ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Пять лет спустя. Франция, Париж. Hôtel Du Quai Voltaire.

Утро выдалось пасмурным. Лучи солнца изредка выглядывали из-за туч, лишь на считаные минуты освещая набережную и корабли, которые проплывали по Сене – медленные, величавые, с туристами на палубах, – а затем снова прятались за большие тёмные тучи. Сена была серой, под цвет неба, и только редкие блики играли на воде, когда солнцу удавалось пробиться сквозь плотную пелену.

Билли уже давно не спала. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и считала вдохи Лии. Восемнадцать в минуту. Ровно. Спокойно. Как спящая кошка – чуть быстрее нормального, но в этом был весь её ритм, вся её суть. Билли запоминала, чтобы потом рассказать психологу: «Она дышит, как спящая кошка, чуть быстрее нормального». Психолог скажет: «Вы влюблены». Билли ответит: «Я знаю».

Они прилетели в Париж пару дней назад. Тур в поддержку пятого студийного альбома, который вышел полгода назад и который критики уже назвали «самым зрелым и самым личным» в её карьере. Последний концерт Билли отыграла вчера – полный аншлаг, пятнадцать тысяч человек, и каждый второй плакат в зале был адресован не ей одной, а им обеим. Изначально она планировала дать только два концерта, но билеты раскупили в первые часы, и было принято решение добавить ещё два. Четыре вечера подряд. Четыре раза выходить на сцену и видеть в первом ряду Лию – не в вип-ложе, не за кулисами, а в самом первом ряду, где она стояла всегда, с самого первого их совместного тура, и держала в руках цветок. Всегда один и тот же – белую розу.

Лия спала рядом. Уже не та испуганная семнадцатилетняя девочка, которая пять лет назад сбежала из дома, чтобы увидеть любимую певицу, и в итоге нашла целую жизнь. Лие было двадцать три года – столько же, сколько было самой Билли в день их знакомства. Она стала молодой привлекательной девушкой. Кожа стала чистой и блестящей – ни следа от подростковых высыпаний, ни тени от тех синяков, которые когда-то цвели на её запястьях. Волосы отросли – длинные, шелковистые, она обожала завивать их в милые кудряшки, которые Билли всегда называла «очаровательными» и в которые запускала пальцы при каждой возможности. Тело стало более женственным – появились мягкие бёдра, плавные изгибы, и Билли до сих пор помнила тот день, когда Лия впервые надела облегающее платье и сказала: «Я больше не боюсь».

А ещё Лия бросила колледж и поступила учиться на психолога. Однажды она сказала Билли: «Я хочу быть психологом. Работать с детьми. Помогать таким, как была я сама». Она произнесла это тихо, но так твёрдо, что Билли поняла: это не мечта. Это план. Они нашли лучший университет, который находился в Великобритании, – Лии надо было два раза в год прилетать и сдавать экзамены, что она успешно делала уже третий год. Специализация – детская травма. Тема дипломной работы – «Посттравматическое восстановление у подростков, переживших домашнее насилие». Научный руководитель говорил, что у Лии «уникальное понимание предмета». Лия не рассказывала ему, откуда это понимание. Но Билли знала.

Билли каждый день смотрела на неё и так до конца и не могла поверить, что это и правда её девушка. Что эта сильная, красивая, целеустремлённая женщина – та самая заплаканная девочка, которая когда-то стояла за кулисами в Чикаго с окровавленными ногами.

Лия, кажется, почувствовала на себе этот взгляд. Ресницы дрогнули, она забавно сморщила носик – аккуратный, ровный, тот самый, который когда-то был сломан и который теперь дышал ровно и тихо. Последние четыре года она спала без единого хрипа, не просыпалась посреди ночи, потому что воздуха не хватало. Просто дышала – медленно, спокойно, равномерно. Она открыла глаза – они тоже посветлели за это время. Стали почти как у Билли, небесно-голубого цвета, и Билли помнила тот день, когда впервые это заметила. «У тебя глаза моего цвета», – сказала она тогда. «Это потому что я смотрю на тебя слишком часто», – ответила Лия.

Уголки губ Билли дрогнули. Она не могла налюбоваться.

– Доброе утро, – хрипло прошептала она.

Лия мурлыкнула в ответ что-то неразборчивое, но явно милое – какое-то сонное приветствие, в котором смешались «доброе» и «люблю» и ещё что-то, чего Билли не разобрала.

– Как ты? – спросила Билли, заправляя выбившуюся прядь волос ей за ухо.

– Прекрасно, – прошептала Лия и подалась вперёд.

Билли встретила её губы своими. Поцеловала – медленно, нежно, сонно, всё ещё не до конца проснувшись, но уже зная, что это лучший момент дня.

– А ты как? – спросила Лия, отрываясь от её губ.

– Лучше, чем когда-либо, – улыбнулась Билли.

Лия довольно вздохнула и легла головой ей на грудь. Её волосы рассыпались по плечу Билли, щекоча шею.

– Что будем сегодня делать? – спросила она, проводя пальцами по ключице Билли – легко, задумчиво, рисуя невидимые узоры.

