ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Гайс, в последнее время я не оставляла музыкальных рекомендаций перед главами – те были слишком тяжёлыми, и, наверное, лучше всего их читать в тишине, чтобы прочувствовать всю атмосферу и боль героинь. Но к этой главе не могу промолчать.

Моя личная рекомендация: включите «Blue» Билли. Вы сами поймёте по тексту, в какой именно момент.

Хорошего прочтения

Still blue,
your W.B.B.

Начался февраль.

Для Билли – первый продуктивный месяц после долгого, почти вынужденного отдыха. Плотный график, составленный ещё в прошлом году, наконец вступил в свою силу: концерты, интервью, фотосессии, перелёты, снова концерты. Мелькали города, аэропорты, отели – бесконечная карусель, которая раньше выматывала до дна, до пустоты, до желания всё бросить. Но теперь всё было иначе.

Теперь в соседнем кресле самолёта, укрывшись пледом, дремал маленький комочек. Сопел в подушку. Волосы разметались – светлые, спутанные, они смешно кудрявились на концах, когда Лия много ворочалась во сне. Лёгкий румянец проступал на вечно бледной коже – единственный признак того, что ей тепло и спокойно. И бесконечные веснушки – та самая россыпь золотых точек, которую Билли считала по вечерам, когда никто не видел.

А когда Лия просыпалась – зевала, потягиваясь почти как Сэм, показывая розовый язычок, – Билли чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Нежность. Острая, почти болезненная.

Теперь она не засыпала в одиночестве в безликом номере отеля, где пахло кондиционером и чужим стиральным порошком. Не завтракала одна в каких-то ресторанчиках поздно вечером, скрываясь от папарацци за тёмными очками и капюшоном. Теперь за стеной слышалось мерное сопение Лии. Когда была возможность, они спали раздельно. Не потому что не любили друг друга – совсем нет. Потому что было рано. Потому что гулять за руку, вместе ужинать, целоваться на прощание перед сном – это одно. А спать в одной кровати, просыпаться в объятиях, чувствовать чужое тепло всем телом – совсем другое. Билли никогда не давила. Они выставили личные границы ещё в самые первые дни отношений – тихо, без споров, просто проговорили: что можно, что пока рано, что будет потом. И этого «потом» они обе ждали.

Теперь она не ела одна холодный ужин, который не было сил даже греть. Она готовила. Для Лии. И для себя.

Иногда они готовили вместе: Лия нарезала овощи – всё ещё медленно, всё ещё неуверенно, – а Билли стояла за её спиной, направляя её руки. Уставшие, но довольные, они сидели потом в гостиной и под какой-нибудь старый фильм или просто так, молча, ели приготовленную еду, касаясь друг друга коленями под столом.

Теперь Билли встречала не пустота и холод номера, а какой-то особенный запах. Она не могла его объяснить. Просто так пахло от Лии. Это были не духи, не шампунь, не стиральный порошок. Что-то другое… Кожа. Тепло. Уют. Запах, который Билли узнала бы из тысячи. Запах дома.

Сначала была Европа. Лондон, Дублин, Берлин, Париж, Барселона, снова Лондон. У Билли проходили съёмки документального фильма с одним известным режиссёром – камеры следовали за ней повсюду, записывая каждый концерт, каждую репетицию, каждый момент за кулисами. Билли звала Лию познакомиться, но та постеснялась: слишком много чужих людей, слишком много вопросов.

Она предпочла провести весь день в номере отеля – читала, рисовала в альбоме, разговаривала с Шарком по видеосвязи. За ним временно ухаживали родители Билли: пёс обиженно отворачивался от камеры, но хвост выдавал его с головой.

Они посетили десятки стран и городов, но больше всего Лие запомнился Париж. Не Эйфелевой башней, не Нотр-Дамом, не Лувром или Триумфальной аркой. И даже не прогулкой по Сене на закате, когда Билли кутала её в свой шарф и показывала на проплывающие мимо баржи.

Однажды ранним утром, перед вылетом в Кёльн, они вышли пройтись по улицам города. Билли хотела показать Лие Париж – настоящий, не туристический. Потому что до этого несколько дней подряд они с раннего утра уезжали на саундчек, потом репетиции, потом концерт и возвращались поздним вечером в отель, где Билли падала в кровать, засыпая без задних ног, даже не поужинав. Но в то утро у них оставалось несколько часов до самолёта, и Билли вытащила Лию из постели, пока та ещё тёрла глаза кулаками и зевала.

Они пошли по старинным парижским улицам. Узкие мостовые, увитые плющом стены, кованые балконы, деревянные ставни, выкрашенные в бледно-голубой. Город только просыпался. Булочные открывали ставни, выпуская на улицу запах свежего хлеба. Где-то звенел велосипедный звонок. Дворник в синем комбинезоне подметал тротуар. Они остановились в одной из самых старых и самых красивых частей города – кажется, это был квартал Маре, – и Лия замерла, глядя на особняк семнадцатого века с резными дверями и внутренним двориком, заросшим глицинией.

Было раннее утро. На улице почти никого не было. Они долго гуляли, держась за руки. Ни фанатов, ни назойливых папарацци, которые окружили Билли два дня назад, когда они покидали арену после концерта. Тогда им пришлось уходить раздельно, с интервалом в двадцать минут, чтобы их никто не сфотографировал вместе. А сейчас было тихо. Спокойно. Только голуби ворковали на карнизах да где-то вдалеке гудел утренний поезд метро.

