ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Больше половины концертов было уже отыграно. У Билли выдался небольшой перерыв – буквально пара недель – перед тем, как продолжать выступления уже по Америке. И они наконец-то смогли вернуться домой, в Лос-Анджелес.

Дом встретил их тишиной. Не той тишиной, что пугает, а той, что обнимает. Глубокой, ватной, как снег за окнами в детстве, которого у Лии не было. Они вернулись в Лос-Анджелес вчера, глубокой ночью, когда даже вечно шумный город затихал, и только редкие фары проезжали по мокрому после дождя асфальту. Самолёт задержали на четыре часа, и Лия проспала весь перелёт, уткнувшись Билли в плечо, а Билли не спала – смотрела на её веснушки, на подрагивающие во сне ресницы, на то, как она хмурится, когда ей снится что-то тревожное.

Шарка и Сэма ещё неделю назад забрали к себе родители Билли, и миссис Мэгги исправно присылала фотографии. Вот Сэм спит под тёплым боком у Шарка, и огромный питбуль смотрит в камеру с выражением: «Меня эксплуатируют как няньку, когда вы уже вернётесь?» Вот Сэм пытается стащить кусок лимонного пирога со стола, а миссис Мэгги ловит его в кадр с подписью «весь в Билли в детстве». Каждое сообщение заканчивалось одинаково: «Чтобы тебе не было так грустно и одиноко, детка. Я знаю, как выматывают эти бесконечные перелёты и чужие отельные номера». И Лия каждый раз перечитывала эти сообщения, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и непривычное – ощущение, что о тебе заботятся не потому, что должны, а просто потому, что ты есть.

Родители Билли полюбили её как родную дочь, и за это Лия была им безмерно благодарна – каждый день, каждой клеточкой своего израненного сердца.

Утром Билли проснулась поздно. Вчера она страшно устала после перелёта – мышцы ныли, в висках стучало, а спина, которая всегда болела после долгих часов в самолётном кресле, отзывалась тупой болью при каждом движении. Она встала, собрала волосы в небрежный пучок, накинула старую футболку и выскользнула в коридор. Подошла к двери комнаты Лии, чтобы как обычно разбудить девушку поцелуями – в висок, в щёку, в кончик носа, – но в комнате никого не оказалось. Кровать была пуста, одеяло сбито в комок где-то в ногах, на подушке – вмятина от головы, но самой Лии нет.

Билли нахмурилась. За полгода совместной жизни она успела выучить: Лия никогда не вставала раньше неё. Спала до полудня, свернувшись калачиком, прижав к груди плюшевого медведя, и просыпалась только когда Билли садилась на край кровати и начинала гладить её по волосам. А тут – пустая комната, и из кухни доносятся какие-то звуки: звон посуды, шкворчание масла на сковородке, какой-то сосредоточенный, почти сердитый шёпот.

Билли спустилась по лестнице – босиком, стараясь не скрипеть половицами, – и заглянула в кухню.

Лия стояла у плиты. На ней была старая, растянутая футболка Билли – та самая, которую Лия стащила ещё полгода назад и с тех пор не отдавала. Волосы собраны в неряшливый хвост, из которого выбились пряди и прилипли к влажному лбу. Она что-то сосредоточенно помешивала в миске, и на сковородке уже шкворчало масло. Рядом, на тарелке, высилась горка панкейков – один слишком сырой, тесто ещё жидкое; другой откровенно подгорел, и теперь по кухне плыл лёгкий запах гари. Но Лия не сдавалась. Она подошла к холодильнику, достала кленовый сироп, ягоды и принялась нарезать клубнику – медленно, аккуратно, прикусив кончик языка от усердия.

Билли не стала её окликать – побоялась испугать. Не хотелось начинать утро с порезанных пальцев. Она дождалась, пока Лия отложит нож, и только тогда тихо позвала:

– Ли? Доброе утро… А что ты тут делаешь?

Лия обернулась. На её лице промелькнуло удивление – глаза расширились, брови взлетели вверх, – которое быстро сменилось откровенным, почти детским разочарованием.

– Билли, ну почему ты так рано встала? Я для тебя хотела завтрак приготовить…

Билли прошла на кухню, к плите. На сковороде жарились панкейки. На тарелке рядом тоже лежало несколько штук – один слишком сырой, недожаренный: тесто осталось жидким и теперь медленно растекалось по керамике. Другой, наоборот, пригорел.

– Ты? Завтрак? Для меня?

Лия кивнула. Поджала губы – тот самый жест, который появлялся у неё каждый раз, когда она чувствовала себя неуверенно.

– Ты уже полгода для меня еду готовишь, почти каждый день. Завтраки, обеды, ужины. Я тоже хотела тебя порадовать, хотя бы раз… – она замолчала, уставившись на свои руки, которые всё ещё были испачканы клубникой и тестом.

Билли подошла ближе и увидела то, что Лия так старалась скрыть: крошечный порез на указательном пальце, уже заклеенный пластырем. И ещё один – на ладони. И муку, рассыпанную по столешнице. И яичную скорлупу, которая каким-то образом оказалась в раковине, хотя Лия, судя по всему, пыталась её убрать. Она старалась. Как всегда. Изо всех сил.

– Лия, моя девочка… – Билли притянула её к себе и крепко обняла, прижимая к груди так, что Лия услышала биение её сердца. – Ты просто чудо, знаешь?

Лия фыркнула, уткнувшись носом в её плечо:

– Конечно знаю, ты мне каждый день об этом говоришь.

Билли поцеловала её – медленно, нежно, всё ещё пахнущую сном и зубной пастой. Лия обмякла в её руках, а потом сама обняла её за талию, прижимаясь крепче, как будто пыталась впечататься в неё, стать частью.

Когда они обе наконец отстранились, Билли посмотрела на панкейки. Местами недожаренные, местами подгорелые – но сделанные руками Лии. Для любого другого человека это не было бы чем-то особенным: просто обычная бытовая задача, приготовить завтрак. Но для Лии, чьё тело всю жизнь предавала диспраксия, даже это становилось самым настоящим испытанием. Нарезать ягоды и не порезаться. Взбить тесто и не разлить его на стол. Перевернуть панкейк на сковороде и не уронить его на пол. Она могла сотню раз порезаться, обжечься, опрокинуть миску – но всё равно взялась за это. Ради Билли.

Билли стояла посреди кухни, держала Лию за руки и не могла налюбоваться. Солнечный свет падал из окна, освещая её волосы, лицо, веснушки – те самые, которые Билли считала по вечерам, когда никто не видел. Она поднесла пальцы Лии к губам – осторожно, боясь задеть порезы, – и поцеловала – все десять, один за другим.

– Спасибо тебе, Ли. Ты… ты просто чудо. Правда. Я так тебя люблю, ты даже не представляешь.

Лия покраснела – не просто щёки, а вся, до кончиков ушей и шеи, – махнула рукой, отвернулась и что-то пробормотала себе под нос. Что-то вроде «ну хватит уже, ничего особенного». Билли улыбнулась и обняла её за талию, прижимаясь грудью к её спине.

– Хочешь, я тебе помогу?

Лия отрицательно покачала головой – решительно, почти сердито:

– Ты мне всегда помогаешь. Я хочу сделать это сама. Для тебя.

– Хорошо, я тогда пойду умоюсь, – Билли поцеловала её в плечо – прямо поверх ткани футболки, в то место, где под тонким хлопком проступали веснушки, – и вышла из кухни.

Когда она вернулась из ванной, Лия сидела за столом и что-то увлечённо смотрела в телефоне. Билли подошла ближе и увидела: Лия безостановочно просматривала кадры с выступления в Токио. Вот они вместе исполняют «Blue» – Лия стоит у микрофона, Билли за синтезатором. Вот Билли протягивает руку, и Лия делает шаг к ней. Вот они обнимаются на сцене, прямо перед двадцатью тысячами людей. А вот Лия покидает сцену – идёт, чуть пошатываясь, прижимая микрофон к груди.

