ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Десять лет спустя. Калифорния, Лос-Анджелес. Дом Билли и Лии О'Коннелл.

Конец марта выдался удивительно, почти по-летнему тёплым. Последние годы планета страдала от глобального потепления – таяли ледники, повышался уровень воды в мировом океане, испарения образовывали облака. Часто – огромные, серые, грозовые, вместо привычных всем пушистых белых барашков. Дожди обрушивались плотной нескончаемой завесой на многие города и страны, и Калифорния не стала исключением. Но каким-то удивительным образом пару месяцев назад всё пошло на спад. Дожди стали реже, а после и вовсе прекратились. По телевизору учёные из организаций по защите окружающей среды объявили, что ситуация постепенно нормализуется – а вскоре и вовсе станет прежней, если не улучшится.

Всё это происходило так, будто сама Земля, узнав о том, что в мире у двух женщин, прошедших через невероятное, появится новый маленький член семьи, решила сделать ситуацию лучше – чтобы этот малыш жил в спокойном, чистом мире, без экологических проблем.

На заднем дворе их дома – не родительского, а их собственного, купленного через несколько лет после свадьбы, – пахло хвоей. Когда-то, вскоре после переезда, Лия выглянула в окно, вдохнула запах леса, раскинувшегося на много миль вокруг, и сказала: «Билли, давай посадим ель. Прямо здесь, у забора». Билли не могла ей отказать. С той просьбы прошло почти пять лет, и теперь недалеко от забора возвышалась ещё небольшая, но очень пышная ель с зелёными иголками, которые серебрились на солнце. Им так понравилось ухаживать за ней, что они докупили ещё несколько хвойных деревьев, а следом, в придачу, – саженец дуба.

«Под ним мы закопаем клад, – сказала тогда Билли, держа Лию за руку. – Через десятки лет откопаем – или наши дети, или внуки. И узнают, что там хранится».

Дуб вырос гигантским за такие короткие сроки. Могучий, раскидистый, с толстыми ветвями и резными листьями. А их капсула времени так до сих пор и находилась где-то там, под корнями этого могущественного дерева.

Пахло старой древесиной. После предложения в Париже – в той самой кофейне на Монмартре, где Билли встала на колено прямо на веранде, а Лия, прижав ладони к губам, прошептала «oui» раньше, чем Билли успела закончить вопрос, – по возвращении домой Лия загорелась идеей. Ей хотелось сделать такую же веранду – с деревянным настилом, со столиком накрытым клетчатой скатертью (которую она потом пошила сама, сидя вечерами в гостиной), с плетёными креслами и подвесными растениями.

Билли не могла отказать своей жене. Тем более ей давно хотелось переделать ту старую, уже покосившуюся конструкцию, некогда бывшую беседкой. Опоры местами прогнили, плитка, которой был уложен пол, потрескалась, а крыша и вовсе провалилась после того, как на неё запрыгнул соседский кот. Билли обратилась к Финнеасу, и они вместе – пила, молоток, гвозди, чертежи на салфетках, – выстроили, выточили, выстругали новые опоры, балки и деревянный настил. Клаудия, приехавшая с Финнеасом, тоже решила помочь: они с Лией всё красили, покрывали лаком, закупали мебель и растения, которые потом подвесили под потолком – папоротники, плющ, какие-то вьющиеся цветы, названия которых Лия не знала, но которые показались ей красивыми.

Беседка и вправду вышла безумно похожей на ту, их любимую, парижскую. Когда всё было готово, они вчетвером сидели за новым столом, пили лимонад, и Финнеас толкал тост за «лучшую строительную бригаду в истории О'Коннеллов». А потом Билли неожиданно вручила Лие подарок. Это оказался изящный чайный сервиз: тарелки и кружки были увиты фиолетовой каёмкой, а в центре их украшали маленькие веточки лаванды – точно такие, как они видели на лавандовых полях в Провансе, куда ездили прошлым летом.

– Хотела подарить на годовщину, – сказала Билли, и её уши чуть покраснели. – Не удержалась.

Лия тогда расплакалась – тихо, счастливо, уткнувшись носом в плечо Билли.

Пахло мятой. Лия, в свободное от работы время – между приёмами, конференциями, домашними делами и личной жизнью, – любила заниматься садоводством. Она могла часами проводить на своих клумбах и в саду, перебирая землю, подвязывая стебли, подрезая сухие листья. Билли не любила копаться в земле – с удобрениями, с перегноем, с насекомыми, – а Лия просто обожала. Для неё это было своеобразной медитацией. А потом она сама, из своих цветов, собирала поразительной красоты букеты и дарила их Билли всё лето. Почти каждое утро.

А зимой, когда на улице становилось по-настоящему холодно, Билли лежала на диване, поедая имбирное печенье и лениво намурлыкивая в диктофон какие-то фразы, которые вряд ли когда-нибудь станут хитом, альбомом, да и вообще песней. А рядом с ней, у окна, стояла Лия и пила чай – не с клубникой, а с мятой. Менялись вкусы. Менялось всё. Но в их доме, даже спустя годы, по-прежнему пахло апельсинами, корицей и уютом.

А ещё они иногда выбирались на горнолыжный курорт в Альпы. Лия, которая выросла среди индианских равнин и впервые встала на лыжи в двадцать два, оказалась на удивление способной – и теперь они гоняли по склонам наперегонки, а вечером, уставшие и счастливые, сидели у камина в деревянном шале, и Билли читала ей вслух длинные рассказы – Чехова, Фицджеральда, какого-нибудь нового автора, чью книгу они купили в аэропорту.

На улице светило яркое, наглое калифорнийское солнце. Не дурацкий тёплый, глазо-выедающий свет лампы, а настоящий, живой свет – тот самый, ради которого люди переезжают в Калифорнию. Под большим раскидистым дубом стояли двое.

Лие было двадцать семь. Белый свободный сарафан, чем-то похожий на тот самый голубой, что подарила ей Билли десять лет назад, – но теперь всё изменилось. Ткань струилась, обтекая тело, не скрывая, а подчёркивая – большой, округлившийся живот. Девятый месяц беременности. На лице – всё те же веснушки, много-много, как поцелуи солнца, рассыпанные по носу, щекам, вискам. Билли знала их все до единой – сорок три на лице, ещё двенадцать на плечах, ещё семь на спине. Она пересчитывала их каждое лето, когда веснушки становились ярче от солнца, и находила новые, и тихо радовалась этому пополнению.

На левой руке Лии, лежащей поверх руки Билли на её собственном животе, рядом с тонкими белыми линиями прошлого – теми самыми, которые когда-то казались ей уродливыми, а теперь она носила их как медали, – красовалась маленькая изящная татуировка: силуэт птицы в полёте. Не как символ свободы. Как напоминание о том, что теперь она может выбирать, куда лететь. Иногда она ловила себя на том, что проводит по ней кончиками пальцев, когда думает. Хорошая привычка.

Билли – ей не так давно стукнуло тридцать три – стояла в простой белой льняной рубашке и бежевых брюках. Из-под закатанных рукавов выглядывали татуировки, сделанные за последние несколько лет. Они стали мягче, плавнее – больше длинных линий, меньше острых углов. Долгих. Нежных. Как и их отношения.

Руки Билли лежали на животе Лии. Одна ладонь – сверху, на уже большом, округлившемся животе. Через пару недель им предстояло ложиться в роддом. Билли нашла самый лучший в Калифорнии из всех возможных, наняла охрану, медсестёр, ещё каких-то помощников, заставила подписать всех NDA – никому из ста с лишним миллионов подписчиков в её инстаграме не нужно было знать ничего раньше времени. Тем более что Билли и так давно ушла из соцсетей. Её вторая ладонь лежала снизу живота – не просто поддерживая, а охраняя, защищая, оберегая этого маленького человека, которого они создали вместе.

Она прикоснулась губами к виску Лии. В воздухе прозвучал щелчок затвора – один-единственный раз.

Фотограф – та самая женщина из Нью-Йорка, которая снимала их десять лет назад в той самой уютной студии на улочках Бруклина. Билли чётко и ясно повторила, что не доверит ни одному из своих знакомых или незнакомых фотографов такую фотосессию. Ответ пришёл сам собой. Они быстро позвонили ей, Билли объяснила их экстренную ситуацию: роды в следующем месяце, а нормальных фотографий с животиком, как у всех пар, у них не было. Не считая их личных – снятых на ту, уже доисторическую камеру Билли, или на полароид Лии. Женщина прилетела на следующий же день. Не задавая лишних вопросов, она отсняла их за полчаса – «чтобы не переутомлять вашу беременную жену», – с улыбкой сказала она Билли.

Щелчок затвора показался кощунством в этой тишине. Фотограф опустила камеру, улыбнулась, кивнула.

Билли тоже расплылась в улыбке – с возрастом у неё в уголках глаз появились маленькие, почти незаметные морщинки, лучики солнца. Она ещё раз с нежностью поцеловала Лию в висок – туда, где был маленький, белый, почти незаметный шрамик. Десять лет назад, в бреду с высокой температурой, Лия, пытаясь позвать Билли, упала с кровати, задев тумбочку. Книга, лежавшая на ней, свалилась, острым уголком задев висок. Ссадина давно зажила, но шрам остался.

– Спасибо вам огромное, – тихо сказала Билли, пожимая руку женщины. – Вы нас очень выручили. Я не знаю, что бы мы без вас делали.

Женщина улыбнулась, и всё её лицо осветилось лучиками морщинок.

– Если я когда-нибудь ещё буду нужна – мой номер у вас есть.

Билли кивнула.

– Пойдёмте, я вас провожу. Ли, я сейчас, дорогая.

Женщина собрала оборудование, Билли помогла донести сумки до двери. В прихожей она на секунду исчезла в гостиной и вернулась с толстым конвертом. Женщина недоумённо вскинула брови и прямо при Билли вскрыла его – на комод высыпалась пачка зелёных франклинов. Она аккуратно отсчитала себе сто долларов, а остальные – почти полторы тысячи – сложила обратно в конверт и протянула Билли.

– Что… что… подождите, – Билли даже поперхнулась воздухом. – Нет, вы не поняли. Это всё вам.

– Мне больше не нужно, – спокойно сказала женщина, убирая свою сотню в карман.

– Я вас оторвала от работы, попросила экстренно прилететь в Лос-Анджелес с другого конца страны просто чтобы нас пофотографировать. Вы за эти полчаса потеряли сколько денег на билеты, на отель, на…

– Будущая мама. – Женщина подняла на неё глаза – спокойные, тёплые, с искоркой. – У тебя скоро ребёнок родится. Лучше порадуй свою девушку и подари ей что-нибудь на эти деньги. Или купите кроватку, коляску, игрушки. Вам нужнее. А всё своё я уже взяла.

Она развернулась, открыла дверь и вышла за порог. Потом вдруг на секунду остановилась и обернулась:

– Фотографии постараюсь выслать сегодня.

Дверь захлопнулась. Билли так и осталась стоять посреди пустого коридора с открытым ртом и конвертом, полным долларов, в руках.