Они шли по набережной, и Билли рассказывала, как впервые сама прилетела во Францию – ей было шестнадцать, они с Финнеасом только начинали. Как увидела Эйфелеву башню из окна такси и пообещала себе в следующий раз прилететь без гастролей, без планов, без суеты – просто чтобы подняться на неё. «Вот сейчас – тот самый раз?» – спросила Лия. Билли покачала головой: «Нет. В следующий. С тобой. Мы поднимемся вместе». Лия запомнила это обещание.

Они дошли до небольшой кофейни на углу – крошечной, на четыре столика, с плетёными креслами и клетчатой скатертью. Билли заказала их традиционное блюдо: круассаны. И ещё два кофе. Они сели на открытой веранде, и Билли накинула Лии на колени плед – тот самый, который стащила из ресторана на их первом свидании и который теперь возила с собой повсюду.

Лия пыталась рассматривать город: старинные здания напротив, цветочные горшки на балконах, пожилую парижанку, выгуливавшую бульдога. Но постоянно ловила на себе взгляд Билли – пристальный, тёплый, нежный.

Тот самый взгляд, от которого хотелось одновременно и спрятаться, и никогда не отводить глаз.

Принесли заказ. Лия, как делала всегда, принялась доставать изюм из круассана, откладывая его на край тарелки небольшой горкой. Билли сидела напротив, улыбалась, а потом взяла и доела этот самый изюм – просто наклонилась через стол и собрала его пальцами, один за другим. Крошка осталась у неё на щеке. Лия, не задумываясь, потянулась через стол и аккуратно смахнула её большим пальцем. Билли перехватила её руку, поцеловала костяшки – медленно, по одной, – и у Лии внутри что-то перевернулось. Она запомнила этот день, это кафе, этот изюм, эту крошку на щеке и этот поцелуй – казалось, на всю жизнь.

А спустя несколько недель они вылетели в Азию.

В этом туре у Билли были назначены концерты только в Японии, в Токио. Всего два выступления – но ради них пришлось лететь почти девять тысяч километров на другой конец света. Двое суток перелёта с пересадками.

Лия спала, прижавшись к плечу Билли, а когда не спала – смотрела на облака за иллюминатором и рисовала в альбоме, который повсюду возила с собой. Она задумала подарок: когда Билли завершит тур, Лия подарит ей альбом с зарисовками с каждого концерта. Каждая страница – новый город, новая сцена, новый момент за кулисами. Билли пока не знала об этом, и Лие нравилось хранить этот секрет.

Наконец самолёт совершил посадку в международном аэропорту Токио. Их встретил влажный, непривычно тёплый для февраля воздух и целая армия сотрудников, говорящих на японском. Билли предстояло дать два концерта и ещё несколько интервью, но у них был перерыв в несколько дней между выступлениями, и она пообещала: если будут силы, они обязательно посетят парк аттракционов, тот самый, с гигантским колесом обозрения и американскими горками.

Первый концерт прошёл без происшествий. Лия, как всегда, наблюдала за Билли из-за кулис, сидя на старом пуфе, который техники специально для неё притащили в угол. Она рисовала в альбоме: Билли у микрофона, с гитарой, в луче света. Получалось неидеально – но ей самой нравилось. После концерта они посетили крошечную японскую забегаловку, где повар в смешной высокой шапке учил их готовить простейшие блюда из рыбы. Билли рыбу не ела, а Лия терпеть не могла. Но они старались – и от них потом ещё три дня пахло странными водорослями, как ни отмывайся. Они смеялись до слёз и обе были довольны.

А потом наступил день интервью.

Студия была залита мягким, тёплым светом – не тем хирургическим холодом, который выжигает лица, а почти домашним, будто они сидели у камина, а не под объективами камер. Белые стены, несколько мониторов, на полу – пушистый ковёр, на который Билли скинула тапки ещё сорок минут назад.

Напротив неё – Джейн, журналистка из Vanity Fair, которая брала у Билли интервью уже третий год подряд. Они были почти знакомыми. Почти друзьями. Настолько, насколько это возможно в мире, где каждая фраза потом превращается в заголовок.

– …И всё-таки, альбом получился другим, – говорила Билли, откинувшись в кресле. – Я не пыталась быть кем-то. Просто… была собой.

– Это слышно, – кивнула Джейн. – Знаешь, я слушаю твои интервью каждый год и всегда чувствую разницу. Ты меняешься. Не только как музыкант – как человек.

Билли улыбнулась уголком губ.

– Надеюсь, в лучшую сторону.

– В лучшую, – подтвердила Джейн.

Интервью шло уже больше часа.

Говорили об альбоме, о туре, о том, как изменилась жизнь за последние годы. Билли отвечала ровно, иногда посмеивалась, иногда задумывалась – и всё это время её взгляд то и дело уходил куда-то за камеры.

Туда, где на мягком пуфе, чуть поодаль от света софитов, сидела Лия. В серой футболке Билли, той самой, с первых репетиций. Волосы собраны в небрежный хвост, в руках телефон, который она не листала, а просто держала, опустив взгляд в пол. Она старалась быть незаметной: не смотреть на свет, не дышать громко, не привлекать внимания. В студии, кроме них, было ещё трое – оператор, журналистка, ассистент. Лишние люди. Лишние глаза. Но это получалось плохо. Билли всё равно смотрела только на неё.

Иногда Лия поднимала глаза, встречалась с Билли взглядом, и между ними пробегало что-то – быстрая улыбка, лёгкое движение бровями, короткий кивок. Язык, понятный только им двоим.