– Самолёт только вечером, – сказала Билли. – Поэтому предлагаю сейчас сходить в душ, потом в ту самую, нашу любимую кофейню, а дальше – посмотрим.

Она пожала плечами – насколько это было возможно лёжа с девушкой на груди.

– Тогда будем вставать? – спросила Лия.

Билли кивнула:

– Давай.

Лия поднялась, потягиваясь, разминая затёкшие после сна в неудобной позе мышцы. Она вообще в последние годы начала спать чёрт пойми как. Билли удивлялась, как она вообще не падает с кровати.

Они могли засыпать в обнимку, а проснуться – Билли на своей половине, а Лия где-то, свернувшись клубочком, в ногах, прямо как Сэм. Однажды Билли проснулась от того, что Лия спала поперёк кровати, уткнувшись лицом в её колени.

Билли тоже поднялась, накинула на себя рубашку, подошла к Лие, взяла её за руку.

– Пойдём.

Они зашли в ванную комнату – небольшую, отделанную серой керамической плиткой, с окном, выходящим на Сену. Почти всю комнату занимала душевая кабина с тропическим душем. Билли зашла за Лией и закрыла дверь. Сняла рубашку – та упала на пол мягкой грудой ткани, а после помогла раздеться и Лие, аккуратно стягивая с неё пижамную футболку.

Они одновременно шагнули в душ, и Билли включила воду. Настоящий тёплый летний дождь – крупные капли забарабанили по коже, по плечам, по спутанным волосам. Они стояли, обнявшись, отмокая, пока сон медленно уходил, растворяясь в тепле и влаге. Было тихо. В отеле была идеальная шумоизоляция – ни звука с улицы, ни шагов за стеной. Слышно было только их дыхание и вода, стекающая по телам. Стекло запотело, и они остались вдвоём одни в этом маленьком стеклянном мире – как будто ничего больше не существовало.

Лия стояла с закрытыми глазами, чувствуя Билли позади себя. Её дыхание на затылке. Её руки на талии.

Руки. Они дрожали.

Лия заметила это ещё, как только проснулась. Единственный раз, когда она видела, что у Билли дрожали руки, был перед тем, как они должны были выступать вместе на сцене в Токио. И больше ни разу в жизни – что бы ни писали про них в интернете, что бы ни случалось, Билли оставалась предельно спокойна. Годы в индустрии давали знать, как правильно себя вести, чтобы не было потом ещё хуже. Но сейчас её руки дрожали. Мелко. Непрерывно. Как будто она держала в ладонях что-то невероятно хрупкое.

– Лия... – сзади послышался голос Билли. Глухой, надтреснутый.

Лия тут же обернулась в этом кольце из рук. Капли стекали по лицу Билли – было непонятно: она плачет или это просто вода?

– Что случилось, Билли? Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Лия, вглядываясь в её лицо.

Билли покачала головой – не отрицая, а как будто не в силах ответить. А потом взяла руки Лии и поднесла их к губам. Поцеловала каждый палец – медленно, по очереди, как делала всегда в минуты особенной нежности.

– Я просто хотела сказать, что очень сильно тебя люблю. Очень сильно.

– Билли... – прошептала Лия. – Ты чего? Что случилось, моя хорошая?

– Просто очень люблю тебя. Сильно. Очень.

Лия подалась вперёд, аккуратно взяла лицо Билли в ладони и поцеловала. Медленно. Нежно. Осторожно. Поцелуй вышел мокрым от воды и солёным – Билли и правда плакала, и слёзы смешивались с каплями душа.

– Всё, тише, милая, ну ты чего? – Лия крепко прижала её к себе. Эту сильную, смелую девушку, которая сейчас дрожала, как осиновый лист. – Давай, сейчас, развернись.

Она взяла гель для душа с ароматом лаванды – тот самый, который они всегда возили с собой, – и стала намыливать спину Билли. Медленно, круговыми движениями, чувствуя, как напряжённые мышцы постепенно расслабляются под её пальцами. Лия видела, как дрожали плечи Билли. Она развернула её к себе, поцеловала – в лоб, в переносицу, в губы.

– Ш-ш-ш, Билли, я тут... – прошептала Лия ей в губы.

Они обе вышли из душа. Лия накинула полотенце Билли на плечи – та стояла, всё ещё немного потерянная, – а Билли укутала Лию, замотав её в мягкую белую ткань, как в кокон. Они подошли к зеркалу, взяли зубные щётки.

– Ой, Билли, здесь твой фотоаппарат... – Лия взяла с полки небольшой цифровой фотоаппарат, с которым Билли ходила последние лет шесть, а то и все семь. Старенький, потёртый, с царапиной на объективе – она отказывалась его менять, потому что на него были сняты все их общие фотографии.

– Это я, наверное, вчера, когда вернулась, забыла его здесь, – пробубнила Билли с полным ртом зубной пасты.

Лия включила его, навела и увидела на экране их отражение в зеркале – две взлохмаченные после душа девушки, одна со щёткой во рту, вторая с фотоаппаратом.

