ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

– Билли, может, всё-таки не стоит?

Лия сидела на пассажирском сиденье, вцепившись в ремень безопасности так, словно он был единственной ниточкой, связывающей её с реальностью. За окном проплывали тихие улочки Лос-Анджелеса – не те туристические, с пальмами и бульварами, а другие: жилые, зелёные, с аккуратными лужайками и детскими велосипедами, забытыми у подъездных дорожек. Билли вела машину уверенно, одной рукой, а второй накрыла дрожащую ладонь Лии – тёплую, несмотря на ледяные пальцы.

С их первого поцелуя прошло около недели. Семь дней – семь сумасшедших, наполненных нежностью и неловкостью дней. А вчера вечером, когда они вместе гуляли с Шарком по тихому вечернему району, Билли вдруг заявила, что хочет познакомить Лию с родителями.

Просто так. Буднично. Как будто речь шла о походе в кино.

Лия сначала попыталась отказаться – мягко, неуверенно, но Билли была непреклонна. «Они хорошие, правда. Они будут рады, что я счастлива». И Лия сдалась, потому что спорить с Билли, когда та включала режим «я всё решила», было бесполезно.

Но сейчас, когда они свернули на тихую улочку и Билли сбавила скорость, паника накрыла с новой силой. Они встречаются всего неделю. Всего неделю! Да, у них всё хорошо, да, они счастливы, но знакомиться с родителями спустя семь дней – это же безумие. Это неправильно. Слишком быстро. Слишком серьёзно. И потом – родители Билли наверняка ожидают увидеть рядом со своей знаменитой дочерью кого-то более подходящего. Более перспективного. Более... Да кого угодно. Но точно не семнадцатилетнюю запуганную девочку из Гэри с десятком психологических и физических травм, с диспраксией, с отсутствием аттестата и с целым кладбищем за плечами.

Билли, словно почувствовав её мысли, сжала ладонь крепче.

– Ли, не переживай. Они хорошие. Правда. Они будут рады, что я счастлива. И им неважно, откуда ты. Главное – что ты хороший человек.

Машина свернула на подъездную дорожку и остановилась перед небольшим двухэтажным домом. Белые стены, серая крыша, аккуратный палисадник с розами, старый дуб у крыльца, качели на веранде. Дом выглядел так, словно сошёл с открытки о счастливом детстве. В нём чувствовалась история – не вылизанная, не музейная, а живая, настоящая, с потёртостями и трещинками.

– Добро пожаловать, Лия, – сказала Билли, и голос её потеплел. – В этом доме я провела большую часть своей жизни.

Она отстегнула ремень и вышла из машины. Лия тоже отстегнулась, но ещё секунду сидела неподвижно, пытаясь унять сердцебиение. Солнце ярко светило высоко в небе. Где-то далеко на дереве пела какая-то птица – трелями, заливисто, как будто специально для них.

– Пойдём? Они нас уже ждут.

Билли протянула руку. Лия вдохнула – глубоко, до самого дна лёгких, – и вложила свою ладонь в её.

Они прошли по гравиевой дорожке к входной двери. Камешки хрустели под ногами. Билли постучала – не в дверной звонок, а костяшками пальцев, как стучат только в родной дом.

– Не бойся, солнышко. Я здесь.

Внутри послышались шаги. Щелчок замка. Дверь открылась.

На пороге стояла женщина в переднике, перепачканном мукой, – невысокая, с седыми волосами, собранными в свободный пучок. У неё были такие же голубые глаза, как у Билли, только чуть светлее, выцветшие от времени и солнца. И морщинки – много морщинок, тонких, лучистых, разбегающихся от уголков глаз и губ, – такие бывают только у людей, которые много и искренне улыбались всю жизнь.

Сейчас она тоже улыбалась.

– Девочки! Проходите скорее!

Она сделала шаг в сторону, пропуская их внутрь. От неё пахло лимонным пирогом, какими-то цветами и ещё чем-то неуловимым – теплом, домом, уютом.