Джейн это замечала. И улыбалась в блокнот.

– Билли, у нас есть традиция, – она перелистнула страницу, сделала паузу – ту самую, профессиональную, которая обычно предвещает смену темы. – Каждый год я задаю тебе один и тот же вопрос. Фанаты его ждут.

Билли приподняла бровь.

– И какой же?

– Есть ли у вас парень?

Билли посмотрела на неё. Секунду. Другую.

А потом – рассмеялась.

Это был не вежливый смех для камеры. Не дежурный. Он вырвался из неё сам – короткий, с хрипотцой, почти удивлённый. Она прикусила большой палец у самого ногтя, отводя взгляд в сторону, и на её лице появилось выражение, которого Джейн никогда раньше не видела.

Смущение. И счастье. Такое чистое, что его невозможно было подделать.

– Нет, – сказала Билли. Просто. Коротко.

Джейн ждала продолжения.

– У меня нет парня, – повторила Билли. И вдруг улыбнулась – той улыбкой, которая появлялась только в последние месяцы, когда она смотрела в сторону Лии. – У меня есть девушка.

Она сказала это так, будто ничего особенного не произошло.

Джейн моргнула.

Оператор за камерой замер. Ассистент с кофе перестал дышать.

– Можно… – начала Джейн.

– Можно, – перебила Билли.

Она уже тянулась рукой за кадр, не глядя, уверенно, будто делала это тысячу раз.

– Ли, иди сюда. Пожалуйста.

Лия сидела на стуле, вжав голову в плечи, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она слышала всё. Каждое слово.

У меня есть девушка.

Она не была к этому готова. Не сейчас. Не здесь. Не перед камерами. Она хотела провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть.

– Ли, – повторила Билли. Мягче. Теплее. – Иди ко мне.

Лия подняла голову. Встретилась с Билли взглядом. В её глазах не было приказа. Была просьба. И обещание.

Ноги не слушались. Сердце колотилось где-то в горле. Лия встала. Сделала шаг. Второй. Третий.

Свет софитов ударил в лицо, она зажмурилась на секунду, чувствуя, как каждая камера поворачивается к ней. Каждый взгляд в этой комнате прилипает к её лицу, к её сжатым кулакам, к её дрожащим губам.

Она встала рядом с Билли, та подвинулась, освобождая место на широком кресле. Лия опустилась на подлокотник. Она сидела, не зная, куда деть руки, не зная, куда смотреть. В пол. Только в пол.

И вдруг – пальцы. Тёплые, сухие, уверенные. Билли взяла её за руку. Переплела пальцы. Крепко. Навсегда.

– Это Лия, – сказала Билли в камеру.

Голос был ровным. Спокойным. Будто она представляла не тайну, которую хранила полгода, а самую обычную вещь на свете.

– Моя девушка.

Лия замерла. Слова врезались в неё, пробили все барьеры, все «нельзя», все «ты никчёмная». Моя. Девушка. Вслух. На камеру. Всему миру.

Она почувствовала, как пальцы Билли сжали её руку сильнее. И сжала в ответ.

Джейн нашла голос.

– Лия, можно вопрос?

Лия вздрогнула. Подняла глаза на секунду – и сразу опустила. Покачала головой. Нет. Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста.

– Она пока не говорит с прессой, – сказала Билли. Спокойно. Твёрдо. Без извинений. – В другой раз.

Джейн кивнула. Улыбнулась – мягко, понимающе.

– Тогда вопрос к тебе, Билли. Как ты? Ты выглядишь… счастливой.

Билли посмотрела на Лию. На её опущенные ресницы. На дрожащие пальцы, вцепившиеся в её руку. На губы, которые она целовала сегодня утром, когда Лия ещё не проснулась.

– Я в порядке, – сказала Билли просто, без пафоса. – У меня всё хорошо.

Билли сжала руку Лии. Большим пальцем провела по костяшкам – тот самый жест, который она делала уже сотню раз, когда Лие было страшно.

– Правда, – добавила она тише. – Всё хорошо.

Они ехали в отель в темноте. Билли вела, одной рукой держась за руль, второй – за руку Лии. Та молчала всю дорогу.

У светофора Билли повернулась.

– Ты как?

Лия не ответила. Смотрела в окно, на огни Токио, которые сливались в золотистые полосы.

– Ли?

– Я не знаю, – сказала Лия тихо. – Я… я не ожидала.

– Прости. Мне надо было предупредить.

– Нет, – Лия покачала головой. – Не надо. Я просто… – она замолчала, подбирая слова. – Ты сказала «моя девушка». Всем.

– Да.

– И они теперь знают.

– Знают.

Лия замолчала. Долго смотрела в окно.

– И как ты? – спросила Билли.

Лия повернулась к ней. Глаза блестели в темноте.

– Страшно, – призналась она. – И… хорошо. Одновременно.

Билли сжала её руку.

– Это нормально.

– Я знаю. Только, Билли…

– М?

– Это интервью… – тихо сказала Лия. – Его же увидят сотни тысяч людей, миллионы… К тебе будут приставать с вопросами, выслеживать, все эти папарацци…

Билли провела большим пальцем по её костяшкам.

– Это был единственный раз. Я уже когда-то говорила, что не буду ничего комментировать по поводу личной жизни.