В прихожую зашла Лия. Она передвигалась медленно, держась за живот и переваливаясь с ноги на ногу – чем-то напоминала маленького неуклюжего пингвинёнка. Билли постоянно её так и называла: «мой любимый маленький неуклюжий пингвинёнок». Лия что-то недовольно бурчала, делала вид, что против, дула губы. Но когда Билли отворачивалась – она случайно заметила краем глаза, – Лия начинала краснеть и смущённо фыркать.

– Что случилось, Билли?

Билли обернулась.

– А? Нет. Нет, всё в порядке, дорогая. Просто проводила нашего фотографа.

Лия кивнула.

– Пошли приляжем, я устала…

– Дорогая, мне же надо собрать комод для вещей моей маленькой девочки.

Билли положила ладонь на живот Лии и почувствовала в ответ очень сильный пинок.

– О! Лия! Ли!

Она прикоснулась обеими ладонями к животу и снова ощутила пинок изнутри – такой сильный, что было видно даже сквозь ткань сарафана. Такое происходило уже который месяц, а Билли всё не могла привыкнуть. Для неё каждый раз был как первый.

А первый произошёл совершенно случайно. Они уже лежали в кровати, собирались спать, и Билли не могла пройти мимо своего ритуала – не пожелать ребёнку спокойной ночи. Когда она в очередной раз коснулась ладонью живота, то почувствовала внутри движение. Замерла, подняла огромные глаза на Лию.

– Это… это… это мой малыш? Ли, ты чувствуешь?!

Лия, сама не верящая в происходящее, замерла и приподняла край футболки. Билли снова коснулась её живота ладонью – и снова почувствовала внутри движение.

– Ли! Лия, он пинается! Слышишь, Ли? Он пинается! – она схватила ладонь Лии и прижала к животу. – Ты чувствуешь это? Чувствуешь?!

– Я чувствую, дорогая, я… – Лия подняла голову и увидела, что Билли плачет.

– Моя милая, Билли, ты…

– Он только что пинался, Лия! Понимаешь?! У него уже есть и ручки, и ножки! И он сейчас там…

Билли рыдала уже в три ручья, уткнувшись Лие в ключицу, обнимая её за живот. Лия проводила ладонью по её длинным спутанным волосам, ещё влажным от душа. У неё тоже стояли слёзы в глазах, но она не плакала. Она почувствовала движение сегодня утром – но была не уверена до конца. Хотела убедиться, что это действительно их малыш, а не просто мышечный спазм. А Билли почувствовала его сама. Почувствовала его движение.

– Конечно, моя милая. Нам же на прошлом приёме врач на экране показывала – уже и ручки, и ножки сформировались.

Билли подняла голову и разревелась ещё сильнее. Совсем недавно они посещали плановое обследование, в том числе УЗИ. И когда врач вывела на экран изображение их малыша, сказав: «Смотрите, мамы, какой у вас будет красивый малыш», – Билли, увидев то, что они с Лией создали вместе, разрыдалась так, что пришлось вызывать врача из другого отделения и колоть ей успокоительное.

– А на роды… она – ваша жена – с вами пойдёт? – спросила тогда врач у Лии.

Лия пожала плечами:

– Ну… мы планировали. Я пока не знаю.

Она смотрела, как в коридоре санитары приводят Билли в чувства – та сидела на стуле, всё ещё всхлипывая, и прижимала к груди снимок УЗИ.

– Просто… с такими нервами… Если сейчас такая реакция… – врач что-то записывала в карточку.

– Она просто очень счастлива и влюблена в меня, – с улыбкой ответила Лия. – Это наш первый малыш, поэтому…

– Я боюсь, как бы она не упала в обморок от счастья, как только у вас роды начнутся, – покачала головой врач.

– Билли, пойдём уже, я устала, пожалуйста, – сказала Лия, кладя ладони поверх рук Билли.

– Да, точно, прости, малыш. – Билли мотнула головой, отгоняя воспоминания, и положила ладонь Лие на поясницу. – Пойдём, вот так, моя хорошая, вот так, аккуратно.

Она провела Лию в гостиную, помогла прилечь на диван. Заботливо накрыла её пледом – синим в мелкую клетку, который они когда-то давно забрали из какого-то самолёта: то ли из Исландии, то ли из Сиднея, да это было и неважно. Поправила подушки и поцеловала в лоб.

– Отдыхай. Я сейчас сделаю чай.

Билли почти вышла из комнаты, но на пороге остановилась, обернулась:

– С мятой?

– С мятой, – донеслось из-под пледа.

– И печенье с шоколадной крошкой? – спросила Билли, улыбнувшись.

Плед был сброшен в сторону, и оттуда показалась растрёпанная, но такая любимая мордашка Лии:

– Конечно с шоколадной крошкой, что за глупые вопросы?

Билли кивнула и вышла из комнаты.

На кухне она быстро вскипятила чайник, заварила чай с мятой – мята была из сада Лии, самая ароматная, какую только можно представить. Выложила на тарелку печенье с шоколадной крошкой – не магазинное, нет: Билли пекла его сама. Просто в какой-то момент поняла: зачем её жене есть покупное печенье, если она может испечь его сама, да ещё и в несколько раз вкуснее? Она аккуратно поставила всё на поднос и направилась обратно в гостиную.

Но тут её телефон, лежащий на тумбочке в коридоре, завибрировал. Она взяла его, открыла уведомление: сообщение на почту. Отправитель – та самая женщина, которая фотографировала их буквально меньше часа назад. И она уже прислала обработанные, идеальные фотографии.

Билли начала думать, что эта женщина – волшебница. Ни разу не спросила их имён, просто согласилась прилететь из Нью-Йорка, сделать им пару снимков за сущие копейки. Они не оплачивали ей ничего – ни билеты, ни отель. Сообщили за день. А она всё равно прилетела, сделала свою работу и в тот же день прислала готовые фотографии. Они до сих пор не знали её имени. Файл был отправлен с рабочей почты, от имени студии. Но Билли мысленно пообещала: в следующий раз, если им нужен будет фотограф, они обязательно позовут её и познакомятся уже нормально. Или как минимум найдут в соцсетях и поблагодарят хотя бы так.

Она открыла фотографии.

Вот они с Лией сидят на веранде, держась за руки. Предложение в Париже никто на камеру не снимал – они хотели, чтобы этот момент был только их, – поэтому теперь у них есть такие снимки, тёплые и настоящие.

Вот они целуются, а сзади в кадр попадает Шарк – старый, седой, но всё ещё преданный. «Ничего страшного, – сказала женщина. – Так выглядит даже более естественно и натурально, чем вылизанная обложка глянцевого журнала».

Вот фотография с Шарком: они сидят на пледе на траве, пёс – между ними, а Билли ещё дополнительно притащила Сэма, который орал так, что было слышно, кажется, в соседнем районе. Фотографии получились, но Сэм в обиде на Билли цапнул её по лицу, оставив на щеке отчётливо проступающие красные полосы, и убежал, гордо подняв хвост.

– Вот же чёрт, – ругалась ему вслед Билли, пока Лия с фотографом заливисто смеялись над её обиженной мордашкой со свежей царапиной. А потом Лия нежно поцеловала её в раненую щёку, Билли расцвела, а фотограф запечатлела этот кадр.

Были ещё десятки фотографий – в доме и на улице, совместные и поодиночке, смешные и трогательные.

Билли наконец долистала до последней.

Они обе стоят под дубом на заднем дворе. У Лии большой округлый живот. Она стоит, прижавшись спиной к груди Билли. Её руки лежат поверх рук Билли. Она смотрит вниз – но не в землю, не пряча глаза, как делала это большую часть своей жизни. Она смотрит на него – на свой живот. На то, что там, внутри. На их чудо, которое они создали вместе, вместе с Билли, её женой. Чудо, готовое вот-вот появиться на свет.

Ладони Билли лежат на её животе – оберегая, охраняя, защищая ещё не родившегося, но уже безумно любимого ими ребёнка.

Билли обнимает её и целует в висок.

Билли смахнула подступающие слёзы и сохранила фотографию. Зашла в инстаграм – на свою страницу, знаменитую страницу Билли Айлиш, на которую были подписаны больше ста пятидесяти миллионов человек. Последняя публикация – их чёрно-белая фотография из Парижа пятилетней давности. Рука Лии с изящным серебряным кольцом на пальце – маленький фиолетовый камушек, – на фоне слегка размытой Эйфелевой башни. И короткая подпись: «Oui».

Миллионы людей – фанаты, пресса, журналисты, просто зеваки, – всё ещё ждали новостей. По всем телеканалам и радиостанциям когда-то круглосуточно крутили одно и то же: «Билли Айлиш готовит нечто невероятное! Крупную коллаборацию! Двойной альбом! Мировой тур!» Но фотография из Парижа сбила всех с толку, и заголовки закричали наперебой: «Билли Айлиш сделали предложение? Или это сама Айлиш встала на колено?» «С кем сейчас встречается Билли Айлиш? Список всех бывших возлюбленных звезды с фактами!» «Билли Айлиш женится? Напомним: в 24-м году звезду обвинили в квирбейтинге, однако в начале 25-го она появилась на дорожках с женщиной!» «БИЛЛИ АЙЛИШ – ЛЕСБИЯНКА! ФОТО, ФАКТЫ, ДОКАЗАТЕЛЬСТВА!»

А потом… Билли Айлиш пропала.

Все начали искать, строить теории: она записывает альбом, снимается в фильме, она… Да много чего было сказано – и хорошего, и плохого. Но прошёл год. Потом второй, третий. Билли всё не появлялась. И постепенно о ней стали забывать. Сначала перестали упоминать в интервью, потом – включать в плейлисты. Остались преданные фанаты, но их были десятки, единицы. Никто не понимал ни смысла, ни звучания последних альбомов Билли.

Она добавила фотографию в профиль. Ни хэштегов, ни эмодзи, ни подписи. Просто она. Просто Лия. Просто их малышка, которая должна была вот-вот появиться на свет.

И нажала «Опубликовать».

Фотография повисла на странице. За считанные секунды полетели первые комментарии и лайки. Телефон начал разрываться от уведомлений – вибрировал, пищал, высвечивал одно за другим сообщения.

Билли выключила его и отложила на край тумбочки. Взяла поднос и пошла в гостиную.

Семь месяцев назад. Калифорния, Лос-Анджелес. Дом Билли и Лии О'Коннелл. Ночь.

Я спал на своём коврике в коридоре. Несмотря на мой солидный возраст, сон остался чутким. Дверь в комнату моих мам – Билли, которая когда-то, пятнадцать лет назад, забрала меня из приюта, и Лии, которая появилась в этом доме больше десяти лет назад, пахнущая страхом, потом и кровью, а теперь – летними цветами, духами Билли, солнцем и любовью, – была открыта.