Лия шагнула через порог и оказалась в небольшом, но светлом коридоре. На стенах – семейные фотографии в рамках. На тумбочке – ваза с живыми цветами. Пол деревянный, чуть скрипучий. Всё дышало историей.

– Мам, привет, – Билли наклонилась и поцеловала мать в щёку. – Знакомься, это Лия. Моя... моя девушка.

Она произнесла это с гордостью – и с капелькой той самой неловкости, какая бывает, когда представляешь родителям того, кто стал тебе дорог.

– Здравствуйте, – тихо сказала Лия, и её голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы.

– Лия, здравствуй! – Миссис Мэгги всплеснула руками, и её лицо осветилось такой искренней радостью, что у Лии на секунду перехватило дыхание. – Мне Билли вчера весь вечер о тебе рассказывала! Я так хотела побыстрее тебя увидеть! Меня зовут миссис Мэгги, но можешь звать меня просто Мэгги.

И, не дожидаясь ответа, она крепко обняла Лию. По-настоящему. Не формально, не для галочки, а тепло, по-матерински, прижимая к себе так, словно они были знакомы всю жизнь. От её передника пахло мукой и лимонной цедрой, а руки – даже через ткань – были мягкими и надёжными.

– Ты такая худая! Билли что, совсем тебя не кормит? – Мэгги отстранилась, окидывая Лию оценивающим взглядом. – Пойдём скорее, я как раз испекла пирог!

Она жестом указала на кухню и первой направилась туда – энергично, по-хозяйски. Лия бросила растерянный взгляд на Билли, но та только улыбнулась и подтолкнула её в спину. Почему-то этой женщине хотелось безоговорочно доверять.

Кухня была просторной, залитой солнцем. На подоконнике – горшочки с пряными травами. На столе, покрытом клетчатой скатертью, – лимонный пирог, истекающий глазурью. В углу гудел старый холодильник, а из открытого окна тянуло свежестью и цветущим жасмином.

– Присаживайся, дорогая. Тебе сделать чай? Пирог лимонный – ты такой любишь? Билли его вот очень любит. С детства. Я, бывало, только поставлю остывать, а она уже тащит табуретку и пальцем глазурь слизывает, пока я не вижу. Приходилось делать двойную порцию – одну для стола, другую для Билли. Правда, милая?

И тут в кухню, сложив руки на груди, вошла Билли. Всё это время она стояла в коридоре, переваривая случившееся.

– Мама, раз я его люблю, меня что – обнимать не надо?

– Билли, ты уже взрослая девочка. Пирог стоит на столе. Если хочешь – возьми. Лия, тебе отрезать кусочек? С краешку или с серединки? Серединка самая сочная, я туда больше всего глазури добавляю.

Билли явно это задело. Но она не подала виду. Первые три секунды.

– Мама, а... я... какого чёрта? Почему... а я?

– Билли, ну, во-первых, не ругайся при девушке. Своей. А во-вторых – ты взрослая. Взрослые люди могут сами взять себе пирог.

– Мама...

Мэгги наконец сжалилась. Подошла и обняла дочь – крепко, всем телом, как обнимают не взрослую знаменитость, а просто своего ребёнка, который всё ещё нуждается в мамином тепле.

– Ох, прости меня, милая. Присаживайся. Будешь пирог?

Билли закатила глаза, но на губах у неё уже играла улыбка.

– Ладно. Но кусок побольше.

В этот момент в кухню вошёл мужчина. Седой, с голубыми глазами – теми самыми, которые Билли унаследовала в полной мере, – в очках в тонкой металлической оправе. Держался он спокойно, с тем особым достоинством, которое не требует доказательств. Он был из тех людей, которые сначала наблюдают, а потом делают выводы. Но сейчас, глядя на Лию, он не наблюдал – он сразу улыбнулся, открыто и тепло.

