конвоиры подхватили меня под мышки, буквально волоча по коридору, я не сопротивлялся. Мои ботинки без шнурков глухо шаркали по линолеуму, выписывая нелепые зигзаги, а голова бессильно моталась из стороны в сторону.
Я не видел стен, не видел лиц встречных оперов. Перед глазами стояло лицо Ники — то самое, с фотографии. Отстранённое, бледное, чужое. Я чувствовал себя гнилью. Если бы руки были свободны, я бы, вскрыл себе горло о первый же острый угол.
Меня затащили в камеру и просто бросили на вонючий матрас. Я даже не пошевелился — так и остался лежать, лицом к стене, сжавшись в комок.
Это ты её раздел... Это ты.
Я зажмурился так сильно, что в глазах поплыли пятна. Хотелось сдохнуть прямо здесь, не дожидаясь утра. Потому что рассвет означал новую реальность, где я монстр, уничтоживший единственного человека, которого... люблю.
Когда железная дверь со скрежетом отворилась и внутрь завели двоих, я даже не повел плечом. Это были крепкие, прожжённые мужики с тяжёлыми взглядами. Конвоир что-то шепнул им, оскалившись в мою сторону, но я не слушал. Мне было абсолютно плевать на всё, что происходит в этой бетонной коробке.
— Нихуя себе, — голос первого разрезал тишину, как ржавое лезвие. — Такой молодой, а уже сто тридцать первая. Насильник, значит? Целочку порвал?
Они что-то ещё говорили, сплёвывали на пол, требовали ответа, но я молчал. Горло сдавило спазмом вины. И тогда меня грубо, за шиворот, скинули на ледяной бетон.
Первый удар пришёлся под дых, вышибая остатки воздуха. Потом посыпался град: по спине, по животу, тяжёлыми ботинками по рёбрам. Я чувствовал, как хрустит что-то внутри, но я даже не пытался закрыться.
Я принимал каждый удар как заслуженную кару. Эта физическая пытка была спасением — она хоть немного заглушала тот ад, что выжигал меня изнутри.
Бейте... Убейте меня! Я не имею права дышать после того, что сделал с ней.
Вина сжирала заживо, она была страшнее любых сапог, и я искренне надеялся, что этот пол станет моим последним пристанищем. Я просто закрыл глаза, подставляясь под очередной замах, и молил, чтобы тьма наконец стала окончательной.
~~~
В какой-то момент им просто надоело вымещать на мне свою злобу. Я слышал их тяжёлое дыхание, шуршание одежды и скрип койки, когда они уселись обратно, лениво переговариваясь о каких-то своих делах, будто я был не человеком, а просто мешком с песком, об который они размяли кулаки. Я остался лежать на ледяном, заплёванном полу, не в силах даже пошевелить пальцем. Каждое мимолётное движение отдавалось вспышкой боли, а каждый вдох превращался в пытку — рёбра горели так, словно их проткнули раскалёнными штырями.
Не знаю, сколько я пролежал в этом полузабытьи, проваливаясь в липкую темноту и снова выныривая от пульсирующей боли.
В какой-то момент лязг засова резанул по ушам, и я услышал своё имя, произнесённое грубым, лающим голосом. Чьи-то сильные руки бесцеремонно вцепились в мои плечи, рывком поднимая на ноги. Голова кружилась так сильно, что я едва не отключился, меня буквально волокли по коридорам, потому что ноги заплетались, а перед глазами плыли серые пятна.
Меня завели в небольшую комнату. Это была не та допросная, где Лебедев выжигал мне душу фотографиями — здесь не было зеркала во всю стену, только голые стены и тяжёлый железный стол со стульями. Опер грубо усадил меня на жёсткий стул, и не обращая внимания на мои тихие стоны, пристегнул наручниками к стальной скобе. Дверь за моей спиной захлопнулась с гулким грохотом.