– Ли, ты что, собралась фотографировать нас?

– Улыбайся! – сказала Лия и щёлкнула.

– Лия, чёрт возьми, я там вся в пасте! – воскликнула Билли, но было поздно.

Лия уже рассматривала получившийся снимок – неловкий, смешной, с белой пеной в уголке губ Билли и с её собственным удивлённым лицом.

– Это будет моя любимая фотография.

– Ах ты... – Билли взяла её за лицо ладонями и поцеловала.

– Фу, Билли, ты вся в мятной пасте! – пискнула Лия, отфыркиваясь.

– Будешь знать, как меня фотографировать, когда я чищу зубы. Всё, умывайся. – Билли поцеловала её в макушку и вышла из комнаты.

Лия услышала, как шуршат вещи – видимо, Билли выбирает, что надеть. Она взяла свою щётку, стала чистить зубы, всё ещё улыбаясь. Через пару минут вышла из ванной. Билли уже высушила волосы и одевалась – в то самое светлое, что они купили вместе на блошином рынке в прошлый приезд.

– Собирайся, солнышко, я пока схожу на ресепшен, надо там кое-что... Собирайся.

Лия видела, как Билли нервничает, но решила никак не комментировать. Быстро высушила волосы, собрала их в небрежный пучок, заколола. Надела серый свитер – на улицах Парижа в начале осени было прохладно, ветер с Сены пробирал до костей.

– Ну что, собралась? – сказала Билли, входя в комнату. – Я договорилась, чтобы наши вещи вынесли к тому времени.

– Да, сейчас. – Лия стояла у зеркала, подводя глаза, и в отражении было видно, как Билли переминается с ноги на ногу, засовывает руки в карманы, вынимает их обратно. – Я готова, пойдём.

Они вышли из отеля, прошли пару сотен метров по набережной – ветер трепал волосы, Сена катила свои серые волны, – а потом свернули куда-то между домами, туда, где они впервые гуляли пять лет назад. Небольшая улочка, мощёная каменной плиткой, стёртой тысячами ног. Кованые балконы, выходящие на эту сторону, с геранью в горшках. Голубые ставни булочных, которые открылись рано утром, и оттуда, изнутри, доносился запах свежеиспечённых багетов и круассанов – тот самый запах, который Лия когда-то не могла почувствовать, а теперь вдыхала полной грудью.

Вскоре показалась та самая кофейня с плетёными креслами, где они впервые побывали пять лет назад. Та самая, куда они возвращались каждый год. И чем ближе они подходили, тем больше Лия чувствовала, как у Билли потеет ладонь. Она сжала её пальцы – молча, без слов.

Они зашли на веранду, сели за столик – тот самый, как и в первый раз, – и к ним подошла милая девушка-официантка. Она уже собиралась предложить меню, но Билли отрицательно покачала головой:

– Нам два кофе и два ваших круассана. Классических. Спасибо.

Девушка улыбнулась, кивнула, записала заказ и ушла. Билли протянула руку через стол и переплела их пальцы. Большим пальцем стала поглаживать тыльную сторону ладони Лии – медленно, ритмично, как делала всегда, когда волновалась.

– Ты чего? – с улыбкой спросила Лия. – Что за внезапный прилив нежности?

Билли покачала головой и улыбнулась как кошка – коротко, загадочно, одними уголками губ.

– Ничего, просто люблю тебя.

Лия вскинула брови, но ничего не сказала. Принесли заказ. На кофе было изображено сердечко. Лия нахмурилась, но списала всё на комплимент от заведения. Сделала глоток – кофе был горячий, сладкий, вкусный. Билли отломила кусочек круассана и поднесла его к губам Лии с улыбкой. Лия даже не думала смущаться или протестовать – за пять лет их отношений всё стеснение сошло на нет, растворилось в тысячах таких жестов. Она послушно открыла рот, и Билли положила кусочек круассана ей на язык.

Лия отломила кусочек своего круассана, аккуратно откладывая весь изюм на край тарелки. За пять лет она его так и не полюбила. Билли, подперев щеку ладонью, брала этот изюм с тарелки Лии и доедала сама, улыбаясь. Лия даже почувствовала себя той же семнадцатилетней девочкой – всё было, словно они прилетели сюда в первый раз и в первый раз пришли в эту самую кофейню.

Они доели круассаны, допили кофе. Билли оплатила счёт, и они просто сидели, держась за руки, рассматривая прохожих: французов и иностранных туристов, старых и молодых, людей и собак – все такие разные и такие похожие. Девушка с велосипедом. Пожилой мужчина с багетом под мышкой. Маленькая девочка с воздушным шаром. Две женщины, держащиеся за руки.

– Прямо как мы с тобой, – улыбнулась Билли, взглядом обводя всех прохожих.

– Такие разные и такие одинаковые, – согласилась Лия и повернулась, глядя на Билли. – Ну что, пойдём?

Билли вздрогнула и посмотрела на неё.

– Я... Да, сейчас, пойдём. – Она встала резко, так что стул отъехал с противным скрипом по деревянному полу.