– У нас гости. Лия, да? Здравствуй.

Лия, с набитым ртом лимонного пирога, отчаянно закивала. Прожевала. Сглотнула.

– Здравствуйте.

– Я Патрик. Отец Билли.

– Очень приятно.

– Вы что, издеваетесь? – растерянно выпалила Билли, переводя взгляд с матери на отца. – Почему меня все игнорируют?

Все трое синхронно обернулись.

– Я что для вас – пустое место? – уже обиженно спросила Билли, и в её голосе прорезались те самые детские нотки, которые Лия никогда раньше не слышала.

– Билли, милая, ну ты чего? – Мэгги подошла и погладила её по плечу. – Присаживайся, конечно. Никто тебя не игнорирует. Просто Лия новенькая. Она впервые у нас дома. Надо ей помочь адаптироваться. Всё рассказать, познакомиться наконец.

Билли недовольно хмыкнула, но всё же села рядом с Лией. Под столом нашла её руку и переплела их пальцы – крепко, собственнически. Лия чуть сжала её ладонь в ответ.

– Билли много рассказывала о тебе, дорогая, – Мэгги присела напротив, подперев щёку ладонью. – Она сказала, что ты из Индианы, да?

– Да. Из Гэри.

Почему-то Лие захотелось быть честной с этими людьми. До конца. Без увиливаний, без «ну, это долгая история». Она назвала город – тот самый, который у большинства американцев ассоциировался с преступностью, бедностью и безнадёжностью. Родители Билли не дрогнули. Не переглянулись. Не изменились в лице. Просто кивнули.

– А как давно вы познакомились?

– Я же говорила – полгода назад, мам! – перебила Билли. – Чего ты пристала к Лие?

Мэгги вскинула брови:

– Дорогая, во-первых, не повышай голос, а во-вторых – я разговариваю с Лией.

Билли надулась, как ребёнок, и стала молча пить чай, всем своим видом выражая оскорблённое достоинство. Лия с трудом сдержала улыбку.

– Да, мы познакомились в августе, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Билли тогда выступала в Чикаго. И я... пришла пешком.

– Детка, пешком? – Мэгги всплеснула руками. – Это же ужасно далеко!

– Я очень сильно хотела её увидеть. И отдать ей плакат, который нарисовала.

Повисла пауза. Патрик отложил вилку, которой до этого рассеянно крошил кусок пирога. Посмотрел на Лию – внимательно, по-новому. А потом сказал – медленно, с уважением:

– Это... мило. Пройти сорок километров, чтобы вручить плакат и увидеть...

Лия смущённо улыбнулась:

– Оно того стоило. Ваша дочь... она прекрасна, правда.

Билли, услышав это, заёрзала на стуле. Расправила плечи, улыбнулась – расцвела, как павлин, распустивший перья. Но не подала виду. Почти.

– Ты её не обижаешь, Билли? – строго спросила Мэгги. – Хорошо кормишь? Ты посмотри, какая она хрупкая.

– Мама, мне кажется, ты её любишь больше, чем меня.

– Я вас обеих люблю. Но Лия, в отличие от тебя, не умеет сама себя защищать. А ты у меня боец. Так что береги её, слышишь?

Билли открыла было рот, чтобы возразить – но Мэгги уже встала и налила Лие добавку чая.

После завтрака Билли показала Лие двор – большой, зелёный, с раскидистым дубом и старыми качелями, на которых она, по её словам, провела половину детства. Показала свою комнату – туда Лия вошла с особым трепетом. Стены до сих пор были увешаны плакатами Джастина Бибера. На полке – первая гитара Билли, старенькая, с облупившимся лаком и следами от медиатора на деке.

– Вот на этом инструменте я написала свою первую песню, – сказала Билли, и в её голосе прозвучала та самая нота – гордость пополам с ностальгией. – Она была ужасна. Но Финнеас сказал, что гениальна. Он всегда так говорил.