– Эй?.. – Билли зашла в кухню, улыбнувшись. Лия обернулась. – Ты чего, пересматриваешь наше выступление?

У Лии на щеках снова проступил румянец – тот самый, который появлялся каждый раз, когда она делала что-то, что сама считала глупым или сентиментальным.

– Я… я до сих пор просто не могу поверить, что это правда. Что это я.

– Можно я посмотрю? – Билли села за стол напротив. Лия протянула ей телефон. Билли взяла его – осторожно, как берут чужую драгоценность.

Они обе на сцене. Билли за синтезатором, Лия рядом. Билли протягивает руку, Лия делает шаг, Билли обнимает её за талию. Они поют вместе – два голоса, два ручья, сливающиеся в одну реку. А вот Лия только поднимается на сцену, смешно закрывает глаза рукой, морщась от яркого света софитов. Таких видео в ленте были десятки, сотни. Билли открыла комментарии.

«С кем выступала Билли? Кто эта девушка? Нигде не могу её найти».

«У неё безумно красивый голос, но я тоже не нашла никакой информации о ней».

«Билли, пригласи её на следующее шоу во Флориде, она невероятна!»

«Она просто чудесна, но я не нашла никаких её соцсетей».

Билли улыбалась, листая комментарии один за другим.

– Солнце, похоже, мне надо включать «Blue» в концертный трек-лист. А тебя регистрировать как официального исполнителя. Будем вместе выступать.

Лия встала, подошла ближе, и Билли обняла её за талию – точно так же, как тогда, на сцене в Токио.

– Я так боялась, честно говоря…

Билли подняла голову, глядя на неё снизу вверх.

– Я думала, что все услышат, насколько плохо я пою, фальшивлю, не попадаю в ноты…

– Лия, если бы ты действительно не умела петь, все эти люди не писали бы о тебе таких слов. А Джастин Бибер… – Билли вдруг осадила себя, уставившись в экран. – Стоп, что?! Джастин лайкнул наше выступление? О боже, боже! Джастин Бибер! Ли, ты понимаешь?! Джастин!

– Билли… – мягко улыбнулась Лия, глядя на то, как её девушка чуть ли не подпрыгивает на стуле от радости.

– Да, прости.

– Билли отложила телефон, взяла Лию за руки и глубоко вздохнула. – Просто, Ли, если бы ты правда ничего не могла, никто бы этого не писал. Они слышали тебя – настоящую. И ты им понравилась.

– Знаешь, Билли, – Лия опустила взгляд на их переплетённые пальцы, – я боялась, что они… они найдут мои какие-то данные, увидят, узнают, кто я и откуда на самом деле. Узнают, кто мой отец, узнают, что…

– Ли. – Билли провела большим пальцем по её костяшкам – тот самый жест, который она повторяла сотни раз. – Ты можешь не переживать. Нигде в интернете нет твоих фотографий, потому что их никто туда не выкладывал. А всех работников – всех до единого – я заставила подписать соглашение о неразглашении. Ну, NDA.

Лия нахмурила брови, пытаясь вспомнить, где она слышала эту аббревиатуру. А потом её лицо просветлело:

– А, NDA! Ты бы сразу так и сказала. Одна из моих любимых песен, кстати.

Билли закрыла лицо руками, чтобы не расхохотаться в голос. Плечи её затряслись от беззвучного смеха.

– Так, ладно, – отсмеявшись, она вытерла глаза. – Я уже есть хочу. Показывай, что у нас тут на завтрак.

Лия поставила перед ней тарелку: панкейки, неидеальные, но от этого не менее прекрасные – политые кленовым сиропом, украшенные ягодами, которые она сама нарезала. Рядом Лия заботливо поставила чашку заваренного мятного чая – любимого чая Билли.

– Ну как? – спросила она, когда Билли откусила первый кусочек.

– Это лучшее, что я ела в своей жизни, солнце. – Билли отложила вилку, взяла Лию за руки и поцеловала пальцы.

– Ты всегда так говоришь.

– Сейчас серьёзно вкусно, правда, Ли. Ты умница.

Лия с подозрением посмотрела на неё – прищурилась, склонила голову набок.

– Ну, ладно. Я уже позавтракала, тогда пойду переоденусь.

Билли кивнула. И когда Лия вышла из комнаты, схватила кружку чая и выпила её почти залпом. Панкейки и правда получились не как из ресторана. Немного пересоленные, слегка подгоревшие, политые чуть ли не литром кленового сиропа – но она их доела. Всё, до последней крошки. Потому что это приготовила Лия, а она безумно старалась, и Билли это знала.

После обеда наконец-то привезли Шарка и Сэма. Билли отправила Лию вместе с Шарком в ближайший магазин за продуктами для ужина: пёс невероятно соскучился по Лие, да и Лия по нему. Сэма она пообещала обязательно потискать потом, как вернётся.

С Шарком они дошли до ближайшего маркета – того самого, куда сотню раз ездили вместе с Билли, так что пёс знал там каждый уголок. Он безошибочно находил нужные продукты: сворачивал в молочный отдел, когда Лия искала сыр, и тянул её к полкам с пастой, когда она забывала, в каком ряду они находятся. Лия почти перестала бояться гулять одна – тем более что рядом шёл Шарк, мощный, спокойный, с синими глазами. Лия пообещала ему, что как только заработает свои первые деньги, купит ему самый большой пакет корма. Пёс махнул хвостом, довольно гавкнул и, кажется, запомнил.

Они вернулись через полчаса. Лия тихо зашла с пакетами в дом. Отпустила Шарка – тот тут же удрал на задний двор проверять, не покусился ли кто на его территорию.

– Билли?

Лия прошла в гостиную и замерла. На диване лежала Билли. На груди у неё, свернувшись клубочком, спал Сэм – белый, с чёрными кончиками ушей, он размеренно дышал, кончики усов подрагивали во сне. Билли тоже спала: одна рука покоилась на коте, вторая свесилась с дивана. Лицо было расслабленным, губы чуть приоткрыты, и в этом сне она казалась совсем юной – не мировой звездой, а просто девушкой, которая устала и уснула в обнимку с котом.

Лия улыбнулась. Отнесла пакеты на кухню, разложила продукты, решила им не мешать – хотя так хотелось бросить всё и забраться под бок к Билли, прижаться к ней, закрыть глаза и уснуть. Любимая девушка, кот… что ещё нужно для счастья?

На заднем дворе гавкнул Шарк.

Ах да. И собака.

Лия решила, чтобы ненароком громким звуком не разбудить обоих, выйти на задний двор к Шарку. Тот радостно завилял хвостом, подбежал, уткнулся мокрым носом в её ладонь. Она наклонилась и стала чесать его за ухом – место, которое он обожал больше всего. Шарк настолько сильно вилял хвостом, что, казалось, сейчас взлетит от радости. А потом он выпутался из её рук, убежал куда-то за дом и выбежал оттуда с палкой – длинной, обгрызенной, явно найденной где-то под забором. Подбежал и положил её к ногам Лии.

– Играть? – спросила она.

Шарк вильнул хвостом – коротко, энергично.

Лия бросила палку, постаралась как можно дальше. Та приземлилась прямо у забора. Шарк сорвался с места и довольный помчался за ней, схватил, притащил обратно и положил к ногам Лии. Она подняла её – палка была немного в слюнях. Практически вся.

– Шарк… – сквозь зубы с улыбкой процедила Лия. – Придётся тщательно вымыть руки.

Пёс обиженно гавкнул. Он не видел ничего критичного в своих слюнях. У людей почти такие же. Чего она брезгует?

Через час они вернулись домой. В гостиной на диване сидела Билли – уже не спала. Сэма рядом не было, видимо, перебрался на подоконник. Билли сидела, поджав под себя ногу, и смотрела в стену остекленевшим взглядом.