– А обычные люди, Билли? Твои фанаты? Они же меня… Когда узнают…

– Ли, – Билли прервала её. – Это интервью выйдет не скоро. А к тому моменту, когда и выйдет, нас уже сотню раз увидят вместе. Поэтому это не станет сенсацией. Какой смысл скрывать? Пускай смотрят, видят, что я счастлива. Не переживай, слышишь? Всё будет в порядке. Я рядом.

Лия кивнула. Они помолчали. Светофор сменился на зелёный, Билли тронулась.

– Билли?

– М?

– Спасибо, что позвала.

Билли не ответила. Просто поднесла руку Лии к губам и поцеловала костяшки. Одну за другой. Медленно.

Лия закрыла глаза. И впервые за весь вечер почувствовала, что может выдохнуть.

Они вернулись в отель поздно, под ночь. Лия сразу ушла в душ. Билли пошла разогреть заказ из кафе, куда они заехали по пути: целый день провозились с этим интервью, поесть нормально так и не успели.

Раскладывая сэндвичи по тарелкам, Билли услышала… пение.

Она замерла с упаковкой салата в одной руке и вилкой в другой. Из-за стены, сквозь шум воды, доносился голос – тихий, немного приглушённый, но чистый. Лия пела. В душе. Это была ещё одна, пожалуй, одна из самых прекрасных вещей, которые Лия начала делать при Билли, не стесняясь, – петь.

И Билли готова была поклясться, что у Лии был хороший голос. И думала она так не потому, что Лия была её девушкой и Билли была готова боготворить её, нет. Просто у Лии действительно получалось: она попадала в ноты, держала ритм, и голос – тонкий, чуть дрожащий, но очень живой – звучал как-то… правильно. Билли заметила это ещё тогда, когда они записывали совместный трек, но решила ничего не говорить: Лия бы начала стесняться, отнекиваться, замкнулась бы в себе и больше не стала бы петь.

За размышлениями она даже не заметила, как Лия вышла из душа. В пижаме, с влажными, мокрыми волосами.

Она вытирала их полотенцем, и капли воды падали на шею, на плечи, на ткань пижамной футболки, оставляя тёмные пятнышки.

– Билли?

Билли повернулась, оторвавшись от мыслей.

– М? Ты звала?

– Ты что делаешь? Почему не переодеваешься?

Билли посмотрела на Лию. На её тёмно-голубые глаза, на веснушки, на ямочку на щеке, которая появилась там совсем недавно – кажется, после того самого первого свидания, и с тех пор так и не исчезла.

– Да я просто ужин…

И тут взгляд Билли зацепился за каплю воды, которая упала с волос прямо на ключицу Лии. И теперь текла ниже – медленно, лениво, – оставляя влажную дорожку на коже. Билли невольно сглотнула. Кадык дёрнулся.

– Что, ужин? – спросила Лия, откладывая полотенце.

– Эм… Ужин. Просто ужин. Садись, кушай. А мне… мне надо в ванну. В душ. Я… я пошла.

Билли быстро вышла, почти выбежала из комнаты, и Лия услышала, как хлопнула дверь в ванную. Лия пожала плечами, взяла сэндвич и откусила – с мыслью, что Билли иногда ведёт себя очень странно.

Билли пробыла в ванной слишком долго. Когда она вышла – в пижаме, с мокрыми волосами, с чуть сбитым, неровным дыханием, – Лия уже спала в своей комнате. В этот раз они снова взяли номер с двумя раздельными кроватями. Билли привела себя в порядок, выровняла дыхание и пошла к себе. Как только голова коснулась подушки, она практически сразу уснула.

Лия долго ворочалась в своей комнате. То простыня сбивалась, образуя складки, которые неприятно давили в бок. То подушка была недостаточно холодной – она переворачивала её раз за разом, но та всё равно нагревалась. То где-то в глубине комнаты, под шкафом, зашуршало, и Лия укрылась одеялом с головой. Шорох не уходил. Странный шум, шуршание, которое становилось всё громче. Лия сбросила одеяло. Потянулась за телефоном на тумбочке, но не нащупала его, хотя отчётливо помнила, что он был там. Тогда она свесила ноги с кровати, но едва достала до пола: когда она ложилась, кровать казалась ниже.

И тут она почувствовала прикосновение к лодыжке.

Лия вылетела за дверь, тяжело дыша. Звуки не прекращались – становились лишь громче. Шаги. Тяжёлые, мужские шаги. Чьё-то дыхание – хриплое, тяжёлое, совсем близко. Лия вжалась в стену, оглядываясь по сторонам. Коридор был длинным, тёмным, бесконечным. И в конце – слабая полоска света из-под закрытой двери.

Она побежала туда. Приоткрыла дверь. Это была спальня. Там, на кровати, лежала женщина. Женщина, безумно похожая на неё.

– Мама… Мамочка! – Лия бросилась к ней. – Мама, мамочка…

Она попыталась залезть к женщине под одеяло, прижаться ближе.

– Мама, мне страшно, там кто-то ходит, мама, я не знаю, я боюсь! – Слёзы брызнули из глаз. – Мама, он, кажется, у меня под кроватью, мама!

Женщина открыла глаза, приподнялась и мягко отодвинула одеяло. Лия скользнула к ней, прижалась спиной к её груди – совсем как в детстве, когда было страшно и только мамины руки могли спасти. Женщина укрыла её, обняла. Лия почувствовала тёплое дыхание на затылке. Накатила свинцовая усталость.

Веки потяжелели. Она не заметила, как уснула.