Лия тоже поднялась, но Билли жестом её остановила:

– Подожди, Ли. Пожалуйста. Присядь.

Лия нахмурилась, но послушно села обратно в плетёное кресло. Билли вздохнула – глубоко, набирая в лёгкие воздух, как перед прыжком в воду, – и подошла к ней.

– Лия, мы... мы с тобой вместе пять лет...

– Билли...

– Подожди, Ли, дослушай... – Билли перевела дыхание. – Мы с тобой вместе пять лет и... несмотря ни на что, это были самые счастливые пять лет в моей жизни. Клянусь, я никогда не думала, что могу быть настолько счастлива. Я думала, что счастье – это сцена, это музыка, это награды. А потом появилась ты – и я поняла, что счастье – это когда ты рядом. Когда ты дышишь. Когда ты улыбаешься. Когда ты спишь, свернувшись клубочком у меня в ногах.

– Билли... – начала Лия, но Билли её остановила:

– Дорогая, не перебивай, пожалуйста... Я просто хотела сказать... Эту речь я писала в самолёте, по дороге сюда, пока ты спала у меня на плече. Я больше тридцати раз переписывала всё, потому что ни один вариант мне не казался достаточным, достойным тебя. А потом... Потом у меня что-то получилось. Но я так разнервничалась, что всё забыла. Поэтому, Лия... Знаешь... Мне дали две ноги, чтобы ходить, две руки, чтобы держать, два глаза, чтобы видеть, два уха, чтобы слышать, и одно сердце, чтобы однажды найти второе. И я нашла. Поэтому я хочу спросить...

Билли достала из кармана маленькую бархатную коробочку – тёмно-синюю, с крошечной серебряной застёжкой. Открыла её и опустилась на одно колено на деревянный настил веранды.

– Ты выйдешь за меня, Лия?

Лия встала так резко, что стул чуть не упал. Она открыла рот, но слова просто не выходили. Она не ждала. Она была в растянутом старом свитере, с растрёпанным пучком, почти без макияжа. Она вообще не ждала ничего. Просыпаясь сегодня утром, она не думала, что её девушка встанет на колено, что в кармане её брюк лежит кольцо, что эта поездка – не просто очередные гастроли, а начало чего-то нового.

– Билли... Билли... Ты... – Лия закрыла рот руками. Слова не выходили. Она не могла выдавить ни звука – горло перехватило, а в глазах защипало.

– Ли... Пожалуйста, солнышко, тут доски...

До Лии дошло мгновенно. Два года назад, во время одного из концертов в Манчестере, Билли неудачно упала со сцены – вывих мениска, операция, долгая реабилитация. Поэтому теперь при длительных нагрузках ей было необходимо надевать специальный наколенник, чтобы не нагружать ногу. А сейчас она стояла на жёстком деревянном полу, на колене, которое, наверное, уже начинало ныть.

– Боже, да, Билли, конечно, да! – Лия бросилась к ней, помогая встать.

Билли поднялась – и Лия, обняв её за шею, поцеловала. Долго. Глубоко. Нежно. Так, как не целовала никогда – потому что никогда ещё не чувствовала столько сразу.

Билли отстранилась – осторожно, нехотя. Взяла Лию за руку. И надела на безымянный палец кольцо – простое, тонкое, серебряное, с маленьким фиолетовым камушком, который переливался в свете выглянувшего солнца. Наклонилась и поцеловала её пальцы – один за другим.

– Я так тебя люблю. Так тебя люблю, Лия.

– Я тебя тоже люблю, Билли. Люблю безумно. – Лия всё ещё плакала и смеялась одновременно. – Как твоё колено?

Билли махнула рукой:

– Всё в порядке, не переживай, солнышко. – Она поцеловала Лию в макушку.

– Это получается, у нас теперь будет свадьба? – спросила Лия, и в её голосе звенело столько надежды, что Билли чуть не расплакалась снова.

– Самая лучшая.

– Les filles, félicitations! – сказал какой-то молодой парень, который сидел за ноутбуком в углу веранды, но оторвался посмотреть на них.
(С фр. Девушки, поздравляю!)

– Bonheur à vous, les jeunes! – пожелала пара за соседним столиком, мужчина и женщина, и они подняли руки с обручальными кольцами, улыбнувшись.
(С фр. Счастья вам, молодые!)

– Vous avez beaucoup de chance de vous avoir l'une l'autre, félicitations! Prenez soin l'une de l'autre! – сказала какая-то пожилая француженка с забавным бульдогом, который тоже, кажется, одобрительно гавкнул.
(С фр. Вам очень повезло друг с другом, поздравляю! Берегите друг друга!)

Они синхронно обернулись. В кофейне было всего несколько человек, и все они замолчали в тот момент, когда Билли встала на колено, и только сейчас, когда Лия сказала «да», когда Билли надела ей на палец кольцо, они снова начали говорить – и даже поздравлять их, хлопать, улыбаться.