– Билли? Что случилось? – спросила Лия, проходя в комнату.

Билли обернулась. Она сидела, вцепившись в волосы обеими руками, и на её лице было то самое выражение, которое Лия уже научилась распознавать: тревога, паника, попытка удержать контроль.

– М?.. Лия… – Билли выдохнула, опуская руки. – Тут такое дело… У меня совсем вылетело из головы. Где-то полгода назад, может, больше, не помню, меня номинировали на одну премию. У меня семь номинаций.

– Это же хорошо, – сказала Лия, присаживаясь рядом. – Или нет?

– Это прекрасно, но я совсем забыла, что премия уже на этой неделе, в воскресенье. – Билли говорила быстро, слова сыпались одно на другое. – А интервью выходит в понедельник – то, которое мы записывали в Токио. Я была к этому не готова. Не так быстро.

– Но… ты же можешь отменить? Попросить перенести?

– Лия, солнышко… – Билли грустно улыбнулась. – Я тоже не всемогущая. Это известный журнал, я не могу на это повлиять. Разве только пробраться в главный офис и выкрасть флешки с материалом. Мне обещали только через несколько месяцев. Я думала, что тогда смогу подготовиться сама, подготовить тебя ко всем этим интервью, камерам, журналистам. А тут…

Её руки бессильно упали на колени. Лия придвинулась ближе и обняла её, прижалась щекой к виску. Билли положила голову ей на плечо и закрыла глаза.

– Я думала, что интервью выйдет намного позже, чтобы не сообщать всё так в лоб. А чтобы о нас они сами узнали постепенно: где-нибудь папарацци нас бы сфотографировали, информация бы просочилась, а потом – аккуратно, плавно – и на интервью всё подтверждается. Я подтверждаю сама в конце концов. А теперь – всё сразу. Я не готова морально… А ты-то? Куда я тебя впутываю? – Билли подняла голову и посмотрела на Лию.

– Может, сообщить им раньше? Ну или специально появиться в каком-то оживлённом месте? Или глупости, да?

Билли сжала зубы, откинувшись на спинку дивана. Долго молчала, глядя в потолок, а потом вдруг тихо сказала:

– Слушай, Ли… ты же уже со мной выступала? Мне на премию можно пригласить плюс одного человека. Пойдём?

– Я? Билли, ты с ума сошла? – Лия отстранилась и уставилась на неё во все глаза. – Точно нет. Я посмотрю дома, в интернете трансляцию, буду болеть за тебя.

Билли смотрела на неё – на её испуганные глаза – и на секунду замешкалась.

Она не была слепой. Она прекрасно понимала, что тащит Лию в пекло. Что эти вспышки, эти заголовки, эти миллионы глаз – всё это обрушится на девочку, которая ещё полгода назад боялась выйти из комнаты. Что это безумие. Что хороший опекун, хороший партнёр сказал бы: «Оставайся дома. Я справлюсь сама».

Но она уже пробовала быть «хорошим опекуном». Она уже прятала Лию за спиной, за дверями гримёрок, за размытыми задними планами. И что? Мир всё равно узнает. Через неделю, через месяц – узнает. И тогда Лия будет одна перед камерами, без неё, без поддержки. А здесь и сейчас она могла взять её за руку и сказать: мы вместе. Не прячемся. Не оправдываемся. Просто стоим вдвоём.

Это был не самый безопасный выбор. Но это был её выбор. И она его сделала.

– Если устраивать что-то, то по-крупному. Заявимся вместе на Грэмми. Давай?

– Билли, может, тебе всё-таки стоит попросить перенести интервью? Ты там наговорила… ну, мне кажется, лишнего. Я понимаю, что ты очень сильно влюблена и хочешь поделиться со всеми, но, может, ещё рано?

– Ли?.. – Билли посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом, и в этом взгляде читалось не упрямство – что-то другое. Надежда. Просьба. «Пожалуйста, будь со мной».

В воскресенье утром Лия сидела в кресле гримёра. Рядом – Билли. Вокруг них бегало по меньшей мере восемь визажистов: один отвечал за причёску, другой – за макияж, третий – ещё за что-то. Лия не знала. Она до сих пор не понимала, как согласилась на это. Билли попросила – а как она могла отказать? Её не то чтобы впечатлила идея появляться на такую аудиторию, зная, что эту трансляцию увидят миллионы людей. А с утра, пока они ехали сюда, Билли объявила, что на красную дорожку они выйдут вместе. Лия подумала, что Билли либо шутит, либо ударилась головой. На всякий случай попробовала у неё температуру и спросила, не заболела ли она.

Лия ещё могла понять, если бы она просто посидела в зале, слилась с толпой, не попадала лишний раз в объективы камер – хотя там было тяжело не попасть, – и тихонько поддерживала Билли. Но красная дорожка? Какая, к чёрту, дорожка может быть у неё? Это было безумие, что-то нереальное, сон. Лия до последнего умоляла Билли не выходить с ней: зачем им этот лишний шум, лишние фотографии, лишние заголовки, которые появятся за считанные часы после их выхода?

На что Билли парировала: «Вон, Финнеас постоянно со своей девушкой выходит, да и сотни других артистов. Почему я не могу?»

«Билли, где те артисты и где я?» – спрашивала Лия.

На что Билли пожимала плечами: «Вы все будете сидеть рядом со мной в зале».

Лие хотелось рыдать от бессилия. Она заранее была уверена, что ничем хорошим это не обернётся.

Через пару часов приехал Финнеас со своей девушкой Клаудией, которая оказалась на редкость прекрасным человеком. Она была спокойной, тёплой, улыбчивой – и, глядя на неё, Лия почему-то чувствовала себя увереннее. Пока Лия и Клаудия знакомились, Билли объявила брату, что выйдет на дорожку вместе с Лией.

Финнеаса чуть не скрутило в три погибели. Он разогнулся, провёл рукой по волосам и выдал – тихо, но с той самой интонацией, которая появлялась у него каждый раз, когда сестра делала что-то, чего он не мог понять:

– Билли, ну зачем? Зачем? Ты понимаешь, что это сейчас будет? Ну рано ещё, правда рано. Ты же понимаешь, что её затравят люди в интернете? Ты же знаешь, что как только вы выйдете, тут же в жёлтой прессе напечатают несколько сотен заголовков. И это только в первые минуты. А что будет завтра? А через неделю? Через месяц?

– Через месяц все забудут.

– Билли, ты понимаешь, что ты достигла такого уровня, что любую твою подобную выходку будут вспоминать через десять лет? Что ты в эту ночь дебютировала на красной дорожке с девушкой!

– Это плохо?

– Это не плохо, Билли. Просто…

– Просто что?

– Я переживаю за неё, Билли. Ты только спасла её – и тут же тянешь обратно. Давай она посидит с родителями в зале. Чем меньше внимания, тем лучше. А потом через час вы снова увидитесь после нашего выступления. С ней ничего не случится, если ты так сильно переживаешь. Зачем ты её тянешь туда?

– Если бы я была в ней не уверена, то оставила бы в зале. А так…

– Билли, здесь дело вообще не в том, уверена ты в ней или нет.

– А в чём тогда?

Финнеас выдохнул, поняв, что ситуация здесь бесполезная, и вышел из гримёрки, хлопнув дверью.

К счастью, весь этот разговор Лия не слышала: ещё в самом начале Клаудия отвела её попить кофе. Они разговорились, и Лие безумно понравилась девушка. Спокойная, рассудительная, с отличным чувством юмора. Клаудия рассказывала о своём бренде косметики, о том, как продюсировала клип для Финнеаса, о Пиче – их собаке, о том, как они отмечали Рождество в Чикаго. Лия слушала, пила кофе и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает.

И тут они обернулись и увидели злого Финнеаса, выходящего из гримёрки.

– Финн, что случилось? Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Клаудия.