Только когда эхо стихло, я смог сфокусировать взгляд на человеке, сидевшем напротив. Это был не Лебедев. Передо мной сидел представительный мужик лет пятидесяти в безупречно отглаженном дорогом костюме, который смотрелся в этих стенах как нечто инородное.
— Доброе утро, Ян, — начал он спокойным, глубоким голосом, в котором не было ни издёвки, ни жалости — только сухая, деловая уверенность. — Меня зовут Дмитрий Александрович Зубров. С этой минуты я твой адвокат.
— У меня... нет адвоката... — прохрипел я, и собственный голос показался мне чужим. — Уходите. Мне нечем платить, оставьте меня сдохнуть.
Дмитрий Александрович даже не повёл бровью. Он не спеша открыл кожаную папку, вытащил лист бумаги и пододвинул его ко мне так, чтобы я мог видеть текст. В самом низу страницы, рядом с официальной печатью, стояла подпись. Знакомый, чуть размашистый почерк, который я узнал бы из тысячи.
— Меня наняла твоя жена, Вероника, — произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — И твой друг Никита. Сейчас вторник, восемь утра. Приди в себя. Я здесь не для того, чтобы подписывать твой приговор, а для того, чтобы вытащить из этого дерьма.
Я смотрел на имя "Вероника", и в груди что-то с треском оборвалось.
Она не отвернулась? После того, как её выставили напоказ, после всего того ада в больнице, она хочет бороться за меня? За такого урода, как я?
Голова раскалывалась. Я не спал уже больше суток, моё тело превратилось в одну сплошную гематому, а резкая, режущая боль в боку напоминала о себе при каждом долбанном вздохе. Чувствовал себя раздавленным теми снимками, но присутствие этого человека, пахнущего дорогим парфюмом и законом, заставило мой затуманенный мозг зацепиться за реальность.
— Она... как она? — выдавил я, чувствуя, как сознание начинает предательски плыть, утягивая меня куда-то в темноту.
Я слышал его слова через раз, они долетали до меня какими-то обрывками, словно сквозь толщу грязной воды. Мой мозг, выжженный виной и недосыпом, отказывался склеивать эти звуки в смысл. Всё казалось каким-то затянувшимся, уродливым бредом.
— Ян! — голос Дмитрия прозвучал резко, как пощёчина, заставляя меня вздрогнуть и сфокусировать взгляд на его лице. — Соберись, парень! Ника сейчас в твоей квартире. Она сидит там, кутается в твою толстовку и просто ждёт, когда ты выйдешь. Она не ест, Ян. Ника раздавлена. Если ты сейчас опустишь руки и подпишешь их сраные бумаги — ты её просто добьёшь. Ты понимаешь это? Ты сейчас единственный человек, за которого она держится в этой жизни.
От упоминания толстовки внутри что-то болезненно сжалось. Я буквально почувствовал запах её волос, и это ударило сильнее, чем любой допрос.
— Вы врёте... — прохрипел я, качнув головой, боль в шее отозвалась тошнотой. — Ника не может... после того, что я... Она знает, какой я урод...
— Нет, не вру, — Зубров тяжело вздохнул и чуть подался вперёд, понизив голос. — Я был у вас сегодня ночью, Ян. Видел квартиру после обыска, видел этот погром. Они с Никитой с ума сходят, места себе не находят, волнуясь за тебя. Она борется за тебя, а ты тут собрался в жертву играть?
Я не выдержал. Весь этот груз, который я тащил последние сутки, наконец раздавил меня. Голова просто рухнула на холодную поверхность стола, прямо на скованные руки.
— Это я виноват... это всё моя вина... — заскулил я, не узнавая собственного голоса. — Её фотографии... Лебедев показал... Она из-за меня там голая стояла, из-за меня эти твари её разглядывали...
— Послушай меня, — мягко, но настойчиво перебил Дмитрий, игнорируя мою истерику. — Чтобы я мог вытащить тебя, мне нужна правда. Расскажи мне, что на самом деле произошло в прошлую среду.