У мамы Лии сегодня была бессонница. Она ворочалась уже несколько часов подряд, будто её что-то беспокоило. Пару дней назад у неё закружилась голова. Она легла на диван, и я принёс ей таблетки и бутылку воды – научился за эти годы, как никто другой, распознавать, когда кому-то плохо. Сэм, который спал на кухне на подоконнике, тоже почувствовал моё напряжение: быстро прибежал в гостиную, забрался на диван и лёг Лии на живот. Я тоже, потоптавшись, аккуратно залез и положил голову ей на колени. Что-то было не так. Это витало в воздухе, было почти осязаемым. Просто люди этого часто не замечают. Но я знал. Чувствовал ещё тогда. И Сэм тоже.

А потом из студии приехала мама Билли. Она зашла в гостиную в мокрой футболке, с влажными волосами – на улице шёл тёплый летний дождь, я чувствовал запах через приоткрытое окно, – и с букетом полевых цветов в руках. Мама Билли, когда они обручились, стала почти каждую неделю дарить маме Лии цветы. У нас весь дом в букетах. Она увидела, что мы с мамой Лией лежим на диване, и быстро нас согнала, чтобы мы шерсть не разбрасывали – с возрастом мы с Сэмом начали линять. Мы послушно ушли, и я видел, как мама Билли легла к маме Лии, как обняла её, начала расспрашивать о самочувствии и о том, что случилось. Эх, ещё не знает, что её ждёт…

А потом я услышал шорох. Мама Лия встала с кровати и быстро-быстро выбежала из спальни. Мимо меня. Заскочила в ванную, захлопнула дверь. И оттуда, изнутри, послышались не самые приятные звуки.

Мама Билли тоже проснулась. Быстро вскочила, едва успев накинуть на себя рубашку и чуть не споткнувшись о собственные тапочки, выбежала из спальни. Пробежала мимо меня. Постучала в дверь:

– Лия, девочка моя, всё в порядке? Открой, пожалуйста, дверь.

Дверь приоткрылась, и Билли быстро зашла внутрь. Минут десять оттуда доносился только тихий, успокаивающий голос Билли и те-же не совсем приятные звуки. А потом дверь открылась, и мама Билли вышла. Она стала нервно мерить коридор шагами – туда-сюда, туда-сюда. Я хотел было уже сказать ей – вернее, гавкнуть, – но видел, что она на стрессе. Потому что сейчас решится всё. Я знал: через несколько месяцев в этом доме появится новый житель, и вряд ли это будет ещё один котёнок.

Билли села рядом со мной на пол, прислонившись спиной к стене, и стала гладить меня по моей поседевшей шерсти. Я видел, что она волнуется, переживает. Видел, как дрожат её руки. Она гладила меня быстро, рывками. И я чувствовал, как бешено колотится её сердце.

А потом раздался щелчок. Приоткрылась дверь.

На пороге стояла мама Лия. В глазах у неё были слёзы, но она не плакала. В руках она держала какую-то пластиковую штуку. Я не знал, как она называется. Но знал, что для человеческих это значит кое-что очень-очень важное. Я видел, как мама Лия несколько раз уже выходила из ванной с этой штукой – шла на кухню или в студию к маме Билли. Мама Билли брала её, смотрела. Долго вглядывалась, хотя я знал, что там вглядываться-то не во что. Всё было ясно и так. Мама Билли откладывала штуку в сторону, с улыбкой вставала – хотя я видел, как дрожали её губы, – обнимала маму Лию, гладила по спине и шептала что-то в висок.

Но сегодня…

Как только дверь ванной открылась и на пороге показалась мама Лия, Билли подорвалась. В два шага пересекла коридор, оказалась прямо у неё. Взяла пластиковую штуку. Я видел, как за несколько секунд на лице мамы Билли пронеслась тысяча эмоций – от холодящего страха, от неверия до огромного, всепоглощающего счастья и неподдельной радости.

– Правда?.. – спросила Билли, и её голос дрогнул. – Это… правда?

Лия кивнула.

– Я сделала три… Все… все положительные.

Билли схватила её в охапку, прижала к себе и стала целовать – лоб, нос, переносицу, виски, щёки, подбородок, губы. Отстранилась, снова взяла пластиковую штуку. Долго смотрела на неё, видя там что-то невероятное. А потом прижала её к сердцу и заплакала.

Я видел, как её плечи дрожали. Как она обнимала Лию одной рукой, а второй прижимала к себе эту удивительную вещицу, которая только что поделила их жизнь на «до» и «после».

Мамв Билли, немного успокоившись, взяла себя в руки и повела маму Лию в спальню. Уложила на кровать. Обняла за живот и долго шептала что-то тёплое, нежное, успокаивающее. Мама Лия уснула, а мама Билли – я видел – не спала до утра: одной рукой она по-прежнему обнимала маму Лию за живот, а второй держала эту штуку и лежала, улыбаясь.

Я вздохнул и спокойно уснул.

Проснулся на следующий день поздно, ближе к вечеру. С возрастом мне стало требоваться больше сна и правильное сбалансированное питание – так сказали люди в белых халатах, когда Билли возила меня в клинику, потому что я отказывался идти гулять. Они разводили руками и в один голос говорили: «возраст».

Я услышал, как входная дверь распахнулась. Первой вошла Лия, держась за живот. Следом вбежала Билли. В руках у неё были какие-то карточки. На лестнице она увидела меня.

– Шарк! ШАРК!

Она подбежала, обняла за шею и чмокнула прямо в морду. Я фыркнул.

– Смотри! – она ткнула меня носом в те самые карточки. Это оказались фотографии. Чёрно-белый снимок, на котором была изображена маленькая, размером с фасолину, жизнь.

– Шарк, я стану мамой! Шарк! Лия беременна, представляешь?! Шесть недель, Шарк!

Она снова поцеловала меня в мою седую морду. Я вздохнул. Я и так это знал. Знал ещё за несколько дней до этого. Но, чтобы не расстраивать маму Билли, я открыл пасть и радостно вильнул хвостом. Она улыбнулась, прижала к груди фотографии и побежала к маме Лии.

Потом началась эта бесконечная суета.

Мама Билли стала настоящей наседкой. Она и раньше заботилась о маме Лие, но теперь это было доведено до абсурда. Постоянные осмотры, витамины, прогулки на свежем воздухе. И не дай бог на лице мамы Лии появлялась хоть одна морщинка – хоть одна складочка между бровей. Билли тут же несла десяток дополнительных подушек разной мягкости, тарелку свежих фруктов, нарезанных на маленькие дольки, чтобы маме Лии было удобно есть; делала массаж со специальным маслом, зажигала свечи и благовония, читала книги – детективы, которые Лия обожала с подросткового возраста, пособия для беременных (Билли изучала их с таким интересом, что Лия не переставала смеяться), даже книги по психологии, которую Билли не понимала от слова «совсем», но для Лии – как для человека, который работал по этой профессии, – это было важно. Поэтому Билли, как настоящая любящая жена, брала толстенный учебник в кожаном переплёте и, запинаясь на каждом термине, читала его Лие вслух.

Каждый вечер она разговаривала с ребёнком. Целовала уже слегка округлившийся живот Лии, что-то напевала ему – тихо, ласково, своим низким голосом, от которого, я знал, даже растения растут лучше. Лия смеялась, говорила, что он ещё даже не сформировался и размером с креветку. Но Билли настаивала: ребёнок с самых первых дней должен слышать голос матери. А в лучшем случае – обеих матерей.

Я не знал, как именно, но знал, что они очень трогательно объявили об этом родителям. Вряд ли это было громко, как проходили когда-то концерты Билли. Скорее что-то маленькое – наподобие коробочки с тестом, теми чёрно-белыми фотографиями и крошечными детскими тапочками (подсмотрел у мамы Билли в ноутбуке – это называется «пинетки»), – но от этого невероятно трогательное и эмоциональное.

Потом их как-то раз навещал Финнеас, и я случайно подслушал их разговор.

– …Билли, я знаю, что это не моё дело. Но почему именно Лия вынашивает вашего ребёнка? У тебя и организм крепче, и я всегда думал, что ты очень хочешь сама…

– Мы долго это обсуждали, Финн. Как ты сам помнишь, ты желал нам через год, а прошло уже пять. Я не давила на Лию. А потом, пока за завтраком, она однажды сама сказала, что хочет ребёнка. Что она готова. Я предлагала, чтобы вынашивала я, – потому что знаю: она слишком хрупкая для своих двадцати семи, слишком… Но она мне сказала: «Билли, я хочу, чтобы моё тело, которое всю жизнь били и изувечивали, могло дать что-то прекрасное». Я спросила, уверена ли она. Она сказала «да». Что хочет оставить после себя в этом мире что-то хорошее. Продолжение себя. Мы и пришли к решению, что если захотим ещё одного – буду вынашивать уже я. Мы с Лией долго ездили по лучшим клиникам Калифорнии, несколько раз даже летали в Нью-Йорк. После долгих обсуждений врачи сказали, что на данный момент здоровье Лии хорошее и можно попробовать. Мы попробовали. Раз, второй, третий. Ничего не получалось. Я снова предложила, чтобы была я, но Лия сказала: «Давай попробуем последний раз, пожалуйста». Мы попробовали снова. И вот – пятый месяц.

Повисло долгое молчание.

– Будет девочка? – спросил Финнеас.

– Девочка, – тихо, благоговейно ответила Билли.

Послышались шаги. Финнеас подошёл к Билли, обнял её.

– Поздравляю, сестра. У вас будет очаровательная малышка.

Калифорния, Лос-Анджелес. Дом Билли и Лии О'Коннелл. Настоящее время.

Билли поставила поднос на журнальный столик. Аккуратно – тарелку с печеньем и кружку с мятным чаем.

– Там взрыв? – сонно раздалось из-под пледа. Край откинулся, и показалась мордашка Лии.

– Не знаю, не смотрела. Не хочу, – Билли села на край дивана. Лия подвинулась, освобождая место, и Билли легла рядом. Её ладонь сразу же коснулась живота Лии.

– Больше не пиналась? – нежно спросила Билли.

Лия покачала головой.

– Нет. Наверное, уснула. – Она устало улыбнулась. – Сегодня поспокойнее. А то всю прошлую ночь не давала мне спать.

– Наверное, будет боксёршей, – усмехнулась Билли и поцеловала Лию в висок. – Я люблю тебя.

Лия мурлыкнула, закрыла глаза и прижалась к Билли, уткнувшись ей в шею.

– Я тебя больше.

– Нет, – сказала Билли и поцеловала её в макушку. – Я тебя больше. Больше всего на свете.

Калифорния, клиника в пригороде Лос-Анджелеса. 10 апреля. Глубокая ночь.

– Малышка, дыши, солнышко, дыши, моя дорогая. Держись, милая, я здесь, я рядом. Моя храбрая, моя любимая девочка.

Билли почти бежала рядом с каталкой, которую двое санитаров везли по длинному, залитому безжалостным белым светом коридору. Колёса поскрипывали, и этот звук казался оглушительным в ночной тишине. Одна рука Билли сжимала ладонь Лии – мокрую, горячую, дрожащую, – а вторая лежала на её лбу, убирая прилипшие к вискам волосы.