Солнечный луч из незашторенного окна упал с подоконника, медленно скользнул на стену. Потом переполз на кровать. И медленно-медленно, по постели, добрался до подушки, на которой спала Лия. Приземлился прямо ей на лицо, заставив перевернуться на другой бок. Но он сидел упрямо, не двигаясь. И вдруг Лия, поморщившись, чихнула и проснулась.

Она не сразу осознала, где находится. Это была не та комната, в которой она засыпала вчера ночью. Точнее, комната была безумно похожа, но только в несколько раз больше. Тут ещё был телевизор на стене, письменный стол у окна, кресло в углу – и руки. Руки, которые обнимали её за талию.

Лия повернула голову. Позади неё сопела Билли. Она спала, зарывшись лицом в волосы Лии и обнимая её за талию – крепко, но не сжимающе. Лия не могла понять, как она оказалась здесь, в этой комнате, а тем более – в объятиях Билли.

Она попыталась аккуратно выпутаться, но Билли лишь прижала её к себе крепче и вздохнула во сне – глубоко, удовлетворённо. Лия попробовала ещё раз. И тогда Билли открыла глаза.

– Солнышко, что случилось?

Лия замерла, не зная, что делать.

Билли поцеловала её в плечо – сонно, нежно, почти на автомате.

– Спи, милая, ещё рано.

– Билли… – наконец выдохнула Лия. – Почему… Почему я сплю с тобой?..

– Ох, Ли… – Билли отпустила её и села на кровати, протирая глаза. – Ли, если что, ничего не было. Клянусь. – Она подняла ладонь в успокаивающем жесте. – Вчера… вчера ночью я уже легла спать. Как услышала какие-то звуки. Шорох, плач… А потом дверь открылась. Забежала ты. Вся в слезах. Назвала меня… мамой. Я спросила, что случилось, но ты только плакала и прижималась ко мне, поэтому я просто отодвинула одеяло. Ты забралась ко мне… и уснула. И всё.

И только сейчас до Лии дошёл весь ужас. Она вчера во сне перепутала маму… и Билли.

– Я… я назвала тебя мамой?

Билли кивнула. Коротко. Сдержанно.

На лице Лии отразился немой ужас. Она подскочила с кровати и попыталась сбежать, но Билли перехватила её за запястье.

– Малышка, стой. Подожди. Не убегай.

Лия замерла.

– Это просто кошмар. И то, что ты меня назвала мамой – это нормально. Всё в порядке, правда. Это не ужасно, это не плохо. Это просто…

Лия задрожала, и Билли притянула её к себе.

– Тише, милая. Всё хорошо. – Она поцеловала Лию в висок, укрывая одеялом. – Солнышко... Этот кошмар... Он...

– Давай забудем, пожалуйста, Билли? – прошептала Лия куда-то в её плечо.

Билли кивнула. Они сидели так долго, молча. Солнце двигалось по небу. Солнечный луч полз по комнате, по мебели, по вещам.

– Слушай, Ли…

Лия, которая уже успела успокоиться и даже задремать в объятиях Билли, мурлыкнула:

– М-м-м?

– Слушай… тут такое дело. Нам сегодня надо будет пораньше выехать на арену, ладно?

– М-м-м.

– Буду считать за согласие. – Билли поцеловала её в макушку. – Я пойду в душ, хорошо?

Лия кивнула и отстранилась.

– Можешь полежать здесь, – Билли кивнула на свою постель.

Лия отлипла от Билли и легла, растянувшись на кровати. Билли уже собиралась вставать, но увидела эту тёплую, расслабленную, мурлыкающую Лию – волосы разметались по подушке, на губах играла едва заметная улыбка, – и легла обратно. Притянула её к себе. Поцеловала в висок, в щеку, в уголок губ – медленно, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой.

Через минут двадцать сладких нежностей Билли наконец встала, провела пальцами по припухшим губам и, подмигнув Лие, пошла в душ.

Они приехали на арену под вечер. Лия видела в окне машины толпы фанатов, которые уже собрались у входа – разноцветные волосы, плакаты, футболки с именем Билли.

Они как обычно расположились в гримёрке, и Лия наблюдала за Билли. Та сегодня вела себя странно. Нервничала. Насколько это было вообще реально для Билли – невозмутимой, уверенной, привыкшей к сцене, – но она действительно нервничала. Лия заметила, как у неё дрожат руки, когда она поправляла причёску перед зеркалом. Как она оглядывается по сторонам, будто за ней кто-то следит. Как постоянно подзывает людей из команды, что-то тихо обсуждая с ними – Лия не слышала слов, но видела напряжённые спины и быстрые кивки.

Когда до концерта оставалось минут двадцать, Билли вдруг подошла к Лие.

– Лия, солнце… – сказала она, когда они стояли в коридоре, за кулисами. Лия опиралась спиной о холодную стену.

– Да?

– Мы… – Билли, уже с микрофоном в руке, бросила взгляд на команду, а потом снова на Лию. – Тут такое дело… Мы сегодня исполняем Blue.

Лия вскинула брови.

– Ну… и? Хорошо? – Лия не могла понять, зачем Билли ей это говорит.

Она иногда рассказывала, какие песни будут на концерте, и Лия знала, что Blue – та самая, которую Билли спела всего один раз, в Мельбурне, и поклялась больше никогда к ней не возвращаться.

– Круто, наверное. Я думала, ты не будешь её больше исполнять, – сказала Лия.

– Я тоже так думала… – ответила Билли, отводя взгляд. – Но сегодня ты исполнишь её вместе со мной.

Лия подавилась воздухом и закашлялась.

– Ч-что? Что ты сказала?.. Билли, ты шутишь?..