Я сглотнул вязкий ком в горле, пытаясь унять дрожь. Картинки той ночи вспыхивали перед глазами — её испуганный взгляд, запах волос, тишина пустой квартиры. Каждый кадр отдавался резью в висках.
— Мы были дома... — я с трудом поднял голову. — Ника узнала про этот чёртов школьный медосмотр в четверг. Она была сама не своя, металась по квартире, твердила, что отец всё проверит... что он не поверит в наш брак, если врач скажет, что она... ну, что она ещё девственница. Ника боялась, что её заберут назад.
Я замолчал, пытаясь перевести дыхание. Рёбра ныли, мешая говорить длинными фразами, но я должен был вытолкнуть это из себя.
— Она сама... сама просила. Я... я сначала даже слушать не хотел, говорил, что это бред, что мы что-нибудь придумаем. Но она плакала, повторяя, что это единственный шанс.
— Ника просила остановиться в процессе? — спросил Дмитрий, не отводя взгляда, и его слова ударили наотмашь, заставляя снова пережить тот момент.
— Нет, я... — мой голос сорвался, превратившись в какой-то жалкий хрип. — Клянусь, я спрашивал. Раз пять, наверное. Останавливался, смотрел на неё, спрашивал, а она... она плакала, но просила продолжать. Я старался как мог... чтобы не больно, осторожно...
Я снова уткнулся лбом в сцепленные руки. Боль от осознания того, что наша ночь превратилась в протокол допроса, была невыносимой.
— Она сопротивлялась? Ты применял силу, чтобы удержать её? Угрожал? — адвокат чеканил слова, выбивая из меня факты, как из мешка.
— Да как я мог?! — я подорвался, и наручники с лязгом впились в запястья. — Я дышать на неё боялся! Я же... я же люблю её больше жизни... Я бы руки себе скорее отрезал, чем ударил её или принудил к чему-то.
Дмитрий Александрович удовлетворённо кивнул и быстро что-то пометил в блокноте. Его спокойствие на фоне моего безумия казалось почти нереальным.
— Хорошо, Ян. Это именно то, что мне нужно было услышать. Теперь послушай меня: то, что наговорил Лебедев про фотографии — психологическое давление. Это грязно, мерзко, но это их работа — сломать тебя до появления адвоката. Синяки на теле Ники…
— Я не бил её, — я покачал головой, и перед глазами снова всплыли те снимки. — Никогда.
— Вероника сказала, что они от танцев, — немного успокоил он. — А теперь сиди тихо и ничего не подписывай без меня. Сейчас я пойду к следователю и устрою им весёлое утро за то, что тебя прессовали ночью и допустили избиение в камере. Они за это ответят.
Он встал, собирая бумаги. Его уверенность немного передалась и мне. Впервые за эти сутки в этой бетонной могиле я почувствовал, что у меня есть шанс. И не ради себя — ради Нике. Чтобы вернуться, обнять и сказать, что больше никто и никогда не посмеет её тронуть.
— Дмитрий! — позвал я, когда он уже был у двери. — Передайте ей... Пусть поест нормально, не только чай. И пусть не убирает всё сама, Никита поможет. И... и что она может взять любые мои вещи, если ей надо, всё что захочет.
Адвокат на секунду обернулся, его взгляд смягчился.
— Передам. А ты держись. Ты ей нужен живым.
~~~
Следующие сорок восемь часов превратились в один бесконечный, тягучий круг ада, где реальность плавилась от боли, недосыпа и запаха казенной хлорки. Время в ИВС измерялось только лязгом засовов, вспышками боли в отбитых ребрах и холодным, расчетливым взглядом Лебедева.