Лия с Билли переглянулись и поцеловались ещё раз. А потом к ним подошло ещё несколько посетителей, официантов и даже хозяин кофейни – пожилой мужчина в белом фартуке, который сказал, что за пять лет они стали «частью семьи этого заведения».

Потом они вышли на набережную. Небо прояснилось – тучи разбежались, и выглянуло солнце. Тёплое, яркое, наглое. Для начала осени стало очень жарко – Париж словно решил подарить им ещё один летний день. Лия рассматривала своё кольцо, которое теперь сверкало на пальце, ловя солнечные лучи. Билли шла рядом и держала её за руку – как всегда, как сотни раз до этого.

– Я просто не верю, – сказала Лия. – Мы что, правда женимся?

– Женимся, малышка, правда. Правда, пока не знаю когда. Думаю, следующим летом – закончу тур, а потом возьму большой перерыв.

Они шли и шли, пока не добрели до Эйфелевой башни. Она возвышалась над Марсовым полем – ажурная, невозможная, как и в первый раз, как и всегда. Люди гуляли по парку: кто-то стоял в очереди, чтобы подняться на башню, кто-то сидел на траве, разговаривая, читая, устраивая пикники. И тут Лия резко остановилась.

– Билли, смотри, там предложение тоже делают!

Они остановились, глядя, как молодой парень что-то говорит, а потом тоже встаёт на колено. Девушка закричала радостное «Oui!» – и весь парк, казалось, зааплодировал.
(С фр. Да!)

– Ура, Билли, смотри! Пошли их поздравим?

Билли пожала плечами:

– Я не знаю, мне кажется, мы помешаем им...

– Пойдём! – Лия потянула её за руку в сторону той пары.

– Извините, – сказала Билли, когда они подошли. – Моя девушка увидела, что вам тоже сегодня сделали предложение...

– Ouiii! Je vais me marier! – закричала девушка и тут же, смутившись, перешла на ломаный английский. – Мой молодой человек только что сделал мне предложение!
(С фр. Да, я выхожу замуж!) 

– Мы вас поздравляем! – в один голос сказали Билли с Лией. – Счастья вам.

– Спасибо вам большое, – одновременно ответили парень с девушкой с лёгким акцентом.

– Мне тоже сегодня сделали предложение, – с улыбкой сказала Лия и подняла руку с кольцом.

– Ma chère, toutes mes félicitations! – воскликнула девушка и притянула их к себе, крепко обняв – сначала Лию, потом Билли. – Мы тоже вам желаем счастья!
(С фр. Моя дорогая, прими мои поздравления!)

– А вы, если я не ошибаюсь, Билли и... Лия, да? – спросил молодой человек. – Слушайте, моя девушка, уже почти жена, на самом деле вас очень любит, хотя не подаёт виду. Слишком много эмоций, да, ma chérie? – Он с улыбкой взглянул на свою невесту. – Я бы хотел спросить... Если есть такая возможность... Кто-то однажды пригласил на свою свадьбу королеву Великобритании – и она пришла. Если мы пригласим вас... Есть ли такая возможность?
(С фр. Моя дорогая?)

Билли пожала плечами:

– Мы здесь, в Париже, бываем каждый год, поэтому, если очень хотите – мы придём. Напишете мне на рабочую почту, ладно?

Парень с девушкой закивали, их лица светились.

– Конечно, спасибо вам огромное. Счастья вам. Поздравляем.

Лия с Билли поблагодарили их и пошли дальше, снова взявшись за руки.

– Это мы, получается, ещё и на свадьбу идём? – спросила Лия.

– Ну, королева же пришла, мы чем хуже? – с улыбкой ответила Билли. – Получается, пойдём. – Она подмигнула, и они двинулись дальше.

И тут Билли немного погрустнела. Лия заметила это сразу – по тому, как изменился ритм её шагов, как она чуть опустила плечи.

– Слушай, Ли... – спросила она тихо. – А ты не расстроилась, что я сделала тебе предложение не у Эйфелевой башни, или где-то на побережье океана, или где-то в горах? А просто так... в нашей кофейне?

Лия остановилась. Развернула Билли к себе. Взяла за руки.

– Билли, послушай меня. – Её голос был спокойным, уверенным, взрослым. – Мне вообще плевать, сделала бы ты мне предложение в номере нашего отеля, сонная, без макияжа, в растянутой футболке – или в дорогом костюме где-то на Лазурном побережье. Мне вообще плевать, Билли. Ты меня любишь, я тебя люблю – это единственное, что важно. Зачем мне эти острова, закаты, если ты сделала мне предложение в нашей кофейне, которую мы ежегодно посещаем на протяжении пяти лет? В той самой, где у нас было первое свидание в Париже? Где ты впервые накормила меня круассаном с рук? Где мы сидели пять лет назад – две испуганные девочки, которые ещё не знали, что их ждёт? Это идеальное место, Билли. Идеальное.

Билли притянула её к себе и поцеловала – нежно, тепло, посреди парижской улицы, не обращая внимания на прохожих.

– Только, Билли... – сказала Лия, отстранившись. – Можно я возьму твою фамилию? Я хочу избавиться от этой. Я не хочу носить фамилию, которую дал мне... Он.