За кулисами было темно и шумно. Техники переговаривались по рациям, где-то настраивали свет, проверяли микрофоны. Пахло нагретыми кабелями, пылью и адреналином.

Лия стояла у стены, вжавшись спиной в прохладную поверхность, и смотрела на свои руки. Они дрожали.

– Я не могу, – прошептала она.

Билли, уже в сценическом – мешковатая футболка, цепи, кепка, – подошла и села на корточки, взяла её за руки.

– Ты можешь, Ли. Я знаю.

– Билли, там тысячи людей.

– Я знаю.

– Я собьюсь. Я забуду слова. Я никогда не пела, я вообще петь не умею!

– Мы с тобой записали совместный трек. И ты почти каждый день поёшь в душе.

– Билли, это душ! А там двадцать тысяч человек! Ты понимаешь, что ты делаешь? Кто я вообще такая, чтобы петь с тобой на одной сцене?! Как отреагируют люди, если какая-то неизвестная девчонка, которая не умеет ничего, неожиданно выйдет на сцену и ещё будет пытаться петь!

– Ли. – Билли сжала её пальцы. – Посмотри на меня.

Лия подняла глаза.

– Ты не обязана делать это идеально. Ты просто должна быть рядом. Я буду петь, а ты – просто будь там, со мной. Хорошо?

Лия сглотнула. Кивнула.

– А что… как я вообще туда выйду, Билли?

– Когда будет время, я дам знак нашим работникам, они выведут тебя. Я представлю тебя как… – Билли потёрла переносицу. – Как… начинающую малоизвестную певицу. Они если даже сильно постараются, ничего не смогут найти в интернете. Потому что ты... в начале своего пути.

– У тебя всё так просто… – всхлипнула Лия. – Ты такая уверенная.

– Я тоже на самом деле очень боюсь, Ли.

Перед каждым выступлением у меня дрожат колени. Просто об этом никто не знает. – Она улыбнулась и вытерла слезу, которая скатилась по щеке Лии, а та даже не заметила. – Всё, моя хорошая, успокаиваемся. Дыши. Вдох…

Лия вдохнула. Выдохнула.

– Ну как ты? – спросила Билли. – Готова?

– Я… я попробую.

– Вот и всё, что мне нужно, – сказала Билли, поднимаясь на ноги. – Ты – всё, что мне нужно. – Она поцеловала Лию в макушку и направилась к выходу на сцену.

– А сейчас… – сказала Билли в микрофон, параллельно делая глоток воды. Зал встретил её голос гулом. – Для следующей песни я хочу пригласить на сцену одного человека.

Толпа мгновенно взревела. Билли остановила возгласы одним движением ладони – простым, спокойным, но в этом жесте чувствовалась необъятная власть над всеми этими людьми.

– Вы можете не знать эту певицу. Она только в начале своего пути, но тем не менее, у неё просто невероятный голос.

Когда Лию выводили на сцену, она была как в тумане.

Она не видела ни толпы, ни сцены – ничего. Один из работников провёл её под сценой, среди всех этих бесконечных металлических конструкций. Платформа поднялась, и Лия увидела их. Тысячи людей. Тысячи камер, направленных в её сторону. Море огней – фонарики телефонов, светящиеся браслеты, экраны. Она невольно поморщилась от яркого света софитов и прикрыла глаза ладонью.

Билли подошла к ней, улыбнулась, обняла. Лия прижалась к ней на секунду и почувствовала, как от Билли пахнет потом и немного усталостью, но в глазах её по-прежнему горел огонёк – тот самый, который Лия видела в самый первый день, за кулисами в Чикаго.

Билли протянула Лие микрофон, а сама села за синтезатор. Лия стояла в нескольких шагах от неё. В зале погас основной свет софитов. Вместо них зажёгся тёмно-синий, голубой. Толпа замерла в ожидании. Тысячи людей, тысячи огней, тысячи сердец, бьющихся в унисон.

Эта песня была у Билли одна.

Один раз в жизни – в Мельбурне – она спела её и поклялась себе больше никогда к ней не возвращаться. Слишком личная. Слишком больная. Слишком… синяя.

Но сегодня – второй раз. И она не одна.

Её пальцы коснулись клавиш.

– Mm, mm…

Голос разлился по залу. Тихий, почти шёпот. Толпа затихла.

Лия шагнула в свет. В руке – микрофон. В глазах – страх и решимость одновременно.

Их голоса встретились. Низкий, хрипловатый – Билли. Тонкий, дрожащий – Лии. Они сплелись, как два ручья, которые текут в одну реку.

– I try to live in black and white, but I'm so blue…

– I'd like to mean it when I say I'm over you, but that's still not true.

– Blue.

– And I'm still so blue, oh…

Толпа ахнула. Кто-то узнал – ту самую. Ту, которую Билли спела один раз и больше никогда. А кто-то просто замер, чувствуя, что сейчас происходит что-то невероятное.

Билли посмотрела на Лию, и в её глазах было что-то такое, от чего у Лии перехватило дыхание. Она запела, обращаясь только к ней.

– I thought we were the same.

– We were the same, – отозвалась Лия.

– Birds of a feather, now I'm ashamed…

Билли пела, и её взгляд был прикован к одному-единственному человеку в зале.

– I told you a lie, désolée, mon amour...

Каждый раз, когда Билли произносила слова на французском, у Лии учащался пульс, невольно перехватывало дыхание.

– I'm tryin' my best, don't know what's in store. Open up the door. In the back of my mind, I'm still overseas… A bird in a cage, thought you were made for me.