Лицо Лии было красным и блестящим от пота. Слёзы текли из уголков глаз, стекали по вискам, капали на больничную рубашку, которую на неё надели всего несколько минут назад. Она дышала рвано, часто – как будто не могла надышаться. Каждая схватка заставляла её сжиматься, выгибаться, кусать губы.

– Б-Билли… Билли! Я не могу! Я больше не могу!

– Я здесь, Лия, здесь. – Билли наклонилась, не сбавляя шага, и поцеловала костяшки её пальцев – те самые, которые она столько раз целовала раньше: когда Лия плакала, когда боялась, когда засыпала. – Ш-ш-ш. Мы справимся, моя маленькая. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты прошла через такое, через что никто не проходил. И ты справишься с этим. Слышишь? Ты сможешь.

Роды начались внезапно – на неделю раньше срока. Сегодня, десятого апреля, с самого утра они должны были спокойно выезжать в роддом. Тот самый, который Билли выбирала полгода, – лучший в Калифорнии, с панорамными окнами, с бассейном для водных родов, с командой врачей, которые давали клятву конфиденциальности. Они должны были приехать туда за неделю до предполагаемой даты – Билли настояла на этом, и Лия, поворчав для вида, согласилась. Всё было готово: сумки собраны ещё накануне вечером и стояли у двери, документы лежали в отдельной папке, машина заправлена.

Но роды начались прямо ночью.

Билли уже десять лет – с того самого дня, как Лия появилась в её жизни, – спала очень чутко. И этой ночью, услышав сквозь сон тихий, сдавленный стон, она мгновенно открыла глаза. Лия сидела на кровати, вцепившись руками в живот, и её лицо в лунном свете было белым как полотно.

– Что случилось? – Билли села, уже полностью проснувшаяся.

– К-кажется… началось… – выдохнула Лия, и в её голосе был такой страх, что у Билли всё внутри оборвалось.

Сон сняло как рукой. Она вскочила, натянула первые попавшиеся джинсы и футболку. Помогла Лие одеться – та не могла даже поднять руки, чтобы надеть свитер, и Билли сама натянула его на неё, как на маленькую.

– Так, малыш, тише, тише, спокойно. Дышим. Дышим, милая. – А потом она обратилась к животу Лии, и её голос стал строгим, почти командирским: – Подожди, не рождайся. Давай доедем до больницы.

Лия, даже сквозь боль, слабо улыбнулась.

Сумки полетели в багажник. Билли усадила Лию на пассажирское сиденье, заботливо пристегнула ремнём, поправила подушку под спиной. И втопила педаль в пол.

Ночной Лос-Анджелес проносился за окнами – пустые улицы, редкие огни, светофоры, мигающие жёлтым. Она вела очень быстро, но крайне бережно и осторожно: каждая ямка на асфальте отдавалась в сердце, каждый лежачий полицейский она проезжала на скорости пешехода. Рядом, на соседнем сиденье, тяжело дышала её беременная жена, и это делало Билли сосредоточенной до предела. Ехать до оплаченного роддома было минут сорок. Сорок минут – целая вечность.

Через пятнадцать минут Лия закричала.

– Билли! Я не могу! Не могу уже!

Билли сцепила зубы так, что желваки заходили под кожей. Бросила взгляд на навигатор. Если через полтора километра свернуть направо… там, кажется, была небольшая клиника. Не та, которую она выбирала, не с панорамными окнами, не с бассейном, – но это была больница.

– Потерпи, моя девочка. Сейчас. Совсем чуть-чуть.

Она вывернула руль, почти не сбрасывая скорости. Машина вильнула, и Лия вскрикнула – не от боли, от неожиданности. Вдалеке показались огни. Роддом. Небольшой, двухэтажный, но с горящей красным крестом вывеской.

– Давай руку, малыш, аккуратнее. – Билли выскочила из машины, обежала её, помогла Лие выбраться. – Сейчас, сейчас…

Она почти несла её на себе – одной рукой обхватив за талию, второй придерживая за локоть.

– Помогите! У меня жена рожает! Быстрее! Пожалуйста, быстрее!

Двери автоматически разъехались. Ночной администратор за стойкой подняла голову – и тут же нажала кнопку вызова. В холле, словно из ниоткуда, возникли люди: врач в синей униформе, две медсестры, санитар с каталкой.

– Что случилось? – спросил врач, на ходу надевая перчатки.

– Жена рожает! До нашего роддома не успеваем, пожалуйста, помогите!

Лию уложили на каталку. Она не отпускала руку Билли – сжимала её с такой силой, что костяшки хрустели. Но Билли не чувствовала боли. Она чувствовала только страх – ледяной, липкий, сковывающий.

– Б-Билли… Билли! Я не могу!

– Я здесь, Лия, здесь. – Она поцеловала её пальцы, не разжимая объятий. – Ш-ш-ш, мы справимся, моя маленькая.

Их везли по коридору. Лампы на потолке мелькали одна за другой – белые, яркие, безжалостные. Лия стонала, сжималась при каждой схватке, и Билли чувствовала её боль как свою собственную.

Они подъехали к дверям родильного отделения. Каталка остановилась. Одна из медсестёр – молодая, с короткой стрижкой и очень серьёзным лицом – преградила Билли путь.

– Дальше вам нельзя.

– Что?! – Билли показалось, что она ослышалась. – Как – нельзя? У меня жена! Я не могу! Мы планировали, чтобы я присутствовала на родах!

– Билли! Билли! – Лия, уже в дверях, повернула голову, и её глаза – огромные, полные слёз и боли – встретились с глазами Билли.

Двери захлопнулись.

– Документы, справки, анализы? – спросила медсестра.

Билли развела руками, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Мы зарегистрированы в другой клинике! У меня ничего нет с собой!

Девушка покачала головой. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Извините. Я не могу вас пропустить. Таковы правила.

И она исчезла за теми же дверями.

– Твою мать! – Билли развернулась и со всей силы ударила кулаком по стене. Боль пронзила руку до локтя – острая, отрезвляющая. – Ну она же там одна! А как же я?! Пустите меня! Она же там совсем одна!

Голос сорвался. Ноги подкосились. Она стояла, прижавшись лбом к холодной кафельной стене, закрыв лицо руками, и из груди вырывался то ли вой, то ли рыдание – она сама не могла различить. Десять лет она защищала Лию. От отца, от прошлого, от кошмаров, от самой себя. А теперь – в самый важный момент – она стояла за дверью и ничего не могла сделать.

И тут она почувствовала тёплое прикосновение к плечу.

Обернулась. Рядом стояла пожилая женщина в синем халате уборщицы. У неё было морщинистое лицо – все эти морщины были не от возраста, а от улыбок, – и очень спокойные, очень тёплые карие глаза. От неё пахло хлоркой и чем-то домашним – может быть, лавандой.

– Моя дорогая, что случилось?

Билли хотела ответить резко – злость всё ещё клокотала внутри, – но вместо этого из горла вырвался только сдавленный всхлип.

– У меня… жена рожает. Внезапно. Должна была быть другая клиника. Роды позже. Я должна была с ней быть. Ну как она там одна?!

– Тише, дорогая. Тише. – Женщина взяла её под локоть – легко, но уверенно, – и подвела к ряду пластиковых кресел. – Посиди. Я сейчас.

Она исчезла и через минуту вернулась с пластиковым стаканчиком воды. Билли взяла его дрожащими пальцами – вода расплёскивалась, капала на джинсы, – и сделала глоток.

– Ваш первый? – спросила женщина, садясь в соседнее кресло.

Билли кивнула, не в силах говорить.

– Девочка будет.

– Девочка – это хорошо. – Женщина улыбнулась. – Девочки – они нежные. Любят своих мам. Особенно когда мамы их так ждут.

Билли сжала стаканчик. Пластик хрустнул.

– Я должна была быть там. Я обещала. Я ей обещала.

– Знаешь, детка… – женщина вздохнула и посмотрела куда-то вдаль, в конец коридора. – Я работаю в этой больнице тридцать четыре года. И каждый день слышу эти крики – матерей, которые рожают, и детей, которые рождаются. Слышу слёзы их мужей и жён. И знаешь, что? Все – все до единого, – увидев своего малыша, говорят, что это лучшее, что с ними случалось.

Она повернулась к Билли.

– Самое сложное – это сидеть сейчас здесь. Не знать, что там происходит. Но ты не переживай. Осталось совсем немного. Скоро будете вместе, уже как семья. Всё будет хорошо.

Из-за закрытых дверей раздался крик – долгий, протяжный, полный боли. Билли вздрогнула всем телом, подалась вперёд.

– Тише. – Рука женщины легла поверх её ладони – морщинистая, тёплая, сухая. – Тише, детка. Тебе сейчас надо быть сильной. Для неё. У тебя скоро дочь будет.

Билли откинулась в кресле. Закрыла глаза. Челюсти были сжаты так, что зубы скрипели.

Женщина ещё немного посидела рядом – молча, просто держа её за руку. А потом поднялась, взяла свою швабру, ведро и пошла к ресепшену – домывать пол.

– Спасибо вам… – сказала Билли с запозданием, когда в коридоре уже никого, кроме неё и гудящих ламп, не было.

Крики за дверью то стихали, то возобновлялись. Каждый раз Билли вздрагивала. Каждый раз ей казалось, что она слышит голос Лии – и каждый раз она не была уверена, правда это или игра воображения.

А потом всё стихло.

Тишина плотная и вязкая повисла в коридоре. Слышно было только, как на улице проехала одинокая машина. Как загудел кондиционер под потолком. Как где-то далеко, в другом крыле, хлопнула дверь.

Билли сидела, сжимая в руках пустой пластиковый стаканчик, и боялась дышать.

А потом раздался крик. Тонкий. Дрожащий. Возмущённый.

Крик новорождённого.

Билли открыла глаза. Вскочила. Часы на стене показывали начало пятого утра. За окном ещё было темно, но на горизонте, над крышами Лос-Анджелеса, уже появилась первая, едва заметная полоска света.

Двери родильного отделения открылись. Вышел врач – тот самый, в синей униформе. Он стягивал перчатки, и на его лице была та особенная усталая улыбка, какая бывает у людей, которые только что присутствовали при чуде и ещё не до конца это осознали.

Билли бросилась к нему.

– Ну что, мамочка? – сказал он. – Поздравляю. У вас замечательная девочка. Абсолютно здоровая. Вес три четыреста, рост пятьдесят два сантиметра. Кричит громко, лёгкие в порядке.

– А Лия? Где Лия? С ней всё хорошо? – выпалила Билли. Потом, когда она увидит себя в зеркале – когда Лия с малышкой уснут, а она пойдёт в туалет умыться, – она увидит растрёпанную женщину с волосами, торчащими в разные стороны, с огромными фиолетовыми синяками под глазами, в футболке, надетой наизнанку, в давно не стиранных джинсах и в носках разного цвета: один белый, с рисунком, другой ярко-зелёный, в полосочку. В темноте было не разобрать. Хорошо хоть кроссовки одинаковые.