Финнеас, тяжело дыша, подошёл, поцеловал Клаудию в щеку и буркнул:

– Билли просто очень тяжёлый человек. Не спрашивайте. – Он махнул рукой. – Ли, тебя там, кстати, зовут, причёску делать, что ли.

Лия не знала, что с ней делает Билли, – но, стоя перед зеркалом, когда на ней застёгивали платье, а из-за макияжа и причёски её было не узнать, она поняла: точно что-то волшебное. Ни разу за свои семнадцать лет, не считая раннего детства – да и то она не была уверена, – она не носила платьев. И туфли. Без каблуков, «чтобы ноги не устали и ты их не натёрла», – сказала Билли.

Платье было простым, чёрным, длинным, но с открытыми плечами. Билли и до этого словно заранее знала, подготавливала Лию: покупала ей майки и топы, чтобы она училась любить своё тело, не стесняться его. Но на всякий случай Лия попросила пиджак сверху – и Билли, конечно, его достала.

Сама Билли была в костюме с какой-то забавной шапочкой, в которой она была похожа на морячка. Когда они все вместе встретились с Клаудией и Финнеасом, все четверо выглядели очаровательно. Клаудия и Лия в своих платьях – невероятно женственно и элегантно. Финнеас в классическом костюме – статно, как настоящий мужчина. А Билли в костюме с шапочкой… ну, просто очень мило. Она была безумно красива – Лия не могла оторвать от неё взгляда, – но всё равно иногда внешний вид Билли вызывал у неё улыбку.

А потом началась суета: много людей, операторов, камер, ассистентов. Лия даже не поняла, в какой именно момент Билли взяла её за руку.

– Милая, сейчас будет красная дорожка. Не переживай, я буду рядом, с тобой. Нас будут фотографировать. Возможно, я потом отойду, а тебя будут фотографировать отдельно. Ты просто улыбайся. И будь собой. Ты невероятно красива в своей естественности, Ли.

Лия не смогла ей ничего ответить – только кивнула. А потом… выход. Она даже не помнила, как они шли и куда. Только рука Билли – Лия чувствовала, как сильно та её сжимает. Как они шли по коридору, а потом яркий свет софитов, та самая знаменитая красная дорожка и много, очень много людей с камерами. И вспышки, вспышки, много вспышек – как только они ступили на дорожку. Они были огорожены стойками с канатом, но, казалось, те могли и не спасти, если журналисты будут слишком назойливыми.

Вспышки. Гул. Крики фотографов: «Билли, сюда!», «Билли, улыбнитесь!», «Кто ваша спутница?». Лия сначала зажмурилась, но потом почувствовала ладонь Билли на талии – тёплую, уверенную – и открыла глаза. Выпрямилась. Лия никогда не позировала, никогда не была моделью, не фотографировалась. Билли наклонилась и прошептала ей на ухо:

– Не переживай, солнышко. Расслабься. Я здесь.

И Лия расслабилась. Позволила себе быть собой. Она много раз видела выходы Билли на дорожки – ещё там, в Гэри, на стареньком телефоне. Видела, как та позирует легко, непринуждённо. И теперь она позволила себе отдаться этому моменту – стояла, улыбалась, даже пару раз посмотрела прямо в камеру. А потом Билли отошла в сторону – подписать что-то, её позвали, – и Лия осталась одна. В первые секунды она хотела убежать за Билли, заплакать, прижаться к ней. Но осталась стоять с небывалой для себя самой уверенностью. Держала лицо. А потом подошли следующие знаменитости, и Лия пошла за Билли, которая уже ждала её.

– Моя девочка, ты была великолепна, боже, Ли. – Билли наклонилась и поцеловала её. – Знаешь, я думала, что счастье можно выиграть в лотерею. Миллионы, золотые горы. А сейчас понимаю: счастье – это когда ты просыпаешься, обнимаешь свою девушку и понимаешь, что больше тебе ничего не нужно.

Лия поднялась на носочки и тоже поцеловала её:

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю, чудо. Пойдём, я проведу тебя в зал. Там мои родители будут сидеть, а мы с Финнеасом придём потом – у нас ещё выступление, «Birds of a Feather» будем исполнять.

Они встретились с родителями Билли, которые не могли налюбоваться Лией. За столиком сидела Клаудия, а за соседним расположились Мэгги и Патрик. Лия подсела к Клаудии.

– Ну как ты, милая?

– Страшно. Очень, – призналась Лия. – Здесь столько людей.

– Дорогая, не бойся. Я помню наше с Финнеасом первое «Грэмми». Тогда за него жутко переживала – больше, чем за себя. Они тогда победили во всех номинациях. И знаешь, я тогда смотрела только на него и на Билли. Меня больше не интересовал никто.

В этот момент Лия поняла, насколько люди могут любить друг друга. Клаудия протянула ладонь и накрыла руку Лии.

– Смотри только на Билли. Они выступают почти первыми, поэтому скоро придут. Будете вместе.

И действительно: после объявления ведущих на сцене вскоре появилась Билли. Она уже переоделась и сейчас была в оранжевой футболке и синей кепке. Рядом – Финнеас с гитарой. Они начали петь.

Лия видела, как Билли взглядом ищет их в зале.

– Клаудия? – тихо обратилась она.

– Да, дорогая?

– А можно… ну, встать с места?

– Ты хочешь поддержать их? – с улыбкой спросила Клаудия и тут же поднялась первая. Лия сразу всё поняла и встала следом.

И тут Билли, кажется, нашла их. Лия видела, как она улыбнулась – прямо посреди песни, не в силах сдержаться. Как, увидев Лию, запнулась на половине строчки:

– And I don't know what I'm cryin' for, I don't think… I could love you more. It might not be long, but baby, I don't wanna say goodbye!

А потом Лия увидела, как за ними встал весь зал. Все подпевали:

– Birds of a feather, we should stick together, I know
– I said I'd never think I wasn't better alone
– Can't change the weather, might not be forever
– But if it's forever, it's even better!

Билли пела последние строчки, глядя через весь зал прямо на Лию. И Лия чувствовала этот взгляд – всей кожей, всем сердцем:

– I knew you in another life, you had that same look in your eyes. I love you, don't act so surprised…

Они с Финнеасом поклонились. Лия стояла, улыбаясь, и почувствовала, как Клаудия обняла её за плечи. Лия обернулась – глаза блестели.

– Милая, ну чего ты? – Клаудия крепко прижала её к себе. И Лия обняла её в ответ. Начались другие выступления, а к ним наконец-то подошли Билли с Финнеасом.

– Что случилось? – спросила Билли, глядя на девушек.

Клаудия пожала плечами:

– Я думаю, она просто очень счастлива. И любит тебя. Очень сильно.

– Малышка, я здесь.

Лия обернулась, увидела Билли и тут же бросилась к ней на шею. Билли крепко обняла её за талию, целуя в макушку, в щёки – мокрые от слёз.

– Ну ты чего? Ты чего, моя девочка?

Лия покачала головой и уткнулась ей в плечо. Билли стала гладить её по спине. Пока остальные в зале танцевали и подпевали, Билли сидела, улыбаясь, целуя Лию в макушку, которая привалилась к ней и вцепилась в её футболку.

А потом стали объявлять номинации. Билли была номинирована в семи. Они с Финнеасом сидели с невозмутимым видом, но Лия видела, как они переживают. Альбом, в который они вложили всё. Они всегда работали с душой, но в этот раз – особенно.

Первая номинация. Вторая. Называли имена каких-то других исполнителей – половину из них Лия слышала впервые. Она смотрела на Билли. Та качала головой и шептала: «Ничего, это была не особо важная. Следующая наша, чувствую». Но номинаций оставалось всё меньше, а имя Билли так и не объявляли. Лия видела, как меняется её лицо. Как она сжимает челюсти.

Осталась предпоследняя. Снова не она. Последняя. Лия видела, как у Билли дрожат руки.