Билли заглянула ей в глаза. Грейвс. Тяжёлая фамилия. Тёмная. Связанная с человеком, которого Лия боялась называть отцом.

– Можно, моя дорогая. Я сама у тебя хотела спросить.

– Ты хотела, чтобы я взяла твою фамилию? – спросила Лия, и её голос дрогнул.

– Да. Конечно, да. Для меня это важно. Лия О'Коннелл... Звучит.

Лия попробовала это имя на вкус – беззвучно, одними губами. «Лия О'Коннелл». Не Грейвс. Не «дочь того человека». Просто Лия. Просто жена. Просто любимая.

– Пойдём? А то нам уже скоро в аэропорт.

Лия кивнула, взяла её за руку, и они пошли дальше – теперь уже с улыбками до ушей.

Три дня спустя. Калифорния, Лос-Анджелес. Дом Билли.

В гостиной было шумно и тепло. Команда Билли – музыканты, звукорежиссёры, менеджеры, старые друзья, с которыми она прошла огонь и воду, – собралась в их с Лией доме, чтобы отметить то, о чём знали пока немногие. Финнеас уже поднял третий тост, Мэгги украдкой вытирала глаза, а Шарк, поседевший и ставший ещё более ворчливым, лежал у камина, делая вид, что вся эта суета его не касается. Сэм, давно уже не котёнок, а солидный белый кот с тёмными ушами, восседал на подоконнике, как король, и наблюдал за гостями с выражением глубочайшего превосходства.

Билли встала и подняла бокал. В гостиной стало тихо.

– Мы с Лией хотим кое-что вам сказать.

Лия, сидевшая рядом, чуть сжала её ладонь. Под столом, незаметно для всех, но не для неё.

– Пять лет назад, – продолжила Билли, – я совершила самый безумный поступок в своей жизни. Нет, не выпустила альбом. Не поехала в тур. А привезла из Чикаго незнакомую девушку, которая прошла сорок километров пешком, чтобы отдать мне плакат. – Она сделала паузу. – Кстати, тот самый плакат до сих пор хранится у меня в комоде, в спальне. В верхнем ящике. Я его иногда достаю и смотрю.

Гости заулыбались. Кто-то присвистнул. Мэгги прижала ладонь к сердцу.

– И это было лучшее решение в моей жизни. Потому что эта девушка... – она повернулась к Лии, и та смотрела на неё снизу вверх – всё ещё ниже на голову, всё ещё с теми же голубыми глазами, всё ещё с россыпью веснушек на носу. – Эта девушка спасла меня. Не я её. Она – меня. И я хочу, чтобы так было всегда.

В гостиной кто-то ахнул. Мэгги, кажется, догадалась раньше всех – и уже прижала ладонь ко рту.

– Несколько дней назад мы были в Париже, в нашем туре. И в последний день, перед вылетом, мы пошли погулять. В нашу любимую кофейню. – Голос Билли дрогнул, но она справилась. – И я встала перед Лией на колено. И она сказала мне «да».

Она подняла их переплетённые руки вверх, и на безымянном пальце Лии блеснуло кольцо – тонкое, серебряное, с крошечным фиолетовым камушком.

Взрыв аплодисментов. Крики. Финнеас заорал: «Наконец-то! Я устал ждать!» Шарк проснулся и недоумённо гавкнул. Мэгги плакала уже в голос. Патрик одобрительно кивал, и в его глазах тоже что-то блестело. Кто-то из музыкантов засвистел.

Родители на самом деле узнали ещё тогда, в тот же день. Лия не смогла ждать и сказала Билли прямо в аэропорту: «Давай позвоним родителям, пожалуйста?» Миссис Мэгги и Патрик были в шоке. Когда Лия сказала: «Мам», – она иногда обращалась к родителям Билли не по именам, а просто так, как к своим, – «Мам, мне Билли сделала предложение, мы женимся!» – никто не смог сдержать слёз. Мэгги и Патрик так долго их поздравляли по видеосвязи, что Билли с Лией чуть не опоздали на рейс.

И сейчас, в гостиной, полной людей, которые стали их семьёй, Лия смотрела на свою руку – на кольцо, которое ещё утром было просто украшением, а теперь стало обещанием. Билли обняла её за плечи, прижала к себе и прошептала:

– Я люблю тебя. Будущую миссис О'Коннелл.

– Я ещё не миссис, – тихо ответила Лия.

– Будешь. Скоро.

И среди всего этого шума, когда они приняли все поздравления и теперь стояли, обнявшись, прижимаясь друг к другу, раздался чей-то скептический голос:

– Ну, пять лет – срок, конечно... Но ты всегда была странной, Билли. Связаться с девчонкой из Гэри... Я бы на твоём месте сто раз подумал.

В гостиной стало тихо. Все обернулись. Это был тот самый парень, который пять лет назад унижал Лию на вечеринке. Который смеялся, когда она разбила соусницу. Который смотрел на неё как на грязь под ногами. Судьба занесла его в этот дом каким-то чудом – кажется, он был чьим-то плюс-один, и никто даже не заметил, как он вошёл.