Комнату Финнеаса – ту, где они записывали первые альбомы, – Билли показала с особой теплотой. Там до сих пор стоял старый микшерный пульт, а на стенах висели награды – не «Грэмми», нет, те, что поменьше: школьные, местные, первые, самые важные.

А потом приехал и сам Финнеас.

Он вошёл, поздоровался, обнял сестру. А потом Билли сказала – просто, как о погоде:

– Финн, мы с Лией встречаемся.

И Финнеас замер. Буквально. Застыл с поднятой рукой, которой только что поправлял волосы. Медленно – очень медленно – повернулся к Лии. Потом к Билли. Снова к Лии.

– Вы... – начал он и осёкся. – Вы...

– Мы, – подтвердила Билли, и в её голосе звенел вызов.

Финнеас схватился за голову. Долго – минуту, не меньше, – сидел, уставившись в стену и пытаясь осмыслить то, что только что услышал. Потом выдохнул – длинно, шумно. Встал, не говоря ни слова, и вышел в ванную. Лия и Билли переглянулись. Из-за двери донёсся звук льющейся воды.

Когда Финнеас вернулся – с мокрым лицом и слегка безумным взглядом, – он молча взял Лию за локоть и увёл на улицу, пока все остальные были в доме.

Они стояли на заднем дворе, под старым дубом. Финнеас скрестил руки на груди.

– Лия. Ты же понимаешь, что я от тебя хочу услышать.

Лия знала. Конечно, знала. Финнеас хотел услышать от неё клятву. Что она не обидит Билли. Что не бросит просто так. Что не сделает ей больно. Пытаться отнекиваться было бесполезно. Да она и не собиралась.

– Я не сделаю ей больно, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я не брошу её. Я буду рядом, пока она сама этого хочет. И я... я люблю её.

Финнеас долго смотрел на неё – испытующе, пристально. А потом кивнул. И улыбнулся – впервые за всё время.

– Ладно. Пошли в дом.

Через пару минут с улицы вернулся довольный Финнеас. И Лия, закатившая глаза.

– Что он хотел? – спросила Билли, перехватив её в коридоре.

– Брал с меня клятву.

– О боже, серьёзно? – Билли хлопнула себя по лбу. – С кем я встречаться ни начну – он всех отлавливает и заставляет говорить все эти странные вещи.

– Билли, он просто тебя очень сильно любит.

– Но не до такой же степени! Ладно, – выдохнула Билли, беря её за руку. – Пойдём, мама хочет устроить семейный ужин. А так как ты теперь тоже часть моей семьи...

– Билли, но мы же...

– Не спорь, Ли. Пойдём.

На кухне Мэгги уже хлопотала над едой. В кастрюлях на плите что-то булькало и побулькивало – кажется, какой-то суп. В сковородках шкворчало – что-то овощное, с чесноком и розмарином. В духовке запекалась то ли лазанья, то ли индейка – Лия не могла точно сказать, потому что запах был сложным, многослойным, домашним.

– Девочки, идите сюда! Билли, нарезай овощи для салата, там помидоры, огурцы и зелень в холодильнике. Ли, а ты можешь отнести тарелки в гостиную? Там Финнеас ставит стол.

Лия кивнула и взяла стопку тарелок. Они были тёплыми – Мэгги, видимо, только что достала их из посудомоечной машины. Она прошла в гостиную, где Финнеас, сидя на полу и скрючившись в три погибели, пытался прикрутить какую-то гайку к старой ножке стола. Стол, судя по всему, был ровесником дома – массивный, деревянный, с выцветшей столешницей и следами времени на каждой ножке.

– Да чёрт возьми, что за древняя мебель! Почему нельзя купить нормальную? – ворчал Финнеас, пытаясь удержать гайку пальцами и одновременно повернуть её отвёрткой.

– Финн... может, тебе помочь?

Он поднял голову, посмотрел на Лию. Хмыкнул.