– С вашей женой всё в порядке. Она устала, но состояние стабильное. Сейчас отдыхает. Пойдёмте, десятая палата, второй этаж. – Он указал на лестницу.

Но Билли уже летела вперёд него. Она не шла – бежала, перепрыгивая через ступеньки. Первый этаж. Второй. Первая палата, вторая… восьмая… десятая. Здесь.

Она дёрнула ручку. Дверь открылась.

И замерла на пороге.

В палате горел мягкий, тёплый свет ночника на тумбочке. За окном – огромным, во всю стену, – медленно поднималось солнце, окрашивая небо в нежно-розовые и персиковые тона. Первые лучи падали на белую постель, на белую больничную рубашку, на бледное, измученное, но бесконечно счастливое лицо Лии.

Она лежала, откинувшись на подушки. Глаза закрыты, под ними – тёмные синяки. Губы потрескавшиеся, в уголках – запёкшаяся кровь: она кусала их, чтобы не кричать слишком громко. Волосы растрепаны, спутаны, прилипли к мокрым вискам. Но на губах – слабая, едва заметная улыбка.

А рядом с кроватью стояла другая кроватка – прозрачный пластиковый бокс на колёсиках.

Билли замерла. Ноги словно приросли к полу. Сердце колотилось где-то в горле.

Вот оно. То, к чему они шли десять лет.

Раньше всё было просто. Была Лия – её девочка, её спасённая, её жена. Её можно было защитить, обнять, поцеловать, утешить. А теперь… теперь появился ещё один человек. Совсем маленький. Тёплый и нежный, пахнущий молоком и небом. Только-только родившийся. И теперь мирно сопящий в своей кроватке.

– Проходите, мама, не бойтесь. – Сзади, из коридора, раздался тихий голос медсестры. – Проходите.

Билли сделала шаг. Дверь за ней мягко закрылась.

– Билли? – голос Лии был слабым, но в нём звенела та самая нота – узнавания, любви, облегчения.

Билли обернулась. Лия приоткрыла глаза и улыбалась – одними уголками губ.

– Я здесь, малыш. Я… – она подошла к кровати, опустилась на колени прямо на холодный пол, провела пальцами по волосам Лии. – Как ты, моя девочка?

Лия подалась вперёд, к её рукам – как цветок к солнцу, как всегда делала.

– Устала, хочу спать безумно. Не могу.

Билли наклонилась и поцеловала её в лоб – долгим, нежным поцелуем, задержавшись губами на тёплой коже.

– Она так похожа на тебя, – благоговейно прошептала Лия. – Твой нос. И глаза. И эти бровки – они точно твои, я сразу заметила. Ты уже видела её?

– Н-нет… – голос Билли дрогнул. – Я… я боюсь.

Лия медленно – каждое движение давалось с трудом – подняла руку. Нащупала ладонь Билли. Сжала – слабо, едва ощутимо, но Билли почувствовала это сжатие всем телом.

– Билли. Ты ждала все девять месяцев. Больше всех вместе взятых. Я помню, как ты плакала на каждом УЗИ. Помню, как ты полночи сидела в интернете, выбирая детские кофточки и крошечные пинетки. Помню, как ты разговаривала с животом и пела ей колыбельные, когда она ещё даже не слышала. Посмотри на неё.

Билли кивнула. Взяла себя в руки – собрала всю свою волю в кулак, – и поднялась с колен.

На негнущихся ногах она сделала несколько шагов. Один. Второй. Третий. Каждый давался с трудом, словно она шла сквозь воду. Тело было налито свинцом. Сердце стучало где-то в висках.

Малышка лежала в кроватке – крошечный свёрток в белых пелёнках, перехваченных розовой лентой. Редкие светлые волосики – совсем как у Билли при рождении, – прилипли ко лбу. Крошечный носик. Крошечные, как бусины, пальчики, сжатые в кулачки. Она спала, и её грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию.

Билли подошла совсем близко. Протянула руку – и замерла, не решаясь.

– Можно? – прошептала она, сама не зная, к кому обращается.

– Можно, – ответила Лия.

И Билли кончиком пальца коснулась крошечной ручки.

Во сне малышка почувствовала это прикосновение. Её пальчики – крошечные, невероятные, как лепестки, – разжались, и она обхватила указательный палец Билли. Все пять. Крепко. Так, как будто знала: это мама. Это та, кто будет рядом. Всегда.

Билли замерла, не в силах вдохнуть. Глаза наполнились слезами. Одна скатилась по щеке, упала на пелёнку. Она смотрела на это крошечное создание – и не могла поверить, что оно существует. Что оно – их. Что оно – вот, здесь, живое, тёплое, дышащее.

– Привет, малышка, – прошептала она. – Привет. Я твоя мама. Я так долго тебя ждала.

У Лии, лежавшей на кровати, потекли слёзы. Она не вытирала их – просто позволяла течь, потому что это были самые счастливые слёзы в её жизни.

Врач, заглянувший проверить, всё ли в порядке, замер в дверях. Увидел эту картину: Билли, склонившуюся над кроваткой, держащую крошечные пальчики в своей ладони, и Лию, плачущую от счастья. Он вытер глаза рукавом белого халата – быстро, смущённо, – и тихо вышел, решив не беспокоить.

В ординаторской сидела его коллега – та самая женщина-врач, которая принимала роды. Она пила чай, грея ладони о горячую кружку.

– Как они? – спросила она.

Врач покачал головой. Подошёл к окну, глядя на то, как солнце медленно поднимается над городом.

– Счастливы.

В палате было тихо. Солнце уже полностью взошло, и теперь комната была залита мягким золотым светом. Билли всё ещё стояла у кроватки, не в силах отвести взгляд от дочери.

– Как назовём её? – тихо спросила Лия.

Билли пожала плечами, не отрывая взгляда от малышки.

– Я хочу, чтобы имя дала ты, – неожиданно сказала Лия.

Билли вздрогнула и повернулась к ней.

– Что? Я? – голос её дрогнул. – Но я думала… мы вместе… или ты. Ты ведь её родила.

– Билли. – Лия слабо усмехнулась той самой усмешкой, которую Билли так любила, – усталой, но искренней. – Ты такая же полноправная мать, как и я. Ты была со мной каждый день, каждую минуту. Ты держала меня за руку, когда меня тошнило. Ты разговаривала с ней, когда она ещё была размером с горошину. Ты любила её раньше, чем она появилась на свет.

Билли молчала, и слёзы снова текли по её щекам.

– И, тем более… – Лия сделала паузу. – Если ты не возражаешь, я дам ей второе имя. Мари. В честь мамы.

Билли без раздумий кивнула. Подошла к Лие, взяла её за руку.

– Конечно. Пускай будет Мари. Мари… – Она снова посмотрела на кроватку. На крошечное существо, которое всё так же держало её за палец. – Энни. Я хочу, чтобы её звали Энни. Оно такое ласковое, нежное, детское… И оно звучит как музыка. Как песня, которую ещё никто не написал.

– Энни Мари О'Коннелл, – произнесла Лия, пробуя имя на вкус. – Красиво.

Она протянула руки к Билли. Та аккуратно – очень аккуратно, чтобы не потревожить, – легла рядом с ней на кровать, обняла её, прижала к себе.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила Билли, гладя её по волосам.

– До сих пор не верю, – ответила Лия, уткнувшись носом в шею Билли. От неё пахло потом, больницей и – всё ещё – теми духами, которыми она пользовалась вчера. Лаванда и ваниль. – Я смотрела на неё, пока тебя не было, и думала: неужели это правда? Неужели это мы? Неужели это с нами?

– С нами, – прошептала Билли. – С нами.

И Лия, вздохнув – глубоко, спокойно, – задремала у неё на плече. А Билли лежала, обнимая её одной рукой, а второй всё ещё касаясь пальчиков дочери, и смотрела, как поднимается солнце.

Калифорния, Лос-Анджелес. Дом Билли и Лии О'Коннелл. Неделю спустя.

Я лежал на своём коврике в кухне. Том самом, который мама Билли купила мне, когда я был ещё совсем щенком – пятнадцать лет назад, в другой жизни. Теперь он был старым, вытертым, с прожжённым краем (я когда-то случайно задел хвостом свечу), но я любил его. Он пах мной. Пах домом.

Сегодня утром родители Билли приезжали – как обычно, чтобы покормить нас с Сэмом. Я слышал их разговор: мама Билли и мама Лии должны были вернуться сегодня. К обеду. Я вздохнул и закрыл глаза.

Через минут сорок послышался шорох шин по гравию, мягкий стук двери. Я поднялся на свои старые, слабые лапы – суставы подводили, правая задняя болела особенно сильно, – и медленно пошёл в прихожую.

Входная дверь распахнулась. На пороге стояла мама Билли. Такой счастливой я не видел её никогда – за все пятнадцать лет. Даже когда она получила свою первую «Грэмми». Даже когда они с Лией обручились. Даже когда они купили этот дом. В одной руке она держала сумку с вещами, а в другой – маленький свёрток, закутанный в белый плед. Она прижимала его к груди с такой осторожностью, словно это была самая хрупкая вещь во вселенной. И, наверное, так и было.

Она прошла мимо меня, даже не заметив, – настолько была поглощена. Поднялась по лестнице – медленно, шаг за шагом, чтобы не споткнуться.

Следом вошла мама Лия. Теперь уже без огромного живота – немного уставшая, но бесконечно, невозможно счастливая. Под глазами у неё были тени, но глаза сияли – тем самым светом, который я видел у неё всего несколько раз в жизни. В тот день, когда Билли впервые поцеловала её. В тот день, когда они поженились. И сейчас.

Она наклонилась ко мне – я сидел у лестницы, ожидая её, – и погладила меня по моей поседевшей морде. Её рука была тёплой и пахла молоком.

– Привет, Шарки. Скучал?

Я лизнул её ладонь – она была чуть солёной, и я понял, что она плакала. Но это были хорошие слёзы. Счастливые. Я научился различать.

Она поцеловала меня в морду и пошла следом за Билли.

Я медленно – очень медленно, потому что лапы болели, – побрёл за ними наверх. Лестница далась мне тяжело. Каждая ступенька требовала усилия. Но я должен был увидеть.

Комната, которая раньше была гостевой, потом – спальней мамы Лии, потом снова пустовала, – теперь сияла. Год назад мама Билли переделала её в детскую, как только они узнали, что ждут нового человеческого детёныша. Стены – светло-жёлтые, с нарисованными вручную бабочками (это мама Лия рисовала, я узнал её стиль). Белая кроватка с кружевным балдахином. Кресло-качалка у окна. Мобиль с крошечными звёздами над изголовьем.

Я остановился в дверях.