Билли медленно повернулась к нему. В её глазах не было злости. Только лёд. Только сталь. И лёгкая, почти незаметная усмешка.

– Слушай, – сказала она спокойно, и тишина в гостиной стала абсолютной, – ответь мне на один вопрос.

Он нахмурился.

– У тебя когда-нибудь получалось закадрить самую красивую девушку в мире?

В гостиной повисла тишина. Никто не дышал. Он открыл рот.

– А вот у меня получилось, нахуй.

Финнеас подавился шампанским. Кто-то из музыкантов засмеялся в голос, кто-то зааплодировал. Лия вспыхнула, как спичка, и спрятала лицо у Билли в плече, но её собственные плечи тряслись от смеха. А тот парень просто стоял и молчал. Потому что сказать было нечего. Потому что Билли только что поставила точку в истории, которая началась пять лет назад с разбитой соусницы и жестоких слов.

Билли больше не смотрела на него. Она повернулась к Лии, обняла её крепче и прошептала:

– Я люблю тебя, самая красивая девушка в мире.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Лия. – Даже когда ты ведёшь себя как идиотка.

– Я знаю, – улыбнулась Билли и поцеловала её.

Гости снова зашумели, засмеялись, заговорили. Парень тихо вышел – никто не заметил. А если и заметил, то не подал виду. Потому что это был уже не его мир. Это был их мир. Их дом. Их любовь.

А на подоконнике Сэм лениво зевнул. Шарк стукнул хвостом по полу. И вечер пошёл дальше – тёплый, шумный, счастливый.

Одиннадцать месяцев спустя. Калифорния, Лос-Анджелес, побережье океана.

Свадьба была маленькой.

Не потому, что не хватило денег или времени, – просто Билли с самого начала сказала: «Никакой толпы. Только те, без кого совсем никак». И Лия согласилась. Ей вообще было удивительно легко соглашаться со всем, что предлагала Билли в последнее время, – как будто после всего, что они пережили, спорить о мелочах стало просто бессмысленно. Какая разница, сколько человек на свадьбе, если та, кто стоит напротив, – именно та, кого она ждала всю жизнь, даже не зная об этом?

Океан шумел в нескольких метрах от деревянного помоста, который Финнеас сколотил накануне и честно трижды проверил на прочность. Волны накатывали на песок – размеренно, ритмично, как дыхание. Пахло солью и нагретыми досками. Солнце только начинало клониться к закату, и свет был золотым, мягким, обволакивающим – таким, какой бывает только на калифорнийском побережье в конце лета.

Скамейки были расставлены прямо на песке. На них сидели четверо: Мэгги, Патрик, Финнеас и Клаудия. Больше никого. Билли была непреклонна: «Никаких продюсеров, никаких журналистов, никаких знакомых, которых я вижу раз в год. Только семья». И когда она произносила это слово – «семья», – Лия чувствовала, как внутри что-то теплеет. Семья. У неё теперь есть семья.

Мэгги уже успела всплакнуть дважды: первый раз – когда увидела Лию в платье (простом, белом, без кружев и шлейфа – «я не хочу выглядеть как торт», сказала Лия, и Билли с ней полностью согласилась), второй – когда Билли вышла из дома в светлых брюках и пиджаке, с распущенными волосами, в которых запутался маленький белый цветок. Патрик держался, но глаза у него блестели. Шарк, которому повязали на шею белую ленту, сидел у ног Клаудии и выглядел так, будто понимал всю торжественность момента. Сэма оставили дома – он бы не оценил песок.

Финнеас встал перед ними – босиком, с помятой бумажкой в руке. У него было лицо человека, который репетировал эту речь перед зеркалом, но всё равно забыл половину.

– Так, – сказал он. – Я тут написал... короче, написал. Это не пафосное. Это... другое. Короче, слушайте.

Он откашлялся.

– Мы все здесь знаем, что эти двое... ну, они необычные. Вообще. Если бы мне кто-то сказал пять лет назад, что моя сестра влюбится в девочку, которая прошла пешком сорок километров до её концерта, я бы сказал – окей, звучит как сюжет её же песни. Но это случилось. И теперь мы здесь. Босиком. На песке.

Билли закатила глаза, но улыбка уже расползалась по её лицу.

– Билли Айлиш Пайр... – Финнеас сделал паузу и вздохнул. – Господи, мам, зачем вы столько имён ей дали? Короче, Билли, готова ли ты взять Лию в жёны?

Билли посмотрела на Лию. Та стояла напротив, в простом белом платье, с обветренными губами и слегка обгоревшим носом, и держала её за руки – тёплыми, чуть дрожащими пальцами.

– Да, – сказала Билли. – Да. Абсолютно. Без вариантов.

Мэгги всхлипнула. Патрик зааплодировал и тут же замолчал, смутившись. Финнеас кивнул и повернулся к Лии.