– Давай. Подержи вот эту штуку. Ага. Держи ровнее. И подай, пожалуйста, вон ту.

– Эту?

– Нет, которая меньше. Да. Вот эту.

Билли вошла в комнату с миской салата и увидела, как они оба возятся со столом – Финнеас, красный от напряжения, и Лия, сосредоточенно удерживающая деревянную планку.

– Вам помочь?

– Сами справимся, – буркнул Финнеас, но без злости. Скорее, с той ворчливостью, которая заменяет мужчинам проявление нежности.

Ближе к вечеру все собрались за столом. Мэгги расставила блюда – суп-пюре из тыквы, запечённые овощи, картофельный гратен, лазанью (всё-таки лазанью) и ещё что-то в горшочках, чему Лия не знала названия. Патрик зажёг свечи. Финнеас разливал напитки: себе и отцу – вино, матери – воду с лимоном, Билли – сок, Лие – тот же сок, но в самом красивом стакане.

Лия чувствовала себя немного неуютно. Она никогда не была среди стольких доброжелательных людей одновременно. В Гэри за столом сидели максимум двое – она и отец. И эти ужины редко заканчивались хорошо. А здесь – шум, смех, кто-то передаёт хлеб, кто-то просит добавки, и никто не кричит.

Родители Билли практически не расспрашивали её о прошлой жизни. Их это не интересовало – или, точнее, они понимали, что не стоит давить. Они расспрашивали о настоящем. О знакомстве. О совместной жизни. И Лия, сама того не замечая, начала рассказывать: об их первом свидании на набережной, о том, как Билли свозила её в Нью-Йорк, как они катались на коньках, как Билли подарила ей котёнка – белого, с чёрными кончиками ушей, которого она назвала Сэмом.

Билли краснела, смущалась, отмахивалась. А потом сама рассказала, как Лия подарила ей рисунок на день рождения – нарисованный карандашом, простой, но такой дорогой. Рассказала, как они вместе на Хэллоуин собирали конфеты, нарядившись в дурацкие костюмы. Как Лия помогала ей однажды печь круассаны и случайно просыпала всю муку на пол, и они потом полчаса отмывали кухню, смеясь до слёз. Тут уже краснела и смущалась Лия.

– Я удивлён, Билли, – сказал Патрик, откладывая салфетку. – Как тебе так долго удавалось скрывать Лию от нас? Очень зря. Она прекрасная девушка.

Билли улыбнулась – открыто, счастливо.

А потом заговорила Мэгги. Она отложила приборы, сложила руки на столе и посмотрела на Лию – долгим, внимательным взглядом, от которого Лие захотелось одновременно и спрятаться, и расплакаться.

– Знаешь, Лия... Вчера, когда мне позвонила Билли и сказала, что хочет нас познакомить «с кое-кем», я думала – там будет очередной человек, который станет из себя строить такого влиятельного, перспективного... а потом окажется тем ещё...

– Дорогая, не ругайся, – мягко вставил Патрик.

– ...нарциссом, – закончила Мэгги, бросив на мужа короткий взгляд. – Который будет неуважительно относиться к моей дочери. Оставит её с разбитым сердцем, и через год выйдет альбом об этих токсичных отношениях.

– Мама... – первой в себя пришла Билли. Её лицо медленно заливалось краской. – Ты серьёзно так думала о тех, с кем я встречалась в прошлом?

– Билли, я тебя очень люблю, правда. Но скажи – где я была не права?

Билли потупила взгляд в стол. И Лия – впервые за весь вечер, забыв о стеснении, о страхе, о том, что на них смотрят родители Билли, – аккуратно обняла её. Просто придвинулась ближе, положила ладонь ей на плечо и прижалась щекой к виску. До этого она стеснялась проявлять нежность при старших. Но теперь – нет.

– Ладно, давайте не будем?.. – тихо попросила она. – Пожалуйста.