И тут…

– Номинация «Лучший альбом года»… – Ведущая вскрыла конверт. – Получает… Карбон… Ох… Ковб…

Дальше Лия не слышала. Билли проиграла. Все семь. Все до одной.

Лия чувствовала, как рядом дрогнули плечи Билли. Она повернула голову и увидела, что Билли плачет. Слёзы текли по щекам, она хлопала, но уже не пыталась улыбаться. Лия сидела, чувствуя, как в груди всё оборвалось.

– Ли, солнце? Ты чего расстроилась?

Билли. Билли, которая только что проиграла всё, спрашивала, почему расстроилась Лия. Лия обернулась к ней – и увидела, как Билли улыбается. Старается улыбаться.

– Всё хорошо, Ли. – Билли притянула её к себе, крепко обнимая.

– Но ты ведь… ты ведь проиграла.

Билли усмехнулась Лии в волосы:

– Ли, я проиграла какие-то безделушки, которые пылились бы на полке.

– Билли, это не просто безделушки, многие люди мечтают получить такие награды! – возразила Лия, отстраняясь и глядя Билли в лицо.

– Солнышко, я получила намного больше, чем «Грэмми».

– Что? – с непониманием спросила Лия.

– Тебя. – С улыбкой ответила Билли и поцеловала её.

Церемония награждения постепенно подошла к концу. Билли пошла разговаривать с другими артистами и, конечно, потянула за собой Лию. Какая-то милая блондинка с голубыми глазами, которая тоже выступала сегодня вечером, увидела Лию и закричала:

– Это же ты! Я видела, как вы переглядывались весь вечер! Вы такие милые!

– И она притянула к себе Лию и Билли одновременно, крепко обняв. – Билли, ты как? Останешься на афтепати? Мы с девочками хотели…

Билли покачала головой:

– Спасибо, Бри, но я ужасно устала. Мы поедем домой. Да и Лия уже тоже сонная. Да, малышка?

Лия, прилипшая к Билли, кивнула.

Вернувшись с церемонии, где ослепительные вспышки съедали лица, а гул голосов стоял плотной стеной, тишина их гостиной показалась не просто отсутствием шума. Она была физическим облегчением. Как снятие тугого, невыносимо красивого корсета. Лия, ещё вся в тактильном шоке от прикосновений чужих взглядов, долго стояла посреди комнаты, будто не узнавая её.

Ковёр под ногами был таким мягким, что, казалось, в нём можно утонуть. Лия и утонула – почти, как только пришла в себя. Адреналин, гул толпы, ослепляющие вспышки – всё это смылось с неё, как грязь, оставив только ватную, оглушающую усталость. Она скинула невероятно неудобные, но красивые туфли (подарок Билли, конечно), прежде чем её ноги сами понесли к дивану. Она рухнула на него лицом вниз – сдавленное «уфф» застряло в обивке.

Билли прошла следом медленнее, с достоинством, но в её движениях тоже читалась измотанность. Она сбросила на столик крошечную сумочку, казавшуюся игрушечной в её руке, и упала на диван рядом, так что пружины жалобно скрипнули. Пахло её дорогими духами, пылью со светящейся дорожки и далёким, чужим потом толпы.

Лия уткнулась лицом в колени Билли. Не для ласки – чтобы спрятаться. Чтобы стереть с кожи память о тысячах глаз.

Билли не сказала ничего. Просто провела ладонью по её спине, чувствуя, как под тонкой тканью платья дрожат мышцы. Минуту они просто лежали в тишине, слушая, как в ушах стихает последний гул.

– Ну что, – наконец выдохнула Билли, и голос её был хриплым от долгого молчания и фальшивых улыбок. – Мы это пережили.

Лия что-то неразборчиво пробормотала. Что-то вроде «никогда больше». Билли усмехнулась – коротко, беззвучно – и провела ладонью по её спине, ощущая под тонкой тканью каждый позвонок.

– Посмотрим, не сожрали ли нас окончательно в сети, – Билли потянулась и взяла с журнального столика планшет. Экран ожил, осветив её усталое лицо холодным синим светом.

Лия, не открывая глаз, пошевелилась и подползла ближе, уткнувшись лбом в её бедро. Билли автоматически опустила свободную руку ей на голову – пальцы утонули в тёмных волосах, которые пахли теперь не её шампунем, а лаком и какими-то духами.

– Так-с, что тут у нас… – пробормотала Билли, скользя пальцем по экрану. Она открыла новостную ленту и фыркнула. – «Билли и её новая тайная избранница очаровали красную дорожку. Фото», – прочла она вслух голосом диктора дешёвого ток-шоу. – Очаровали, чёрт возьми. Я там чуть не споткнулась о свою же штанину, а Лия смотрела в землю, как приговорённая. Очень очаровательно.

Она говорила легко, почти небрежно. Это была её территория, её война с папарацци и журналистами, которую она вела годами.

Лия под её рукой понемногу расслаблялась, убаюканная монотонным голосом и тёплыми поглаживаниями.

Билли прокрутила ниже.

– «Билли Айлиш впервые вышла в свет с загадочной девушкой. Кто она?» Загадочная. Да мы просто два уставших человека, которые хотят спать.

Лия тихо хмыкнула, носом уткнувшись в её штанину. Билли продолжила, и её голос стал суше, язвительнее – это была её привычная броня, щит из сарказма против всего мира.

– «Стильный дуэт: как Билли и её спутница покорили „Грэмми“…» Покорили, ага. Меня там чуть не стошнило от волнения в туалете. – Она скользнула пальцем ещё раз. И замолчала.

Тишина стала другой. Не усталой – натянутой. Не уютной.

– Билли? – тихо спросила Лия, почувствовав, как замерли пальцы в её волосах.

– Ничего, – слишком быстро ответила Билли. Но её голос потерял всю язвительность. Он стал плоским. Осторожным. – Просто ещё один идиотский заголовок.

– Какой? – Лия приподнялась на локте, пытаясь разглядеть экран.

Билли слегка отвернула планшет, но было поздно. Или она поняла, что скрывать бессмысленно. Она вздохнула – долго, устало – и прочла. Тихо. Чётко. Будто проверяла, реальны ли слова.

– «Билли Айлиш совращает малолетних».

В комнате стало холодно, словно кто-то открыл окно в зимнюю ночь. Лия замерла – её дыхание остановилось.

– О боже, – беззвучно выдохнула Билли, не ей, себе. Она нажала на заголовок. Статья загрузилась. Она начала читать, и её голос, монотонный и лишённый всяких эмоций, заполнил звенящую тишину.

– «Двадцатитрёхлетняя Билли Айлиш появилась на премии… ага… в сопровождении неизвестной ранее особы…» – она проглатывала слова, её взгляд бежал по строчкам, становясь всё жёстче. – «По некоторым сведениям, её спутницей стала некая Лия Грейвс… Родом из неблагополучной семьи, Гэри, Индиана…» – Билли медленно, с выражением глубочайшего презрения покачала головой. – «Угу… По данным СМИ, девушке нет восемнадцати…»

Она замолчала. Её пальцы так сильно сжали край планшета, что костяшки побелели. Она читала дальше про себя, и с каждым прочитанным словом её лицо становилось каменным. Потом снова заговорила, и в её голосе впервые зазвучало что-то, от чего по спине Лии побежали мурашки. Не ярость. Ледяная, беспомощная горечь.

– «…Теперь в Голливуд можно попасть только через постель? Стало известно, что Билли Айлиш и её новая пассия… записали совместный трек».

Слово «пассия» она выплюнула. А «через постель»… от этих слов в воздухе что-то сломалось.

Всё их тихое, выстраданное за эти месяцы – их боль, их терапия, их шаг к доверию – всё это было вывернуто наизнанку, облито грязью и выставлено на всеобщее обозрение как дешёвая похабная сплетня для желтушного сайта.

Билли больше не комментировала. Она просто выключила планшет. Резким движением положила его обратно на стол. Звук был негромким, но в тишине он прозвучал как приговор.