Там, у кроватки, стояли они – мои мамы. Они не видели меня. Они склонились над кроваткой, обнявшись, и смотрели на то, что было внутри. Мама Билли обнимала маму Лию за плечи, а мама Лия положила голову ей на грудь. Они стояли так – две женщины, которых когда-то судьба свела случайно, в гримёрке после концерта, – и теперь они были мамами.

Теперь они не просто были Билли и Лия. Не просто женщинами, которых связывал штамп в паспорте. Не просто любовницами или друзьями. Теперь их связывало нечто большее. То, что нельзя разорвать. То, что сильнее любых слов.

Теперь они действительно были мамами.

И теперь – не только для меня.

Для неё.

Они продолжали стоять, обнявшись. Женщины, которые теперь знают, как пахнет у малышки между ушком и шеей – молоком, детской присыпкой и чем-то таким, чему нет названия. Женщины, которые теперь знают, каково это – не спать по ночам, потому что малышка просыпается и просит кушать. Женщины, которые теперь знают, что такое настоящая, выматывающая, безусловная родительская любовь.

Я знал, сколько ещё бессонных ночей им предстоит. Сколько пелёнок, кормлений, молочных зубов, первых шагов, первых слов. Сколько слёз – и хороших, и плохих. Сколько поводов для гордости и сколько – для тревоги.

Я вздохнул. Бросил на них долгий взгляд – последний, прощальный, – и тихо пошёл вниз.

Они справятся. Теперь я знал это точно.

– Она на тебя похожа… – тихо говорит Билли, обнимая Лию за плечи и глядя на мирно спящую в кроватке Энни.

– У неё твой носик. Посмотри. И брови – точно твои. – так же тихо отвечает Лия, и её палец касается крошечной переносицы дочери.

Билли улыбается и касается губами виска Лии.

Несколько дней спустя.

Билли стояла у плиты, помешивая кофе в турке. Волосы растрёпаны, спутаны – она не расчёсывала их, кажется, со вчерашнего дня. Под глазами – тёмные синяки: она не спала нормально уже вторые сутки. Малышка была беспокойной, просыпалась каждый час, и Билли, чтобы Лия хоть немного отдохнула, вставала сама. На футболке – пятна от молока, от смеси, от чего-то ещё, что она даже не пыталась опознать.

Со второго этажа, пошатываясь от усталости, спустилась Лия. Выглядела она не лучше: волосы собраны в кривой пучок, на лице – следы подушки, под глазами – такие же синяки. Она зашла на кухню, увидела Билли у плиты и, ни слова не говоря, подошла сзади. Обняла её – крепко, всем телом, уткнувшись носом между лопаток.

– М-м-м… – промычала она, потёршись носом о футболку.

Билли повернула голову и коснулась губами её виска – того самого, где белел крошечный шрамик.

– Заснула? – спросила она тихо.

– Вроде бы, – хрипло ответила Лия. – Шарк так и не появлялся?

Билли замерла. Её рука, помешивающая кофе, остановилась.

Шарк пропал несколько дней назад. В тот самый день, когда они вернулись из роддома.

Они были так поглощены малышкой, что заметили не сразу. А к вечеру, когда Билли насыпала корм и позвала его – никто не пришёл. Прибежал только Сэм – старый, седой, с облезлым хвостом. Билли спрашивала его: «Сэм, где Шарк? Где он?» Но кот только странно мяукал – низко, протяжно, – и тёрся о её ноги.

Они искали его весь вечер. Обшарили весь дом, весь задний двор, беседку, сад Лии, заросли у дуба. Билли даже залезла под крыльцо – туда, где Шарк иногда прятался в грозу. Ничего.

«Может, просто погулять ушёл, Билли», – говорила Лия, обнимая её. – «Придёт. Вернётся. Он всегда возвращался».

Но Шарк не вернулся ни на следующий день, ни через день.

Билли винила себя. Она должна была заметить. Должна была быть внимательнее. Она так погрузилась в подготовку к родам, в малышку, в Лию, что не заметила, как её старый пёс уходит. Как он слабеет с каждым днём. Как всё реже поднимается, чтобы пойти на прогулку. Как всё дольше спит на своём коврике.

А он не хотел, чтобы они видели. Он всегда был гордым. Всегда был сильным. Он ушёл тихо, по-своему, как и жил – с достоинством. Он дождался, пока они привезут малышку. Дождался, пока убедится, что с ними всё в порядке. И ушёл – так же, как всегда делал всё: молча, преданно, не требуя ничего взамен.

Наверху заплакала Энни. Лия вздохнула, отстранилась от Билли, поцеловала её в плечо и пошла наверх.

Билли осталась на кухне одна. Кофе убежал, но она даже не заметила. Она стояла, глядя в окно, на задний двор, на дуб, под которым Шарк так любил лежать летом. На старый, протертый до дыр теннисный мячик, который так и лежал в траве – тот самый, который Шарк не мог бросить, потому что челюсти уже не слушались.

Она не плакала. Она просто стояла и смотрела.

А потом повернулась обратно к плите. Овсяная каша пригорела. Она вытерла плиту, поставила свежий кофе. Накрыла на стол: две тарелки с кашей, нарезала фруктов – Лие было полезно, особенно сейчас, после беременности. Положила витамины. Насыпала корм Сэму. И села за стол.

Сверху послышались шаги. Спускалась Лия: в одной руке – бутылочка с молоком, в другой – сама малышка. Лия села за стол, укачивая дочь.

– Давай я её подержу, ты поешь пока, – шёпотом сказала Билли, протягивая руки к Энни.

И тут тишину прорезал дверной звонок. Короткий. Резкий. Один-единственный.

Билли замерла. Руки, уже готовые принять малышку, повисли в воздухе. Лия, сидевшая за столом, зажмурилась, зная, что сейчас будет: Энни завозилась в пелёнках, сморщила крошечный носик, набрала в лёгкие воздух – и разразилась громким, возмущённым плачем.

– Да какого… – начала Билли, но тут же осеклась, поймав строгий взгляд Лии.

– Не при ребёнке, Билли.

– Извини. – Она сжала челюсти, выдохнула и направилась к входной двери.

Было странно. Раннее утро, воскресенье, на часах – начало девятого. Кто мог прийти в такое время? Почта? Они в жизни не получали обычную бумажную почту – все счета приходили на электронную. Да и почтальоны по воскресеньям не работают. Курьер? Ни Лия, ни она ничего не заказывали в последние недели – всё, что нужно для малышки, они купили заранее. Родители или Финнеас? Они бы не стали звонить в дверь – у них были ключи, они всегда входили сами. Кто-то из друзей? Друзья предупредили бы за день, за два – Билли всегда просила не приходить без звонка, особенно сейчас, когда в доме появился маленький человек, у которого нет понятия о графиках и времени суток. Фанаты? Невозможно – они жили в охраняемом районе, камеры на каждом углу, въезд только по пропускам.

Прокручивая всё это в голове, Билли подошла к двери. Взялась за ручку, распахнула – и уже набрала в лёгкие воздух, готовая высказать непрошеному гостю всё, что о нём думает.

Но на пороге никого не было.

Только утренний туман – лёгкий, молочный, нехарактерный для Калифорнии, но сегодня опустившийся особенно низко. Только ветер, качнувший ветки дуба. Только тишина – глубокая, вязкая, как патока.

Билли уже хотела закрыть дверь, но тут её взгляд упал вниз.

На коврике у порога лежал конверт.

Такие конверты она не видела уже много лет – из плотной бумаги кремового цвета, с сургучной печатью на клапане, как в старых фильмах. Никаких штрих-кодов, никаких наклеек, никаких типографских штемпелей. Только имя – выведенное от руки, слегка дрожащим почерком.

«Л. Грейвс».

Билли нахмурилась. Подняла конверт – бумага была холодной и влажной от тумана. Конверт был запечатан на совесть, словно его отправили не из соседнего штата, а из прошлого.

«Л. Грейвс».

Но Лия уже пять лет как не Грейвс. С того самого дня, как они расписались в мэрии Лос-Анджелеса – скромно, без прессы, без гостей, только Финнеас, Клаудия и родители Билли. С того дня Лия официально стала О'Коннелл. Билли помнила, как та впервые увидела свои новые документы, как провела пальцем по фамилии и прошептала: «Теперь я – часть семьи». Как они плакали тогда – обе, сидя в машине у мэрии.

Кто мог прислать письмо на старую фамилию?

Билли закрыла дверь. Замок щёлкнул. Она постояла ещё секунду, глядя на конверт, а потом пошла обратно на кухню.

Лия сидела за столом. Энни уже успокоилась и снова задремала у неё на руках, посапывая и изредка вздрагивая во сне. Лия подняла глаза на вошедшую Билли и сразу заметила странное выражение её лица.

– Кто там был?

Билли, не говоря ни слова, протянула ей конверт.

– Это тебе.

Лия переложила Энни поудобнее – малышка чуть завозилась, но не проснулась, – и свободной рукой взяла конверт. Перевернула. Прочитала.

– «Мисс Грейвс», – произнесла она вслух. – Но я уже пять лет как не мисс Грейвс.

Она вскрыла конверт – аккуратно, стараясь не повредить бумагу. Внутри лежал один-единственный лист. Пожелтевший, ветхий, сложенный втрое. Казалось, что он пролежал где-то долгие годы, прежде чем попасть к адресату.

Лия развернула его. Пробежала глазами по первым строкам – и её лицо начало меняться.

– «Уважаемая мисс Грейвс!» – прочитала она вслух, и голос её дрогнул. – «Настоящим уведомляем вас… В наше отделение поступила информация… о смерти вашего отца…»

Билли замерла. Ей показалось, что время остановилось. Что воздух в кухне стал плотным, вязким, как вода. Что даже Энни, спавшая на руках у Лии, перестала дышать.

– «…12 ноября 2028 года», – продолжила Лия, и её пальцы, державшие письмо, задрожали.

Она подняла глаза на Билли. И в этих глазах было всё сразу: шок, неверие, боль, облегчение, гнев, растерянность. Целая жизнь – спрессованная в одну секунду.

– Он умер ещё шесть лет назад, Билли. Шесть. А я даже не знала.

– Письмо долго шло… – выдавила Билли, хотя сама не верила своим словам.

– Долго, – кивнула Лия. Какая-то горькая усмешка тронула её губы. – У нас в Гэри всегда были с этим проблемы. Почта работала через раз. Письма терялись, приходили с опозданием в несколько лет. Я помню, как однажды… – она запнулась, мотнула головой. – Неважно.

Она снова опустила глаза к письму. Продолжила читать – медленно, запинаясь на казённых формулировках, которые так не вязались с тем, что они означали.

– «Причина смерти – острая сердечная недостаточность… – она перевела дыхание, – …на фоне хронической алкогольной интоксикации».

Голос её стал глуше. Тише.

– «В случае желания забрать тело… вам необходимо связаться с нашим отделением в течение четырнадцати дней…»

Лия дочитала и замолчала. Письмо дрожало в её пальцах. Она смотрела на него – и, казалось, не видела.