И напряжение, которое на секунду повисло в воздухе, рассеялось. Мэгги улыбнулась – грустно, понимающе. Патрик прокашлялся и потянулся за добавкой лазаньи. А Финнеас, единственный, кто не посмел перечить ни одной из женщин в этой комнате, тут же принялся разряжать обстановку. Он активнее всех рассказывал истории из их с Билли детства, шутил, жестикулировал, и постепенно гостиная снова наполнилась смехом.

В какой-то момент на Билли нахлынул очередной прилив нежности – она потянулась к Лие, чтобы поцеловать её в висок, и Мэгги, заметив это, вдруг сказала что-то вроде: «Я пойду сделаю всем чай. Пошли, поможешь». И потянула Патрика за рукав рубашки. Патрик, хоть и не собирался никуда идти, послушно поднялся. Финнеас понял всё без слов и тоже быстро ретировался из гостиной, бросив на сестру многозначительный взгляд.

Стало тихо. Только потрескивание дров в камине и тихое дыхание двух девушек.

Лия сидела на диване, подобрав под себя ноги, и читала. Она увидела у родителей Билли какую-то интересную книгу – старый томик в потрёпанной обложке, пахнущий временем и бумагой, – и попросила разрешения посмотреть. Мэгги с радостью вручила ей книгу: «Это старая классика, детка, её ещё моя мама читала. Если понравится – забирай себе».

Билли сидела рядом, делая вид, что тоже читает вместе с Лией, но на самом деле уже минут десять просто смотрела на неё. В камине горел огонь. Оранжевые блики плясали на лице Лии, подсвечивая то щёку, то висок, то кончик носа. И в этом тёплом, живом свете её веснушки проступали особенно ясно – россыпь золотых точек, как будто кто-то брызнул корицей на молоко.

– Что? – Лия вдруг опустила книгу и поймала на себе взгляд Билли.

– Ничего. Просто смотрю.

– Давно?

– Давно. Ты красивая.

Лия смущённо улыбнулась и хотела снова уткнуться в книгу, но Билли мягко забрала её из её рук и отложила в сторону.

– Иди сюда.

Лия подвинулась ближе, ожидая, что Билли обнимет её или поцелует. Но Билли поступила иначе. Она развернула Лию спиной к себе, усадила между своих ног и обняла поперёк живота, прижимая к груди. Подбородок лёг на плечо Лии.

– Так лучше, – выдохнула Билли.

– Лучше для чего?

– Для того, что я хочу сделать.

Лия хотела спросить, но не успела – палец Билли коснулся её щеки. Легко, как пёрышко.

– Одна, – прошептала Билли.

Лия замерла. Палец переместился на переносицу.

– Две.

На скулу.

– Три.

– Ты... ты считаешь мои веснушки? – голос Лии дрогнул от неожиданности.

– Да, – сказала Билли тихо. – Я давно хотела. Можно?

Лия не ответила словами – только чуть повернула голову, подставляя лицо, и закрыла глаза. Разрешение, которое было глубже любых слов.

Билли продолжила.

Её палец путешествовал по лицу Лии медленно, как будто она перебирала драгоценные бусины. Каждое прикосновение было невесомым, почти неосязаемым – кончик пальца едва касался кожи, но Лия чувствовала его всем телом.

– Семь... Восемь... – Билли обвела скулу и скользнула к виску. – Девять...

Огонь в камине тихо потрескивал. В доме было тепло и уютно. И в этой тишине голос Билли, считающей её веснушки, звучал как колыбельная, как признание в любви, как обещание.

– Пятнадцать... – палец скользнул по переносице и перешёл на другую щёку. – Шестнадцать...

– Билли, – прошептала Лия, не открывая глаз.

– М-м?

– Зачем ты это делаешь?

Билли на секунду остановилась. Её палец замер у уголка губ Лии.

– Потому что я хочу запомнить каждую. Я знаю тебя... не так долго, но... Я знаю, как ты смеёшься. Как хмуришься. Как дышишь во сне. Но я никогда не считала твои веснушки. А это важно.