Билли пела, и в каждой строчке была Лия. Её синева. Её клетка. Её страх. И то, как Билли смотрела на неё – будто говорила: я вижу тебя. Всю. Такую, какая ты есть.

Они снова вместе. Голоса сплетаются, расходятся, встречаются снова.

– I try…

– I'm not what.

– …to live in black and white, but I'm so blue.

– But I'm not what you need.

– I'd like…

– Not what you need.

– …to mean it when I say I'm over you.

– But that's still not true, true. And I'm still so blue…

– And it's not true.

– I'm true blue, true blue.

– I'm true blue…

– Mm, mm… Mm… Ah, ah. Ah…

Толпа замерла. Кто-то плакал. Кто-то снимал на телефон. Кто-то просто стоял, не в силах пошевелиться.

Билли замолчала. Свет упал на неё, оставляя Лию в тени – но ненадолго.

Она начала новый куплет. Медленно. Тяжело.

– You were born bluer than a butterfly,
Beautiful and so deprived of oxygen…
Colder than your father's eyes,
He never learned to sympathize with anyone.

Лия слушала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она стояла и смотрела на Билли, которая пела о ней. О её детстве. О её отце. О её синеве.

– I don't blame you, but I can't change you. Don't hate you…

– Don't hate you… – эхом отозвалась Лия.

– But we can't save you.

– But we can't save you… – почти шёпотом вторила ей Лия.

– You were born reachin' for your mother's hands,
Victim of your father's plans to rule the world…

Билли оторвалась от синтезатора, протянула руку. Лия сделала шаг к ней, и Билли обняла её одной рукой за талию, второй продолжая держать микрофон. У неё самой по щеке текла слеза.

– Too afraid to step outside,
Paranoid and petrified of what you've heard.

А потом началось то, ради чего Билли затеяла всё это.

Билли встала из-за синтезатора. Они начали вместе, как и договаривались.

– But they could say the same 'bout me…

– I sleep 'bout three hours each night…

– Means only twenty-one a week now, now…

Но на середине строчки Билли опустила микрофон.

Лия замерла. Обернулась. Билли не пела. Она просто стояла рядом, смотрела и улыбалась. Глаза блестели. В них было: «Твоя очередь».

Лия растерялась. Губы дрогнули. Она хотела остановиться, но Билли покачала головой. Кивнула. Ещё раз. «Продолжай. Я здесь. Я рядом».

Лия перевела дыхание.

И продолжила. Одна.

– And I could say the same 'bout you…
Born blameless, grew up famous too,
Just a baby born blue now, now.

Голос дрожал, но она держалась. Билли кивнула. Улыбнулась шире.

– I don't blame you… But I can't change you. Don't hate you… But we can't save you.

Лия перевела дух. Голос окреп.

– Ooh… It's over now.

Билли поднесла микрофон к губам. Не чтобы петь. Просто чтобы быть рядом.

– It's over now, – эхом отозвалась она.

Лия посмотрела на неё. И поняла. Этот финал – её.

– It's over now, – выдохнула она.

– Ah-ah. Ah.

Тишина.

А потом – взрыв. Тысячи голосов, тысячи аплодисментов, тысячи сердец, бьющихся в унисон. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то просто стоял, не веря, что это произошло.

Билли шагнула к Лии. Обняла. Прямо на сцене. Прямо перед всем миром.

– Ты сделала это, – прошептала Билли ей в ухо.

– Мы сделали это, – ответила Лия.

Они сидели на подоконнике в номере отеля, глядя на огни города. Огромного, чужого, прекрасного. Токио мерцал внизу россыпью золотых и красных огней, и где-то вдалеке угадывался силуэт башни.

– Как ты? – спросила Билли.

– Не знаю, – честно сказала Лия. – Внутри всё дрожит. Но… хорошо.

– Это нормально.

– Я знаю.

Билли взяла её за руку, переплела пальцы.

– Билли?

– М?

– Почему ты выбрала эту песню?

Билли долго молчала. Смотрела на огни.

– Я спела её один раз, – сказала она наконец. – В Мельбурне. Думала, что больше никогда не вернусь к ней. Слишком личная. Слишком… моя.

Она повернулась к Лии.

– А потом появилась ты. И я поняла: она не только моя. Она про нас.

Лия смотрела на неё, и слёзы снова наворачивались на глаза.

– Ты правда думаешь, что я родилась синее, чем бабочка?

Билли улыбнулась. Поднесла руку Лии к губам, поцеловала костяшки.

– Я думаю, что ты – самая красивая девочка, которую я когда-либо видела. И что твоя синева – это не проклятие. Это просто цвет. Как у бабочек.

Лия придвинулась ближе, положила голову на плечо Билли.

– Я никогда не думала, что буду петь на сцене в Токио.

– А о чём ты думала?

– Что умру в Гэри, – честно сказала Лия. – Лет в двадцать. От передоза или от его рук.

Билли замерла.

– Но ты здесь.

– Я здесь, – кивнула Лия. – И я пою с тобой. И люди плачут. И… я не знаю, что будет дальше. Но сейчас – я здесь.

Билли поцеловала её в макушку.

– Ты здесь, – повторила она. – И это главное.

На следующий день Билли проснулась от того, что телефон вибрировал – безостановочно, настойчиво. Сотни сообщений. Тысячи уведомлений.

Она открыла первое – от Финнеаса: «Ты спела Blue. Второй раз. Я думал, ты больше никогда её не вернёшь».