Меня выводили на допросы по несколько раз в день. Лебедев действовал тоньше, как хирург, который режет без наркоза. Его бесило присутствие Дмитрия. Каждый раз, когда адвокат прерывал его очередную "психологическую атаку" или запрещал мне отвечать на провокационные вопросы про нашу с Никой постель, лицо следователя багровело, а в глазах закипала такая ненависть, что я кожей чувствовал: ночью в камере мне это аукнется.
И аукалось.
Каждую ночь дверь открывалась, и в камеру заходили те же "активисты" или новые тени. Меня не убивали, Кирееву я нужен был живым для суда, но ломали методично. Удары по почкам, по голени... так, чтобы не оставлять слишком явных следов, но чтобы каждый вдох заставлял хрипеть. Я лежал на полу, уткнувшись лицом в бетон, и в голове, как заезженная пластинка, крутились слова Дмитрия: "Она ждёт тебя". Я хотел в это верить. Хотел до боли в зубах, но внутри всё равно ныло сомнение:
Не делает ли она это просто из благодарности? Из жалости? Неужели я правда ей нужен?
Ника.
Она была моим единственным обезболивающим, хотя от мыслей о ней становилось только тяжелее.
На свиданиях с адвокатом я выглядел всё хуже. Дмитрий Александрович каждый раз при виде того, как я сползаю со стула, едва не скрежетал зубами. Он видел, как из меня по капле уходит жизнь.
— Ян, смотри на меня! — Дмитрий резко хлопнул ладонью по столу, когда я в очередной раз начал отключаться прямо во время обсуждения стратегии. — В глаза мне смотри, парень!
Я с трудом поднял веки. Мир перед глазами плыл, распадаясь на серые пятна.
— Я... я больше не могу, Дмитрий... — прохрипел я, чувствуя, как внутри всё рассыпается в труху. — Пусть везут на зону, плевать. Лишь бы это закончилось.
Голос не слушался, слова падали на стол серыми, безжизненными камнями. Сил бороться с этим больше не осталось.
— Слушай меня сюда, — Зубров подался вперед, вцепившись в меня взглядом, и в его голосе была сталь. — Если ты сейчас дашь слабину, если подпишешь хоть одну бумажку за моей спиной — Киреев победит. Ника звонит мне каждые два часа, Ян. Не спит, ждёт тебя.
Я хотел крикнуть, что это ложь, что она просто боится отца, а не ждёт меня, но адвокат не давал мне вставить ни слова.
— Если ты подохнешь или сдашься здесь, в этом вонючем подвале, её жизнь закончится в ту же секунду, — продолжил Дмитрий. — Ты этого хочешь? Чтобы она до конца дней жила с клеймом жертвы насилия со стороны собственного мужа? Чтобы она каждое утро просыпалась с мыслью, что из-за неё ты сгнил за решеткой?
— Нет... — выдохнул я, и в груди снова заныло сильнее, чем от ударов ботинками.
— Тогда держись. Зубами держись за решетку, но не смей ломаться. Завтра суд по мере пресечения. Мы будем биться за домашний арест. Я вытащу тебя из этой клетки, слышишь? Только не смей закрывать глаза.
Каждый раз после таких встреч я возвращался в камеру с новой порцией ярости. Я ненавидел Лебедева, ненавидел Сергея, но больше всего я ненавидел свою слабость.
~~~
К концу вторых суток я превратился в тень. Когда меня выводили на очередной допрос, я уже не чувствовал пола под ногами. Тело было сплошным очагом боли, разум — выжженным полем.
Я сидел на краю вонючего матраса, вжимая голову в плечи и вздрагивая от каждого шороха в коридоре. Сил больше не осталось — ни сопротивляться, ни даже ненавидеть. Организм, измотанный пыткой бессонницей и голодом, работал на каком-то предсмертном автопилоте. Я просто ждал, когда дверь снова распахнётся и те двое ублюдков вернутся, чтобы превратить моё тело в сплошной кусок кровоточащего мяса. Каждая секунда тишины казалась затишьем перед казнью.