– Почему важно?

– Потому что это ты. Вся ты. И я хочу знать тебя – до последней чёрточки. До последней веснушки.

У Лии защипало в глазах, но она не заплакала – только чуть крепче прижалась спиной к груди Билли.

– Тогда считай. Я никуда не спешу.

Билли продолжила. Она считала веснушки на правой щеке, на левой, на переносице, на висках – везде, где они только прятались. Иногда сбивалась со счёта и начинала заново, и Лия тихо смеялась, а Билли ворчала: «Не шевелись, ты меня путаешь». Но ворчала беззлобно, и в её голосе было столько тепла, что Лие хотелось замереть так навсегда.

– Сорок одна, – сказала наконец Билли. – Сорок две... Сорок три. И это только на лице. А есть же ещё на плечах. – Она поцеловала Лию в плечо, прямо поверх ткани рубашки. – И на спине.

– На спине тоже будешь считать?

– Обязательно. Когда-нибудь. У нас впереди целая жизнь.

Лия повернулась в её объятиях – впервые за всё это время – и встретилась с Билли глазами. В отблесках камина лицо Билли было золотым и тёплым. Глаза сияли. И в них было всё: любовь, нежность, благодарность, обещание.

– Я люблю тебя, – сказала Лия.

– Я знаю, – ответила Билли и, наклонившись, поцеловала её. – Я тебя тоже.

Нежно. Медленно. Как будто у них действительно была целая жизнь впереди – и они никуда не торопились.

В камине догорали дрова. Где-то наверху, в своей комнате, уже спал Финнеас. А в гостиной, на диване, Билли и Лия сидели, обнявшись, и молчали – потому что все слова уже были сказаны, а все веснушки посчитаны.

Прошло, наверное, больше часа, прежде чем Мэгги наконец вернулась. Она вошла тихо, но не настолько, чтобы остаться незамеченной.

– Я не мешаю?

Они обе синхронно повернулись. Билли чуть отстранилась, но руки с плеч Лии не убрала.

– Нет, мам. Мы уже закончили.

Мэгги вскинула брови, но не стала спрашивать, что конкретно они закончили.

– Вы пирог будете? Там ещё оставался кусочек. Или, может, чаю?

– Да не знаю, наверное, нет.

– «Наверное, нет» ты такого дома всё равно не приготовишь. Лия хоть тут нормально поест.

– Мама, почему ты меня так не любишь? – в голосе Билли звучала напускная обида, но глаза смеялись.

– Я тебя очень люблю. Садитесь давайте, всё остывает.

После горячего чая с мятой Лию разморило. Она свернулась клубочком, положив голову на колени Билли, и под монотонный разговор родителей – что-то о соседях, о саде, о планах на весну – начала дремать. Веки тяжелели, голоса становились всё более далёкими, и сквозь пелену полусна она чувствовала только, как пальцы Билли перебирают её волосы – медленно, успокаивающе.

– Мам, мы, наверное, уже поедем, – тихо сказала Билли. – Лия уже спит.

– Билли, куда вы поедете? Уже поздно, ты устала, на улице сейчас дождь начинается – слышишь? Оставайтесь у нас. Твоя комната всегда свободна, я туда даже не захожу без спроса. Постельное бельё лежит на кровати, я вчера поменяла. Всё свежее. Идите.

Билли кивнула. Наклонилась к Лие и прошептала:

– Ли... солнце... поднимайся. Пойдём, ляжешь на нормальную кровать.

Лия сонно потёрла глаза кулаками. Поднялась – вялая, тёплая, пахнущая мятным чаем и лимонным пирогом. Билли взяла её за руку и повела на второй этаж.

Комната Билли была небольшой, но Лие она показалась самой уютной в мире. Кровать, застеленная свежим бельём с мелким цветочным узором. Письменный стол у окна с видом на дуб во дворе. Шкаф с одеждой, которую Билли так и не перевезла в новый дом. На стенах – постеры. На полке – книги: фэнтези, подростковые романы, пара классических произведений, которые, судя по закладкам, Билли так и не дочитала.