Она повернулась к Лии. Та сидела, поджав ноги, и смотрела на неё огромными, тёмными глазами. В них не было страха. Было что-то худшее – понимание. И тихий, немой вопрос: «Это из-за меня?»

Билли не стала ничего говорить. Не стала уверять, что это ерунда, что это пройдёт. Слова были бы ложью, и они обе это знали.

Вместо этого Билли просто наклонилась, подхватила Лию под колени и спину – легко, но невероятно твёрдо – и подняла её на руки. Лия, застигнутая врасплох, инстинктивно обвила её шею, прижалась. Она была лёгкой, как птенец.

Билли понесла её по тёмному коридору. Нежно. Медленно. Но в этой нежности была стальная решимость. Решимость оградить. Спрятать. Вынести с поля боя, на которое она сама, по своему наивному желанию «признать», её и вывела.

Она вошла в спальню, уложила Лию на застеленную кровать. Потом села на край, всё ещё в своём блестящем, нелепом костюме для красной дорожки, и провела ладонью по её щеке. Лия поддалась лицом к её прикосновению. Билли наклонилась и поцеловала её. Лия видела – видела, – как она сама держится из последних сил, чтобы не сломаться.

– Иди в душ, Ли. Иди. Надо умыться, смыть весь этот лак и пот. Иди, моя хорошая.

Лия поняла, что лучше послушать Билли. Поднялась. Зашла в ванную. Посмотрела в зеркало – и увидела там совсем другую девушку. Не Лию Грейвс. Другую. С макияжем и причёской. Она быстро собрала волосы, смыла всё с лица – и сразу получилось нормально вдохнуть. Попыталась расстегнуть платье, но не получалось: плечо, которое она когда-то травмировала, не давало возможности так вывернуть руку.

Она открыла дверь и увидела, что Билли, уже переодетая, сидит на кровати с планшетом, читая бесконечные статьи о них. Лия аккуратно подошла ближе. Увидела фотографии с красной дорожки, с церемонии, фотографии их поцелуя. И рядом заголовки – один грязнее другого. Каждый всё более пошлый, всё более ужасный.

Она тихо позвала:

– Эй… можешь помочь, пожалуйста, Билли? Замок тут…

Билли повернулась – глаза у неё были красные.

– А?.. Да, конечно, иди сюда. – Она поднялась с кровати, подошла к Лие. Лия развернулась к ней спиной, Билли потянула замочек вниз, открывая спину. Лия почувствовала холодный воздух, который коснулся кожи, и поёжилась.

– Спасибо…

Но тут Билли притянула её к себе и поцеловала. Не так, как они целовались до этого. Поцелуй был глубже. Лия даже сначала не поняла ничего – просто почувствовала прикосновение Билли, её губ. Языка. Лия замерла, не зная, что делать. Позволила Билли вести. Она ей доверяла. Всегда. Билли не сделает больно.

Лия почувствовала, как её платье скользнуло с плеч, падая на пол. Оторвалась всего на секунду, чтобы посмотреть на себя: она осталась в одном нижнем белье.

– Билли… – выдохнула она.

Билли ничего не ответила, лишь ближе прижала её к себе, целуя вновь. Глубоко, но не страстно. Так, будто пытаясь удержаться за Лию, чтобы не сломаться. И Лия, не зная почему, ответила ей.

Воздух в комнате перестал быть просто воздухом. Он загустел, стал вязким, как сироп. Каждый вдох Лии был мелким, отрывистым – не хватало кислорода, будто она уже тонула. Она лежала на спине, и простыня под ней казалась шершавой наждачной бумагой, каждый мускул был пригвождён к матрасу невидимыми гвоздями страха.

Она не видела комнаты. Она видела внутреннюю сторону своих век – сетку капилляров на кроваво-красном фоне. Слышала не тиканье часов, а гул собственной крови в ушах – низкий, угрожающий гул, как перед потерей сознания.

Рядом лежала Билли. Не шевелилась. Дышала так тихо, что казалось, не дышала вовсе. Лия чувствовала её присутствие кожей – как тёплое, живое излучение. Это не было утешением. Это было испытанием.

Довериться. Или умереть. Сейчас.

Она повернула голову. Шея хрустнула, как несмазанная дверная петля. Билли смотрела на неё. Не «смотрела» – вбирала в себя. Её голубые глаза в полумраке были как два глубоких колодца – в них можно было разглядеть всё, включая собственное, искажённое ужасом отражение.

«Я здесь. Я поймаю».

Лия открыла рот. Горло было настолько сухим, что первый звук не вышел – только хриплый выдох.

– Билли?

Билли не ответила ни слова. Она лишь чуть кивнула, едва заметно. Разрешая. Приглашая.

Лия подняла руку. Пальцы, холодные и чуть влажные от пота, задрожали в воздухе, как у марионетки со спутанными нитями. Они нашли шов на футболке Билли – грубый, прочный шов. Она провела по нему подушечкой указательного пальца, чувствуя каждую неровность нитки. Граница между «тогда» и «сейчас» проходила вот здесь.

– Всё хорошо? – голос Билли прозвучал приглушённо.

Лия не смогла ответить. Она лишь кивнула, отведя взгляд в стену. Её руки лежали вдоль тела ладонями вверх – древний, инстинктивный жест капитуляции.

Билли поняла. Она двинулась. Не резко. Плавно, беззвучно, с грацией, от которой сжималось сердце. Она опустилась на колени между её ног, не касаясь их. Просто заняла пространство. Её тень упала на тело Лии, и та инстинктивно вздрогнула.

Билли нависла над Лией, стараясь не давить весом, и начала целовать её. Но не в губы. Она целовала уголок её губ, шрамик на скуле, висок, закрытые, дрожащие веки. Каждое прикосновение было вопросом, каждое – разрешением.

Лия всхлипнула. Не от страха, а от непереносимой нежности, которая жгла сильнее любой боли.

Билли медленно повела рукой ниже, к краю её футболки. С того первого поцелуя этой ночи прошло больше часа.

Они несколько раз начинали – и останавливались. Продолжали – и снова останавливались. Начинали заново. Это не было похоже на страсть – скорее на осторожное, мучительное привыкание. Как заходить в ледяную воду: шаг, остановка, ещё шаг.

Билли никуда не торопилась. Каждый раз, когда Лия замирала, она отстранялась. Ждала. Гладила по волосам. Шептала что-то успокаивающее – даже не слова, а просто звуки, тёплые и низкие.

А потом Лия начала замерзать. Ночь была не холодной, но без движения, без одежды, на одной тонкой простыне её тело начало дрожать – сначала едва заметно, потом всё сильнее.

Билли заметила сразу. Потянулась к шкафу, достала свою старую футболку.

– Держи, – сказала она, протягивая её Лие.

Та взяла, прижала к груди, но не надела – просто держала, как плюшевую игрушку.

– Дай мне пару минут, – попросила Лия.

Билли кивнула. Ждала.

Прошла минута. Другая. Лия сидела на краю кровати, прижимая футболку к себе, и смотрела в стену. Потом медленно, неуклюже натянула футболку через голову. Та была ей велика на три размера.

Билли смотрела на неё – в своей футболке, с растрёпанными волосами, с ещё не до конца стёршимся макияжем, – и не могла отвести взгляд. Что-то в этом было такое... домашнее. Родное. Как будто они уже сто лет просыпались вместе.

– Можно? – хриплым шёпотом спросила Билли.

Лия лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Билли аккуратно, с нежностью реставратора, снимающего пыль с бесценной картины, сняла с неё футболку. Движение было мучительно медленным. Каждый сантиметр оголённой кожи был победой и предательством одновременно. Когда ткань скользнула по рёбрам, Лия зажмурилась. Мир на секунду погрузился в благословенную темноту. Потом – свет, и холод воздуха, и ослепительное, постыдное чувство наготы.

Билли села перед ней и… просто смотрела. Не с голодом, не с вожделением, а с тем благоговением, с каким смотрят на чудо.