– Так, теперь ты. Лия... – он запнулся. – Лия Мари... Гр... Грейвз. Грэйвз... Да, чёрт, короче, Лия, ты сама знаешь свою фамилию.

Все засмеялись. Даже Лия, хотя у неё дрожали уголки губ и в горле стоял ком.

– Лия, готова ли ты взять Билли в жёны?

Лия открыла рот. Ни звука. Она кивнула – яростно, отчаянно, так, что один локон выбился из причёски и упал на лицо. Но потом всё-таки смогла сказать:

– Да. Да, я готова.

– Отлично. – Финнеас перевернул бумажку. – Теперь самое важное. Готовы ли вы...

Он сделал паузу, вглядываясь в собственный почерк.

– Готовы ли вы каждое утро приносить друг другу кофе в постель, даже если одна из вас будет спать до полудня? Меняться футболками, потому что это удобнее, чем покупать новые? Терпеть совместные походы в магазин, где одна будет слишком долго выбирать, а вторая – слишком быстро злиться? Смотреть дурацкие фильмы и обсуждать их до двух ночи? Засыпать лицом к лицу, даже если вы храпите?

Билли прыснула. Лия улыбнулась сквозь слёзы.

– Готовы ли вы быть друг для друга домом? Не тем, из которого хочется уйти, а тем, куда хочется вернуться?

Над пляжем повисла тишина. Даже океан, казалось, затих на секунду.

– Готовы, – сказали они хором, и Лия сама не заметила, как по её щекам потекли слёзы.

– Тогда, – Финнеас развёл руками, – объявляю вас... кем вы там хотели быть? Жёнами? Всё. Можете целоваться.

Билли подалась вперёд, обхватила лицо Лии ладонями и поцеловала её – солёно, мокро от слёз, совсем неидеально. Но именно так, как нужно.

Мэгги рыдала уже в голос. Патрик обнимал её за плечи. Клаудия аплодировала, а Шарк гавкнул, решив, что ему тоже надо поучаствовать.

Потом они сидели на деревянном настиле, свесив в воду босые ноги. Туфли валялись рядом – белые балетки Лии и кеды Билли, которые она настояла надеть, несмотря на протесты Мэгги («Билли, это свадьба!» – «Мам, это моя свадьба»).

Солнце медленно уходило за горизонт. Океан стал розовым, потом сиреневым, потом тёмно-синим. Ветер усилился, и Билли накинула свой пиджак на плечи Лии – молча, просто потому что заметила, что та замёрзла.

К ним подошёл Финнеас. Сел рядом, тоже свесил ноги. Помолчал. Потом сказал:

– Мои дорогие девочки.

Билли повернула голову и подозрительно прищурилась. Она слишком хорошо знала этот тон.

– Вы же понимаете, – продолжал Финнеас, глядя на закат, – что у всего есть «год спустя»?

– И что? – спросила Билли.

– А то, что я хочу, чтобы через год ваше «год спустя» сопело у вас на руках. Маленькое. Тёплое. С вашими глазами.

Билли замерла. Лия замерла. Даже океан, казалось, притих.

– Ты сейчас... – начала Билли.

– Я сейчас ничего, – Финнеас пожал плечами. – Просто желаю. Это же можно? Пожелать на свадьбе?

Лия опустила глаза. На её губах расцветала улыбка – робкая, дрожащая, но настоящая. Билли смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, бесконечное.

– Можно, – сказала она наконец. – Пожелать можно всё что угодно.

Финнеас кивнул и поднялся. Отряхнул песок с брюк.

– Тогда я пожелал. А вы сидите. Закат красивый.

Он ушёл к остальным. Билли и Лия остались вдвоём. Океан шумел. Где-то вдалеке горели огни Лос-Анджелеса.

– «Год спустя», – повторила Лия тихо. – Как думаешь, какое оно будет?

Билли взяла её за руку. Переплела их пальцы – мозолистые и тонкие, загорелые и бледные, такие разные и такие свои.

– Наше, – сказала она. – Тёплое. С твоими глазами. Как он и сказал.

Лия прижалась щекой к её плечу и закрыла глаза.

И где-то там, впереди, маячило будущее – не страшное, не чужое. Общее. С тёплыми ладонями и спутанными во сне ногами, с узкой односпальной кроватью, на которой они каким-то чудом умещались вдвоём, с первым утренним кофе и последним поцелуем перед сном. С Шарком, который будет ворчать на них, и Сэмом, который будет спать на их подушке. С фотографиями на холодильнике и билетами в Париж, которые они будут хранить в верхнем ящике комода, рядом с тем самым рисунком – кривоватым, карандашным, подписанным: «С днём рождения! Спасибо, что ты есть».

С целой жизнью впереди.

И где-то в этой жизни – пока ещё далёкой, пока ещё зыбкой, как утренний туман над океаном, – маячил тот самый «год спустя», о котором говорил Финнеас. Маленький. Тёплый. С голубыми глазами – как у них обеих. Пахнущий молоком и небом. С тихим сопением в детской, которое однажды разбудит их среди ночи, – и они поймут, что всё, о чём они даже боялись мечтать, случилось на самом деле.