Второе – от мамы: «Детка, я плакала. Вы были прекрасны».

Третье – от кого-то из команды: «Билли, видео разлетается. Твой дуэт с ней – это что-то невероятное».

Билли отложила телефон. Посмотрела на Лию, которая спала рядом, поджав колени к животу, уткнувшись носом в подушку. Прошлой ночью они уснули вместе – после всего, что случилось на сцене, никому не хотелось уходить в свою комнату. Лия сама взяла её за руку и потянула к кровати: «Останься». И Билли осталась.

Она улыбнулась. Перевернулась на бок, обняла Лию со спины, поцеловала в плечо – легко, невесомо.

– Спасибо, что спела со мной, – прошептала она.

Лия не проснулась. Но улыбнулась во сне.

Сцена после «титров».

Она лежала на спине, раскинув волосы по подушке, и смотрела в потолок, но не видела его – потому что Билли смотрела на неё. Это был тот самый взгляд – долгий, тёплый, от которого у Лии внутри всё переворачивалось.

– Что? – спросила Лия одними губами.

– Ничего, – так же беззвучно ответила Билли. – Лежишь красиво.

Лия фыркнула и хотела отвернуться, но Билли уже придвинулась ближе. Легла на бок, подпёрла голову рукой, а второй – просто провела по щеке Лии. Медленно. Кончиками пальцев. От виска к подбородку, как будто рисовала невидимую линию.

– Щекотно, – прошептала Лия, но не отстранилась.

– Терпи.

Палец спустился ниже – по шее, по ключице, до самого плеча. Лёгкий, почти невесомый. Потом обратно. И снова вниз. Билли чертила узоры на её коже, и Лия чувствовала, как с каждым движением внутри что-то отпускает. Какие-то невидимые зажимы, о которых она даже не знала.

– Иди сюда, – сказала Билли.

Лия повернулась на бок, оказываясь с ней лицом к лицу. Их носы почти соприкоснулись. Билли смотрела на неё – так близко, что глаза казались одним большим океаном. А потом наклонилась и поцеловала.

Это был не быстрый поцелуй – не тот, которым обмениваются на бегу, перед выходом, между делами. Это был поцелуй, который никуда не торопился. Мягкий. Тёплый. Изучающий. Билли целовала Лию так, будто пробовала на вкус – нижнюю губу, верхнюю, уголок рта. И Лия отвечала – робко, неумело, но с такой готовностью, что у Билли внутри всё сжималось от нежности.

Они оторвались друг от друга на секунду – просто чтобы вдохнуть. Лия открыла глаза и увидела, что Билли улыбается.

– Что? – снова спросила она.

– Ничего. Ты красивая.

– Ты уже это говорила.

– Потому что это правда.

Лия закатила глаза, но тут же была наказана – Билли поцеловала её в нос. Потом в лоб, потом в веко – Лия зажмурилась, и поцелуй пришёлся прямо на ресницы. Потом в скулу, в щёку, в подбородок. Медленно, методично, как будто она не хотела пропустить ни одного места.

– Ты считаешь мои веснушки? – прошептала Лия.

– Нет. Целую.

– И долго ещё?

– Не считала. Но осталось ещё много.

Лия тихо рассмеялась, и от этого смеха у Билли внутри что-то дрогнуло – горячее, щемящее. Она придвинулась ещё ближе, обняла Лию за талию и притянула к себе. Их тела соприкоснулись – не в страсти, а в том простом, животном желании быть как можно ближе. Чтобы ни миллиметра воздуха между ними.

Теперь они лежали, переплетясь ногами под одеялом. Билли гладила Лию по спине – медленно, широкими кругами, от лопаток до поясницы. Лия уткнулась носом в изгиб её шеи и дышала – глубоко, ровно. От Билли пахло сном, теплом, тем самым запахом, который Лия не могла объяснить словами, но узнала бы из тысячи. Дом. Просто дом.

– У тебя сердце колотится, – сказала Лия куда-то в шею.

– Это потому что ты рядом.

– Оно всегда колотится, когда я рядом?

– Всегда. Ты не замечала?

Лия приподняла голову и посмотрела на неё. В утреннем свете глаза Билли были совсем прозрачными – голубой лёд, растопленный теплом.

– Я думала, это у меня одной, – призналась Лия.

– Нет. У меня тоже. Каждый раз.

Лия потянулась и поцеловала её – на этот раз сама. Без подсказок, без инструкций. Просто потому что захотела. Билли ответила сразу – мягко, принимая, не перехватывая инициативу. И этот поцелуй длился дольше предыдущих. Губы уже не изучали – они знали. Знали, как двигаться, как касаться, как сделать так, чтобы внутри всё трепетало.

Когда они оторвались друг от друга, губы у обеих были припухшими – Лия заметила это первая и, смутившись, коснулась своих пальцами.

– Они… опухли, – пробормотала она.

– У меня тоже, – улыбнулась Билли. – Это потому что мы... долго.

– Это плохо?

– Это прекрасно. Значит, нам было хорошо.

Лия подумала секунду. Потом кивнула:

– Тогда давай ещё.

И Билли засмеялась – тихо, хрипловато, уткнувшись лицом в подушку. А потом снова повернулась к Лие, и они начали заново – губы к губам, тепло к теплу, дыхание к дыханию. Солнце ползло по стене, за окном щебетали птицы, на тумбочке завибрировал телефон – но Билли даже не взглянула на него. Какие могут быть дела, когда у тебя в руках целый мир?