Билли мягко забрала у неё Энни – малышка завозилась, почувствовав напряжение матери, – и переложила её в переносную люльку, стоявшую в углу кухни. А потом подошла к Лие. Опустилась рядом на колени. Обняла её – крепко, всем телом.

– Ли…

И тут Лию прорвало.

– Шесть лет, Билли. Шесть. Он был мёртв всё это время. А я… я каждую ночь… каждый раз, когда слышала шум за окном… каждый раз, когда кто-то звонил в дверь… я думала, что это он. Что он нашёл меня. Что он придёт и всё разрушит.

Её голос сорвался. Она уткнулась лицом в живот Билли, обхватив её руками за талию, и плечи её задрожали.

– Я боялась его все эти годы. Каждый день. Даже когда мы поженились. Даже когда купили этот дом. Даже когда узнали, что у нас будет ребёнок. Я всё равно боялась. Я думала: а вдруг он увидит фотографию, вдруг узнает, вдруг найдёт. И все наши «вдруг» – они были про него. Про то, что он вернётся.

Билли молчала. Её руки лежали на плечах Лии, гладили по спине – медленно, успокаивающе. Она не знала, что сказать. Потому что не было таких слов.

– Я столько раз представляла этот момент, – продолжала Лия сквозь слёзы. – Думала: когда он умрёт, я почувствую облегчение. Свободу. Может быть, даже радость. А я… – она всхлипнула, – …я ничего не чувствую. Вообще ничего. Пустота.

– Это пройдёт, – тихо сказала Билли. – Не сразу. Но пройдёт.

– Ты не понимаешь. – Лия подняла на неё заплаканные глаза. – Я столько лет мечтала, чтобы он исчез. И он исчез. Шесть лет назад. А я даже не знала. Я жила в страхе, которого уже не должно было быть. Он украл у меня даже эту свободу.

Билли наклонилась и поцеловала её в макушку – долгим, нежным поцелуем. Её губы задержались на спутанных волосах Лии. Она чувствовала, как та дрожит.

– Он украл у тебя детство, Ли. Он украл маму. Он украл чувство безопасности. Он украл веру в людей. Но он не украл тебя. Ты здесь. Со мной. С Энни. С нашей жизнью. Он умер – один, в какой-то дыре, от своей же болезни. А ты жива. Ты счастлива. У тебя есть дочь, которая никогда не узнает, что такое страх. Которую никто никогда не ударит. Которая будет знать только любовь. И он не имеет к этому никакого отношения. Ты победила. Понимаешь?

Лия молчала. Слёзы всё ещё текли по щекам – но теперь в них было что-то новое. Не только боль. Не только пустота. Что-то похожее на освобождение.

– Я победила, – прошептала она, словно пробуя эти слова на вкус. – Я победила.

– Ты победила, – эхом повторила Билли.

Лия подняла на неё глаза. Красные, заплаканные, но уже не пустые.

– Я хочу, чтобы мы вместе съездили на кладбище Салтилло. К маме. Рассказать ей про Энни. Про то, что всё закончилось. Ты поедешь со мной?

– Конечно, – без раздумий ответила Билли. – Хоть завтра. Мы поедем все вместе – ты, я и Энни.

Лия кивнула. Прижалась к ней снова – теперь уже спокойнее, не дрожа. И они ещё долго стояли так, посреди кухни, обнявшись, пока на плите остывал нетронутый завтрак, а за окном рассеивался туман, открывая яркое калифорнийское солнце.

Но вдруг, неожиданно, через приоткрытое окно кухни послышался какой-то странный звук. Будто кто-то возился прямо у их порога.

Лия оторвалась от Билли и посмотрела на неё красными глазами:

– Что там?

Билли шмыгнула носом и выглянула в окно. Ничего не было видно, но звук продолжался. Она развернулась, направилась в коридор и с силой распахнула входную дверь.

На пороге никого не было. Только ветер качнул ветки дуба, и с них сорвались несколько сухих листьев. Билли выглянула на улицу, посмотрела по сторонам – ни души. Утренний туман ещё не до конца рассеялся, и улица тонула в молочной дымке, сквозь которую смутно проступали силуэты соседских домов.

Она уже собиралась закрыть дверь, как вдруг услышала звук.

Тихий. Тонкий. Похожий на писк.

Она опустила глаза.

На коврике у порога, свернувшись калачиком, лежал щенок.

Маленький – помещался бы в две ладони. Тёмный, цвета мокрого асфальта или грозового неба перед бурей. Шёрстка короткая, блестящая, явно недавно вылизанная чьим-то заботливым языком. Уши – одно стояло торчком, второе смешно висело, – подрагивали. А глаза…

Глаза были синими. Не просто синими – цвета сапфиров, цвета океана на глубине, цвета того самого неба, которое Билли видела из окна своей спальни пятнадцать лет назад, когда впервые взяла на руки другого щенка.

Точь-в-точь как у Шарка.

Билли замерла. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле.

– Малыш… ты чей?

Щенок поднял голову. Посмотрел на неё этими невозможными синими глазами. И радостно пискнул – тоненько, заливисто, как будто ждал её всю свою крошечную жизнь. В следующую секунду он уже вскочил на лапы – неуклюже, пошатываясь, – и начал тереться об её щиколотки. Хвостик ходил ходуном.

Билли опустилась на корточки. Ноги сами подогнулись – то ли от усталости, то ли от того, что мир на секунду перестал быть реальным.

– Ты что, потерялся? Откуда ты здесь?

Щенок, вместо ответа, лизнул её пальцы. Язык был шершавым и тёплым, и от этого прикосновения у Билли защипало в глазах.

Он был точно таким же. Точно таким, как Шарк, когда она пятнадцать лет назад зашла в приют и увидела в углу вольера маленького испуганного щенка с такими же синими глазами. Тот же окрас – тёмный графит. Та же белая звёздочка на груди. Та же манера тереться о ноги и тыкаться носом в ладони.

– Билли, кто это?

Она обернулась. В дверях стояла Лия. Она, услышав странные звуки из коридора, оставила Энни в кроватке и спустилась вниз. Увидела Билли на корточках, увидела крошечный тёмный комочек у её ног – и замерла.

Билли повернулась к ней. В руках у неё был щенок – он уже успел забраться к ней на колени, прижаться к животу и теперь тыкался носом в грудь, видимо, искал молоко. Билли прижимала его к себе – осторожно, как самую большую драгоценность. А по её щекам текли слёзы.

– Посмотри на него, – прошептала она. – Ли… посмотри.

Лия опустилась рядом. Осторожно, всё ещё не веря своим глазам, коснулась спинки щенка. Тот на секунду оторвался от своего занятия, повернул голову и лизнул её пальцы – так же, как до этого лизнул пальцы Билли. А потом снова уткнулся носом в грудь Билли и требовательно пискнул.

– Шарк… – выдохнула Лия. – Он один в один как Шарк… Шарк младший.

У Билли вырвался звук – не то смех, не то всхлип. Она прижала щенка к себе, уткнулась лицом в его мягкую шёрстку и заплакала – тихо, беззвучно, вздрагивая плечами. Лия обняла её, прижала к себе, поцеловала в висок.

– Откуда он взялся? – прошептала Билли сквозь слёзы. – Как? Откуда?

Лия покачала головой. Она тоже не знала. Они жили в охраняемом районе. Въезд – только по пропускам и специальным разрешениям. Камеры на каждом углу. Соседи – все наперечёт. Ни у кого из них не было собак. И уж тем более – щенков.

А этот щенок был настоящим. Тёплым, живым, голодным и абсолютно реальным.

Они сидели на крыльце ещё какое-то время – две женщины, прижавшиеся друг к другу, и маленький щенок у них на руках. Билли тихо плакала. Лия гладила её по волосам. А щенок тыкался носом то в одну, то в другую, требуя внимания и молока.

Потом они поднялись и втроём пошли в дом. Дверь за ними закрылась.

Сэм, спавший на диване, поднял голову. Увидел щенка. Долго смотрел на него – оценивающе, как старый кот смотрит на молодого выскочку. Щенок, заметив Сэма, радостно тявкнул и попытался слезть с рук Билли, чтобы познакомиться. Сэм фыркнул, отвернулся и демонстративно начал вылизывать лапу. Но Билли заметила, что его хвост чуть дрогнул – почти незаметно, но всё-таки дрогнул.

И никто никогда в жизни не смог объяснить, как это произошло. Как этот щенок оказался у них на крыльце? Сам сбежал, потерялся и прибился к их дому? Кто-то подкинул? Какая-то неведомая сила, которая следит за судьбами людей и собак? Или просто чудо – одно из тех чудес, которые иногда случаются, когда их совсем не ждёшь?

Они и не пытались объяснять. Просто приняли. Как принимают дождь после засухи. Как принимают рассвет после долгой ночи. Как принимают любовь – без условий, без вопросов, без «почему».

А где-то далеко-далеко, за пределами этого мира – или, может быть, совсем рядом, за тем поворотом, где лесная тропинка уходит в туман, – старый пёс с седой мордой и синими глазами довольно хмыкнул, свернулся калачиком на мягком облаке и наконец-то мирно, спокойно уснул.

Его вахта была окончена. Теперь у них есть новый хранитель.

Год спустя. Калифорния. Лос-Анджелес. Побережье океана.

Год спустя они снова стояли на том же пляже.

Океан был всё тем же – размеренным, солёным, бесконечным. Волны накатывали на песок с тем же ритмом, что и год назад. Даже погода была почти такой же: мягкое сентябрьское солнце, золотой свет, лёгкий ветер с воды. Как будто время сделало круг и вернулось в ту же точку – только теперь всё было иначе.

Билли стояла босиком у кромки воды. В одной руке она держала кеды, во второй – крошечные белые пинетки. Лия сидела на пледе чуть поодаль, привалившись спиной к большому валуну, и смотрела на неё. Глаза у неё были уставшие, но счастливые – те самые, о которых говорил Финнеас тогда, на свадьбе. Тёплые. Сияющие.

А на руках у неё, завёрнутое в мягкий плед цвета морской волны, тихо сопело маленькое, тёплое, самое настоящее чудо.

Билли подошла. Села рядом, положила пинетки на колени и заглянула в свёрток. Крошечное личико. Припухшие веки. Пальчики, сжатые в кулачки.

– Она видела океан, – прошептала Билли. – В первый раз.

– Она спала, – так же тихо ответила Лия.

– Всё равно. Он теперь есть в её жизни. С самого начала.

Они замолчали. Ветер перебирал волосы Лии. Билли протянула руку и заправила прядь ей за ухо – тот самый жест, который стал привычным за эти годы, но так и не перестал быть нужным.

Маленький свёрток завозился. Из пледа донёсся тихий, недовольный звук – не плач, а так, предупреждение: «Я здесь, и я хочу есть».

– Проснулась, – сказала Лия.

– Проснулась.

Билли наклонилась и коснулась губами крошечного лба. Потом – лба Лии. Замерла, прижавшись щекой к её виску. К тому самому, где когда-то остался шрам от книжного уголка. Теперь он был почти незаметен.