Когда замок со скрежетом повернулся, я инстинктивно сжался, готовясь к удару. Но в камеру вошёл Лебедев. На его лице не было привычного торжества, только плохо скрываемая брезгливость, словно он наступил в кучу дерьма.
— Господин Киреев забрал заявление. Не хочет, чтобы его дочь таскали по судам и позорили на весь город, — выплюнул он, даже не глядя мне в глаза.
— Что?.. — мой голос прозвучал как хрип сломанного механизма.
— Что слышал. Суда не будет, дело закрыто, — с этими словами следователь развернулся и ушёл.
Я остался сидеть в этой бетонной коробке, парализованный диким, удушающим страхом. Радости не было. Было понимание, что Сергей никогда ничего не делает просто так. Если он забрал заявление — значит, цена была запредельной.
Что он сделал с Никой? Надавил? Угрожал? Или она сама предложила ему сделку, чтобы спасти мою никчёмную жизнь?
Я сходил с ума от осознания того, что её жизнь снова в руках этого ублюдка, и он играет нами как марионетками.
Прошло безумно много времени, прежде чем в коридоре показался Дмитрий. Он выглядел собранным, но в его взгляде я прочитал крайнюю степень озабоченности.
— Всё, Ян. Дело официально закрыто, — произнёс он, пока конвоир отпирал решётку. — Вставай, пошли отсюда.
Он повёл меня к дежурке. Мир вокруг казался нереальным, расплывчатым. Всё происходило до невозможности медленно, как в затяжном кошмаре.
Мне бросили на стойку помятый пакет с моими вещами. Я стоял там, под прицелом безразличных взглядов ментов, и трясущимися пальцами пытался продеть ремень в петли джинсов. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в отбитых рёбрах. Потом я долго, до кровавых пятен перед глазами, шнуровал грязные кроссовки. Телефон, который мне вернули, сел в ноль. Я тяжело вздохнул, чувствуя себя абсолютно беспомощным, и засунул холодный кусок железа в карман.
Когда я наконец закончил возиться с вещами, дежурный с нескрываемым раздражением швырнул мне на стойку целую кипу бумаг. Я должен был расписаться везде: что получил всё имущество в целости, что не имею претензий к сотрудникам — от этой строчки во рту стало совсем горько — и что дело закрыто в связи с невозможностью сбора достаточной доказательной базы.
Формулировка "невозможность сбора" резанула по ушам. Меня отпустили, но не оправдали. Для системы я так и остался тем, на кого просто не хватило папок с уликами, и это клеймо теперь будет жечь меня изнутри до конца жизни. Они просто вышвырнули меня на улицу, оставив за собой право в любой момент снова дернуть за поводок.
Я вышел на крыльцо отдела, и темнота тут же облепила меня, как липкая грязь. Свежий воздух не принёс облегчения — он ударил по лёгким так резко, что я едва не согнулся пополам. Перед глазами всё плыло. Я чувствовал себя не человеком, а пустым мешком, из которого вытрясли всё содержимое. Киреев просто щёлкнул пальцами, и меня вышвырнули вон. Без оправданий, без чести. Просто "недостаточно улик", для всех я так и остался насильником, которого просто не смогли прижать.
Я стоял и тупил в одну точку, даже не заметив движения впереди.
Ника.
Она влетела в меня с такой силой, что я пошатнулся, а в отбитых рёбрах что-то угрожающе хрустнуло.
Твою мать...
Я едва устоял на ногах. В глазах потемнело от острой вспышки боли, но Ника этого не видела — она вцепилась в меня, вжимаясь лицом в грудь, её всю колотило так, что эта дрожь передалась и мне.
— Ты обещал, что не бросишь... — еле слышно, прерывисто пробормотала она в мою толстовку.
— П... Прости, — выдавил я.