Лия лежала без ничего. Воздух касался её кожи в тысячах точек, о которых она забыла. Соски, напряжённые от холода и страха. Рёбра, выпирающие под тонкой, почти прозрачной кожей. Шрам на ключице – белый и неумолимый. Она чувствовала себя не обнажённой. Она чувствовала себя вскрытой. Как будто с неё сняли не одежду, а последний, жалкий слой защиты.

«Сейчас. Сейчас она увидит. Увидит ужасный, бугристый шрам на ключице. Рубцы на бёдрах. Огромную, отвратительную отметину на животе от пряжки ремня. И… отвернётся».

Но Билли не отвернулась. На её лице не было ни капли брезгливости – только та самая бесконечная нежность. Она улыбнулась, и её губы шевельнулись, беззвучно бормоча себе под нос какую-то детскую чушь. Потом она проговорила вслух:

– У тебя родинки… как маленькое созвездие. Вот тут – Большая Медведица. А тут – Кассиопея.

Она повела пальцами по её коже – по плечам, предплечьям, тщательно, с хирургической точностью обходя слишком чувствительные, зажатые участки. И тут её пальцы коснулись живота.

Лия вся напряглась, как струна, и резко отвернулась, уткнувшись лицом в подушку. Всё. Увидела. Конец.

Но Билли не отстранилась. Её голос прозвучал тихо, но с невероятной, стальной мягкостью:

– Ли, посмотри на меня.

Та лишь сильнее вжалась в подушку, боясь увидеть в её глазах то самое – отвращение, холод, брезгливость. Отражение своего отца.

– Ли, – повторила Билли, и в её голосе не было приказа. Была просьба. – Посмотри на меня.

И Лия, преодолевая спазм в горле, повернула голову. Её взгляд утонул в бездонных, тёмных глазах Билли. Та смотрела на неё так, словно видела не шрамы, а душу. Она поцеловала её в лоб, а потом наклонилась и прошептала на ухо горячим, влажным шёпотом, от которого по спине побежали мурашки:

– Солнышко, сейчас… Слушай меня. Я всё объясню.

И она начала говорить. Медленно, чётко, разбирая каждое своё последующее действие, как сложный, но прекрасный ритуал. Она лишала неизвестности, разбирала страх по косточкам.

– А сейчас, – её голос был тише шелеста листьев за окном, – я положу руку тебе на живот.

И она положила. Тёплую, тяжёлую, живую ладонь прямо на тот самый шрам. Живот Лии напрягся до боли, стал каменным. Но Билли не двигалась. Она просто ждала, дыша ровно и глубоко, позволяя ей привыкнуть, впустить это прикосновение. Хотя её саму разрывало изнутри от накатившей волны гормонов, желания и любви, она подавляла в себе каждый инстинкт, каждый импульс – лишь бы не спугнуть.

Прошли минуты. Может, час. Лия не знала. Время потеряло смысл.

И тогда Билли повела рукой ниже. Она положила свою ладонь на самое сокровенное, уязвимое, спрятанное место Лии, и та дёрнулась, как от удара током. Её тело мгновенно отреагировало – спина выгнулась, колени рванулись к животу, она свернулась в тугой, непроницаемый клубок. Защита. Даже от неё. Даже теперь.

Билли не отдёрнула руку. Она оставила её там, на бёдрах, тяжёлую и неподвижную. А большим пальцем начала водить. Медленно. Крошечными кругами. Как будто этим движением она стирала память с кожи.

– Солнышко… – выдохнула она. Слово вышло разбитым, хриплым.

Дрожь под её ладонью стала медленнее. Глубже. Но Лия всё ещё вздрагивала каждый раз, когда пальцы приближались к центру.

Тогда Билли, двигаясь как во сне, помогла ей приподняться. Придала ей положение полусидя, чтобы она не чувствовала себя распростёртой, чтобы могла видеть её лицо. Сама осталась между её ног, но теперь их взгляды были на одном уровне. Глаза в глаза. В этой кромешной тьме.

– Я буду считать, – сказала Билли. Её голос был низким, монотонным. – Постараюсь быстро. Хорошо?

Лия кивнула. Губы её были белыми, будто вся кровь ушла из тела. Она обхватила Билли за плечи, вцепившись в неё не для страсти, а для спасения. Чтобы не сорваться в пропасть. Ногти впились в ткань майки.

Билли наклонилась. Прикоснулась губами к её лбу. Сухой, быстрый, почти несуществующий поцелуй.

– Раз…

Она не стала входить. Вместо этого большой палец скользнул ниже, к самому центру, и описал один-единственный, медленный, тягучий круг – по внешнему контуру, едва касаясь. Лия замерла. Её тело превратилось в сплошную сухожильную струну.

– Два…

Второй круг. Медленнее. Глубже – не внутрь, а в ощущение. Лия зажмурилась. Слёзы, горячие и тяжёлые, покатились по вискам и исчезли в волосах. Она задышала – часто-часто, поверхностно, как раненая птица.

– Три…

Не палец. Ладонь. Вся ладонь Билли легла на неё – не проникая, но накрывая полностью, отдавая всё своё тепло, всё своё намерение. И сделала одно-единственное, почти незаметное движение. Круг. Не внутри. Снаружи. Но охватывающий всё.

Этого оказалось достаточно.

Тихий, прерывистый стон вырвался из груди Лии, и следом хлынули слёзы. Не от боли. Не от страха. А от освобождения. От того, что её тело – её изувеченная, затравленная плоть – может отвечать не болью, а чем-то совершенно новым, ослепительным и пугающим.

В тот же миг её ногти, короткие и острые, с силой, о которой она и не подозревала, вонзились Билли в спину. Не царапины. Раны. Глубокие, кровавые – через ткань, в плоть. Это не было объятие. Это была агония на двоих.

И Билли… Билли не отпрянула. Не вскрикнула. Она просто одним плавным, всеобъемлющим движением закрыла её собой. Обхватила двумя руками, прижала к своей груди так сильно, будто хотела вдавить её внутрь своего тела, спрятать от мира, от боли, от неё самой. Она погрузила лицо в её мокрые, пропахшие страхом волосы у виска, и её собственное тело затряслось от беззвучных, яростных рыданий.

– Всё, – выдохнула она прямо в её кожу, голос сорванный, мокрый от слёз. – Всё, малышка. Всё. Кончилось. Ты сделала это. Ты пережила. Молодец. Моя девочка, моя храбрая, прекрасная девочка… Всё хорошо.

Лия не плакала. Она выла. Рыдания выворачивали её наизнанку, тело билось в мелкой, неконтролируемой дрожи.

– Шшш, – быстро-быстро шептала Билли, не отпуская, гладя её по волосам, по спине, по плечам. – Всё хорошо. Ты умница. Ты цела. Ты здесь. Со мной.

Она твердила это снова и снова, пока рыдания не стали тише, пока дрожь не сменилась глубокой, измученной икотой. Они лежали, сплетённые в один нелепый, липкий от пота, слёз и соплей узел. Но в этом узле не было стыда. Было только истощение. Общее. Выстраданное.

Первой отключилась Лия. Её сознание, перегруженное до предела, просто погасло, как перегоревшая лампочка. Она уснула с лицом, прижатым к шее Билли, с пальцами, всё ещё вцепившимися в её майку, с дыханием, которое наконец выровнялось и стало глубоким, детским.

Билли ещё долго лежала без движения. Слушала это дыхание. Чувствовала тяжесть этого хрупкого тела на себе. Боль от царапин на спине пульсировала в такт её собственному сердцу – живое, болезненное напоминание о доверии, которое было ей оказано. О долге, который теперь висел на ней тяжёлым, священным грузом.

Она наклонилась и губами, сухими и потрескавшимися, коснулась макушки Лии.

– Я так горжусь тобой, – прошептала она в тёмные волосы.