– С годовщиной, – прошептала она.

– С годовщиной.

Океан шумел. Солнце медленно уходило за горизонт. И где-то там, впереди, были ещё годы. Много лет. Тёплых. Солёных. Общих.

Несколько лет спустя. Иллинойс. Чикаго. Студия звукозаписи.

Когда они окончательно встали на ноги, а дочь подросла, Билли возобновила карьеру. Это произошло не вдруг – она готовилась долго, методично, как и всё, что делала в жизни. Сначала – отдельные треки, записанные дома, в их студии на минус первом этаже. Лия сидела на диване с Энни на руках и слушала, а Билли смотрела на неё и ждала вердикта. «Ну?» – спрашивала она, и Лия, выдержав паузу, улыбалась: «Гениально. Но вторую строчку я бы переписала». Билли смеялась, переписывала, и они снова слушали.

Потом – небольшие клубные выступления. Без объявлений, без афиш. Просто однажды вечером она выходила на сцену какого-нибудь джаз-клуба в центре Лос-Анджелеса, садилась за пианино и начинала играть. Публика замирала, узнавая. Кто-то плакал. Кто-то звонил друзьям: «Билли Айлиш. Здесь. Сейчас. Ты не поверишь».

А потом она объявила о туре.

«BILLIE EILISH THE TOUR. 20 years later». Больше ста стран и концертов. Она исполняла самые первые хиты из первых альбомов – те, которые когда-то звучали из каждого утюга, те, под которые Лия шла сорок километров до Чикаго, – и публика была как всегда в восторге. Все фанаты ждали: одна из самых известных и величайших исполнительниц всех времён неожиданно пропала, а потом снова вернулась – с не менее громким перформансом.

Однажды она сидела на интервью в Чикаго – в том самом городе, где когда-то, пятнадцать лет назад, всё началось. Где семнадцатилетняя девочка со стертыми в кровь ногами стояла у входа в концертный зал, прижимая к груди плакат, нарисованный от руки. Где она прорвалась за кулисы, и охрана схватила её, и сама Билли остановила их, увидев в её глазах отражение чужой – и, возможно, своей – боли.

Теперь всё было иначе. Студия – большая, светлая, с панорамными окнами на озеро Мичиган. Софиты, камеры, гримёрная, где Билли провела час перед зеркалом, пока стилист колдовал над её волосами. Кожаное кресло, в котором она сидела, было удобным, но она всё равно ёрзала, как в старые времена. Напротив неё – молодая интервьюер, девушка лет двадцати двух, с горящими глазами и диктофоном в руках. Она явно волновалась – ещё бы, перед ней сидела такая женщина, легенда музыки, – но старалась держаться профессионально.

– Билли, для меня огромная честь. Я выросла на вашей музыке. Ваш первый альбом я слушала ещё в школе. И когда вы объявили о возвращении… я плакала. Честное слово.

Билли улыбнулась – тепло, открыто, без тени звёздной заносчивости.

– Спасибо. Мне очень приятно это слышать. Я сама иногда плачу, когда думаю о том, какой долгий путь мы прошли.

Интервью шло своим чередом. Девушка задавала вопросы, Билли отвечала. О жизни за эти десять лет: что изменилось, как она изменилась сама. Писала ли она новую музыку всё это время – да, писала, бесконечно, просто не выпускала. Планирует ли дальше развивать карьеру – да, планирует, но теперь всё будет иначе. «Я больше не гонюсь за чартами, – сказала она, и в голосе её прозвучала спокойная уверенность. – Я хочу делать музыку, которую будет слушать моя дочь. Музыку, за которую мне не будет стыдно перед ней».

– Билли, а скажите… – интервьюер перевернула страницу блокнота, заглянула в свои записи, – по поводу вашего последнего, седьмого студийного альбома. Вы выпустили его так неожиданно, без предупреждения. Никаких синглов, никаких тизеров – просто однажды утром он появился на всех платформах. «BE7» стал настоящим культурным феноменом. Критики пишут, что это ваша самая зрелая работа, что вы совершили невероятный скачок в развитии. Фанаты в восторге. Ваш шестой альбом вышел больше пяти лет назад, и многие уже не надеялись услышать от вас новых релизов…

Билли откинулась на спинку кресла и сложила руки за головой. Этот жест – свободный, чуть ленивый, – был знаком всем, кто когда-либо видел её интервью. Но теперь в нём появилось что-то новое. Не бравада. Не юношеская дерзость. А спокойная, глубокая уверенность человека, который точно знает, кто он и зачем живёт.

В её глазах по-прежнему горел тот же огонёк, что и десять, и пятнадцать, и двадцать лет назад. Та же страсть – к музыке, к концертам, к интервью. Но теперь в ней появилось что-то ещё. Что-то более глубокое. Что-то, что дают только годы и любовь.

Её взгляд скользнул за интервьюершу. За камеры. За софиты. Туда, где в полумраке студии, на мягком белом диване, сидели они.

Лия – теперь уже не та запуганная семнадцатилетняя девочка с стертыми в кровь ногами, а взрослая, красивая, уверенная в себе женщина тридцати двух лет. Она была в простом бежевом платье, с распущенными волосами – теми самыми, в которых, как знала Билли, прятались веснушки на плечах. Она держала на коленях их дочь.

Энни – ей уже исполнилось пять, и она была копией Лии в детстве: те же огромные голубые глаза, те же пушистые ресницы, та же манера хмурить бровки, когда она чем-то заинтересована. Но характером она пошла в Билли – упрямая, громкая, бесстрашная. Сейчас она сидела тихо, как её учили, но в руках держала маленький плакат, на котором кривыми, старательными буквами – она сама писала, Лия только помогала с правописанием – было выведено:

«МАМА № 1»

Лия встретилась взглядом с Билли. Улыбнулась – той самой улыбкой, которую Билли любила больше всего на свете. А потом они вместе – Лия и Энни – помахали ей ручкой. Энни улыбалась во весь рот – одного переднего зуба не хватало, он выпал неделю назад, и она страшно гордилась этим, показывая дырку всем подряд.

Билли улыбнулась в ответ. Тепло. Интимно. На секунду забыв обо всём – о камерах, о миллионах зрителей, которые будут смотреть это интервью, о хитах и чартах. Она смотрела на них, и лицо её светилось той особенной, тихой радостью, которая бывает только у людей, получивших всё, о чём они даже не смели мечтать.

А потом она вернулась к интервью.

– Знаете… – сказала она, и в её голосе зазвучала та самая интонация, которую она приберегала для самых важных слов – низкая, чуть хрипловатая, глубокая. – Вообще, десятого апреля у меня вышло два проекта.

Девушка-интервьюер нахмурилась. Она перелистнула свои записи, пробежала глазами по строчкам.

– Два? Но… мы знаем только об альбоме. «BE7» вышел десятого апреля, да. А второй проект? Это какой-то совместный релиз? Саундтрек? Коллаборация?

– Нет. – Билли покачала головой, и на её губах заиграла та самая загадочная улыбка, которую так любили фотографы. – Второй проект – не музыкальный. Хотя, знаете, у него тоже есть свой ритм. Свой темп. Свои кульминации и свои тихие моменты.

Интервьюер всё ещё не понимала. Она смотрела на Билли с тем выражением, какое бывает у людей, которые чувствуют, что сейчас произойдёт что-то важное, но ещё не знают, что именно.

– Десятого апреля, – продолжила Билли, – у меня родилась дочь.

В студии повисла тишина. Оператор за камерой замер. Звукорежиссёр за стеклом поднял голову. Интервьюер открыла рот, закрыла, снова открыла.

– У вас… у вас есть дочь?

– Да. Энни. Энни Мари О'Коннелл. Ей сейчас пять. И она сидит вон там, в уголке, вместе со своей мамой – моей женой Лией.

Она повернулась и указала в полумрак. Камера послушно развернулась следом, и в кадре на секунду появились Лия и Энни. Лия чуть смущённо улыбнулась. Энни, заметив, что её снимают, замахала руками и крикнула: «Привет! Это моя мама!»

Интервьюер прижала ладонь к груди.

– Билли… это потрясающе. Я не знала. Никто не знал. Вы держали это в секрете пять лет?

– Мы не прятались, – ответила Билли. – Мы просто жили. Растили дочь. Сажали цветы. Пекли печенье. Мы были семьёй. И нам не нужно было, чтобы об этом знал весь мир. Но сейчас… сейчас я хочу, чтобы мир знал. Потому что это – лучшее, что я когда-либо создавала.

Она снова посмотрела в полумрак.

– Финнеас помог мне спродюсировать альбом, – сказала она. – Но Энни спродюсировала меня. Заново. С нуля. С первого крика в родильной палате. И это – проект всей моей жизни.

Интервьюер молчала. По её щекам текли слёзы – те самые, которые не остановить, даже если ты профессионал и должен держать лицо перед камерой.

– Десятого апреля у меня вышло два проекта, – повторила Билли. – Один спродюсировал Финнеас. А второй – мы с Лией.

– Спасибо, – тихо сказала девушка, и в этом слове было больше смысла, чем во всех вопросах, которые она задала сегодня. – Спасибо, что поделились этим с нами.

Билли кивнула. А потом повернулась туда, где сидели Лия и Энни, и улыбнулась – не для камер, не для миллионов зрителей. Для них.

И Энни, заметив это, спрыгнула с колен Лии и побежала через всю студию к маме.

– Мама! Мама, ты была такая красивая! Ты говорила, а они все слушали! И я тоже слушала! Честное слово!

Она забралась к Билли на колени, и камеры зафиксировали этот момент: легендарная певица, обладательница всех мыслимых и немыслимых наград, смеётся и обнимает свою пятилетнюю дочь, а сзади подходит её жена и кладёт ладонь ей на плечо.

Именно эта фотография – не постановочная, не глянцевая, а живая, настоящая, – облетела весь мир на следующее утро. И заголовки кричали: «Билли Айлиш – мама!» «Два проекта десятого апреля – вот что скрывала звезда все эти годы!» «Семья Билли Айлиш: эксклюзивные кадры из студии в Чикаго!»

Но сама Билли не читала заголовков.

Она сидела в гримёрке, сняв тяжёлые туфли и вытянув ноги. Лия сидела рядом, положив голову ей на плечо. Энни, утомлённая долгим днём, спала на диванчике, свернувшись калачиком и прижимая к себе плюшевого медведя – того самого, которого Билли подарила Лие много лет назад.

– Ты счастлива? – спросила Лия.

Билли повернула голову. Посмотрела на неё – на женщину, с которой прошла через всё: побег, боль, исцеление, потерю, обретение, рождение.

– Я счастливее, чем когда-либо могла себе представить, – сказала она.

И поцеловала Лию – нежно, медленно, как будто впереди у них была целая вечность.

А где-то там, за стенами студии, за стеклянными фасадами Чикаго, в том самом городе, где всё когда-то началось, шумел ветер с озера Мичиган. И жизнь продолжалась.

The end?..

THE HAPPY END!