Голос был чужим, мёртвым. Я медленно поднял руки, но они замерли в воздухе, так и не решившись лечь на её плечи. Меня трясло. В голове вспыхивали те снимки из дела — холодная линейка на её коже, её нагота в объективе камеры... И это всё из-за меня. Я был уверен, что Ника будет меня ненавидеть. Что каждое её движение сейчас — это просто истерика или последствия того, что отец снова её сломал.
Я всё-таки опустил ладони ей на спину, но едва касаясь, самыми кончиками пальцев. Боясь осквернить её своим прикосновением. Закрыл глаза и уткнулся лбом к её макушке, чувствуя себя последней мразью. Каждая клетка моего тела кричала, что я её уничтожил, а её объятия сейчас — это просто ещё один круг ада.
Следом из темноты вышел Никита. Он остановился в паре метров, и я даже через пелену перед глазами почувствовал, как его буквально разрывает от того, что он видит. Моё лицо, этот отдел за спиной, и Ника, которая цепляется за меня как за последний плот в океане дерьма.
Ника всё-таки чуть отстранилась от меня, давая пространство, и в ту же секунду Никита шагнул вперёд. Он обнял меня — крепко, по-мужски, так, что я невольно зашипел, когда его руки сдавили спину.
— Ты как? — тихо, одними губами спросил друг, всматриваясь в мои глаза.
Я просто покачал головой. Слов не было, да и что я мог сказать? Меня методично избивали три дня подряд, но эти твари знали своё дело: били строго по телу, чтобы снаружи, для протокола и для глаз окружающих, я выглядел почти целым. И если Ника в темноте и шоке ничего не заметила, то Никита, который сам не раз бывал в переделках, видел всё по моей осанке, по тому, как я боюсь глубоко вздохнуть. Он всё понял, но промолчал, только челюсти сжались так, что кожа на скулах натянулась.
— Дмитрий! — позвала Ника, когда адвокат наконец вышел из участка, поправляя на ходу свой безупречный пиджак. — Сколько мы вам ещё должны? Мы всё отдадим, только скажите...
— Нисколько, — ответил он, остановившись и внимательно глядя на меня, будто проверяя, не рассыплюсь ли прямо сейчас.
— Но... — попытался вставить Никита.
— Нисколько, — повторил адвокат веско, не терпя возражений. — Берегите себя. И друг друга.
— Спасибо, — произнёс я, и адвокат кивнул.
Дмитрий Александрович посмотрел на нас троих, чуть заметно улыбнулся — одними уголками губ — и скрылся в темноте парковки. Я проводил его взглядом, чувствуя себя должником, которому подарили жизнь.
— Ладно, поехали, — Никита легонько подтолкнул нас в сторону своей машины. — А то сейчас ещё заболеешь, в одной толстовке в октябре гулять.
Холод действительно пробирал до костей, заставляя мышцы судорожно сокращаться, что отзывалось новой порцией боли в отбитых боках. Я старался дышать мелко, чтобы не спровоцировать кашель.
— Где твоя куртка? — спросила Ника.
Она шла рядом, почти касаясь моего плеча, и я видел, как она кутается в свою дублёнку.
— В школе, — ответил я хрипло. — Мне не дали её взять.
Сказал и сам содрогнулся от этого воспоминания: класс, наручники и куртка, оставшаяся в раздевалке.
Мы молча сели в машину Никиты. Я забился на заднее сиденье, стараясь занять как можно меньше места, прижавшись к холодному стеклу, чтобы Ника не почувствовала, как меня бьёт дрожь — то ли от холода, то ли от осознания, что меня всё-таки везут домой. Никита завёл мотор, и мы тронулись, оставляя это серое здание отдела позади.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
P.S. Ян наконец-то на свободе, но эти 72 часа в ИВС тянулись как вечность и для меня тоже 😭
Рассказывайте, как вам такие повороты? Похоже на то, что вы себе представляли, или ждали чего-то другого? Очень жду ваши теории и догадки, они меня безумно вдохновляют! Всех обнимаю! 🤗🩹