Это была благодарность за то, что её впустили в этот ад. За то, что позволили быть рядом в самый страшный момент.

И только тогда, чувствуя, как её собственная оболочка трещит по швам от усталости и пережитого, она позволила векам сомкнуться. Рука её всё так же медленно, автоматически гладила спящую Лию по волосам.

Она думала не о заголовках, не о репутации. Она думала о хрупком существе, которое только что уложила спать. О том, какие стены ей теперь придётся строить вокруг него. И о том, что самая страшная битва – не с папарацци и не с таблоидами. Она будет здесь, за этой дверью, когда Лия проснётся. И в её глазах снова будет этот вопрос: «Я – твой позор?»

Билли не знала, когда именно провалилась в сон. Только чувствовала, как рука Лии, даже во сне, тянется к ней. Как пальцы находят край её майки и сжимают – не сильно, но достаточно, чтобы сказать: «Не уходи». И она не ушла.

Утро пришло тихо. Без солнца – за окном моросил дождь. Серый, спокойный, уютный. Капли рисовали дорожки на стекле, и в этом мягком полумраке комната казалась островом – единственным местом во всём мире, где было безопасно. Билли открыла глаза первой. Лия всё ещё спала, свернувшись клубочком у неё под боком, и её лицо было спокойным – не таким, как вчера. Не напряжённым. Не испуганным. Просто лицом спящего человека, которому ничего не угрожает.

Билли лежала и смотрела на неё. На веснушки – те самые, которые она считала по вечерам. На шрамик на скуле. На ресницы, которые подрагивали во сне. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не страсть. Не желание. Просто покой. Просто благодарность за то, что эта девочка дышит рядом.

Через какое-то время Лия пошевелилась. Вздохнула. Медленно открыла глаза.

– Привет, – прошептала Билли.

Лия моргнула. Посмотрела на неё – и в её взгляде на секунду мелькнуло вчерашнее. Отголосок. Тень.

– Привет, – ответила она хрипло.

– Как ты?

Лия долго молчала. Потом сказала – тихо, но без дрожи:

– Я не знаю. Но, кажется… хорошо. Наверное.

Билли протянула руку и заправила прядь волос ей за ухо. Лия чуть улыбнулась – уголками губ.

– Ты не ушла.

– Я же обещала.

– Я знаю. Просто… спасибо.

Билли придвинулась ближе и поцеловала её в лоб. А потом Лия вдруг спросила – совсем тихо, почти шёпотом:

– А ты… ты не жалеешь? Ну… о вчерашнем?

Билли смотрела на неё долго – в эти голубые глаза, которые всё ещё боялись, всё ещё ждали удара. А потом сказала:

– Лия. Я не жалею ни о чём. Ни о вчерашнем. Ни о позавчерашнем. Ни о том дне, когда ты пришла пешком в Чикаго. Ни об одном дне с тех пор. Слышишь?

Лия кивнула и прижалась к ней, уткнувшись лицом в плечо.

За окном всё так же моросил дождь. Где-то внизу Шарк гремел миской – требовал завтрак. Сэм проснулся, прыгнул на кровать и устроился в ногах, мурлыкая как маленький моторчик. Мир за стенами дома всё ещё был полон заголовков, косых взглядов и чужого мнения. Но здесь – здесь было тихо.

– Я люблю тебя, – сказала Билли.

– Я знаю, – ответила Лия и добавила, чуть улыбнувшись: – Я тебя тоже.

Билли поцеловала её в макушку. В этом поцелуе не было ни страсти, ни желания. Только нежность – та самая, которая остаётся, когда всё остальное сгорает. Та, что не требует ответа. Та, что просто есть – как воздух, как дождь за окном, как сердце, которое бьётся.

Лия закрыла глаза и выдохнула – глубоко, спокойно.

Билли улыбнулась. Прижала её к себе крепче. Поцеловала в макушку.

Лия лежала, уткнувшись носом в её плечо, всё ещё совсем без одежды – только простыня, сбившаяся куда-то в ноги, едва прикрывала бёдра. Плечи были открыты, и Билли почувствовала, как по ним пробежала лёгкая дрожь – не от страха, не от холода даже, а от утренней свежести, которая сочилась сквозь приоткрытое окно.

– Замёрзла? – прошептала Билли.

– Немножко, – призналась Лия.

Билли потянулась за одеялом – оно было тяжёлым, тёплым, ещё хранившим тепло их сплетённых тел, – и аккуратно, как укутывают ребёнка, закутала Лию до самого подбородка. Подоткнула края – у плеч, у спины, у ступней, – чтобы ни один сквозняк не пробрался внутрь. Потом обняла её прямо поверх одеяла, прижала к себе вместе с этим тёплым коконом и положила подбородок ей на макушку.

– Так лучше?

– Так лучше, – выдохнула Лия, прижимаясь ближе.

Она лежала, завёрнутая в одеяло, в руках Билли – тёплая, сонная, разморённая. Чувствовала, как большая ладонь гладит её по спине сквозь ткань, и от этого движения – медленного, ровного, бесконечно нежного – веки снова начинали тяжелеть.

– Спи, – прошептала Билли. – Ещё рано. Дождь всё равно идёт.

И Лия послушалась. Закрыла глаза. И уснула – на этот раз без снов. Просто тёплое, глубокое, спокойное ничто.

Когда она проснулась снова, дождь за окном уже стих, а Билли сидела на краю кровати, уже умытая и одетая. На тумбочке стояли две кружки – какао, судя по запаху.

– Доброе утро ещё раз, – улыбнулась Билли. – Вернее, почти день.

Лия села, придерживая одеяло у груди, и сонно потёрла глаза. Билли посмотрела на неё – на растрёпанные волосы, на отпечаток подушки на щеке, на голые плечи, на то, как она кутается в одеяло, – и внутри у неё что-то перевернулось. Не страсть. Что-то большее.

Но как только прохладный воздух коснулся плеч Лии, она снова поёжилась и инстинктивно прикрылась рукой. Билли заметила это движение – и заметила, как на секунду на лице Лии мелькнула та самая уязвимость, которую она так хорошо знала. Не страх. Скорее, остаток вчерашней обнажённости. Не физической – душевной.

– Сейчас, – сказала она.

Подошла к шкафу, достала свою старую футболку – ту самую, выцветшую после сотни стирок, невероятно мягкую на ощупь. Протянула Лии.

– Держи. А то холодно.

Лия взяла её. Провела пальцами по ткани – та была тёплой от рук Билли. И улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у Билли внутри всё замирало. Маленькой. Тихой. Своей.

Она натянула футболку через голову. Та была велика на несколько размеров – рукава свисали почти до локтей, а подол доходил до середины бедра. Пахла Билли. Не духами, не шампунем – просто Билли. Теплом, уютом, домом.

– Ну вот, – сказала Билли, глядя на неё. – Теперь не замёрзнешь.

Лия опустила глаза, разглядывая Джастина Бибера на груди.

– Она тебе идёт, – добавила Билли. – Джастин одобряет.

Лия прыснула. И в этом смехе – тихом, коротком – было больше тепла, чем во всех словах, которые она могла бы сказать.

Билли протянула ей кружку с какао. Лия обхватила её обеими ладонями, сделала глоток. Зефир ещё не растаял до конца.

– Вкусно, – сказала она.

– Я старалась.

Лия подняла на неё глаза.

– Билли?

– М?

– Спасибо. За футболку.

Билли улыбнулась. Притянула её к себе – легко, на секунду. Поцеловала в висок.

– Носи сколько хочешь. Она всё равно на тебе лучше сидит.

И они остались сидеть на кровати – Лия в её футболке, завёрнутая в одеяло, с кружкой какао в ладонях, и Билли рядом, плечом к плечу. За окном снова заморосил дождь, но в комнате было тепло. Так тепло, как бывает только тогда, когда ты просыпаешься рядом с тем, кого любишь, и знаешь, что впереди – целый день. Целая жизнь.