Билли быстро застелила кровать – взбила подушки, поправила одеяло.

– Можешь ложиться, Ли.

– А ты где ляжешь?

– Я... – Билли замялась. – На полу, наверное. Чтобы тебя не смущать. Да и кровать небольшая, видишь? Вдвоём тесно будет.

Лия посмотрела на кровать. Потом на пол – старый паркет, без ковра. Потом на Билли.

– Ложись тоже. Ты на холодном полу простудишься. И у тебя спина болит. А пол жёсткий.

Билли посмотрела на неё с таким умилением, что Лия даже спросонья заметила, как у той задрожали уголки губ. Но что именно эта гримаса означала, она так и не поняла – слишком хотелось спать.

Они легли на односпальную кровать. Лия – у стенки, свернувшись калачиком. Билли – с краю, на боку, чтобы не упасть. Места было катастрофически мало, и они вынужденно касались друг друга – то плечом, то бедром, то коленом. Билли закинула руки за голову, уставившись в потолок.

– Вот в этой комнате я провела всё своё детство, – сказала она. – Да и подростковый возраст. Да и позже часто здесь оставалась, когда приезжала. Тут ничего не меняется. Мама принципиально не даёт делать ремонт. Говорит: «Это музей твоего детства, Билли, не смей трогать».

– У тебя красивая комната. Тут так много плакатов с Джастином.

– Да боже, Лия! Что такое? Что вы меня сегодня все...

– Я просто шучу, – улыбнулась Лия и, приподнявшись, поцеловала Билли в щеку. – У тебя так много книг. Ты любила читать?

– Ну, не то чтобы. Больше родители заставляли. – Билли пожала плечами, насколько это вообще возможно лёжа на боку на узкой кровати.

– Мама говорила: «Чтение развивает воображение, а воображение – это главный инструмент музыканта». Она вообще много чего говорила. В основном – правильного, но тогда мне казалось, что это просто родительское занудство. А теперь я понимаю, что она была права.

– Можно посмотреть?

– Ли, ты только что хотела спать.

– Ну пожалуйста.

Билли вздохнула, подвинулась, освобождая проход. Лия слезла с кровати, ёжась от прохлады, и подошла к полке. Книги стояли плотными рядами – бумажные, потрёпанные, с загнутыми уголками. Она взяла первую попавшуюся – «Под стеклянным колпаком». Сильвия Плат. Та самая книга, которую Билли зачитала в пятнадцать лет – до дыр, до треснувшего переплёта, до строчек, выученных наизусть.

– Ого, – выдохнула Лия, проводя пальцем по обложке. – Я слышала про неё. Это та самая, где...

– Где девушка теряет себя, – тихо сказала Билли. – И пытается найти способ дышать, когда стекло уже опустилось.

Лия вернулась в постель. Забралась под одеяло, прижалась к тёплому боку Билли.

– Ли, только не говори, что ты собралась ещё и читать, – Билли зевнула.

– Почему? – удивлённо спросила Лия.

– Поздно уже.

– Ну чуть-чуть.

– Ладно, – сдалась Билли. – Почитаешь тогда мне вслух?

Лия замерла. Пальцы, державшие книгу, чуть дрогнули.

– Я... Я плохо вслух читаю, Билли... – призналась она. – Я же тебе говорила... Я про себя умею, но медленно. А вслух – буквы путаются. Особенно когда я устала. И тогда получается...

Она не договорила. Билли мягко взяла у неё из рук книгу.

– Тогда давай вместе? Я страницу, ты страницу. Как в тот раз, помнишь?

Лия, подумав, кивнула. Билли открыла книгу, нашла первую главу и начала читать – медленно, тихо, выразительно, так, чтобы Лия поняла каждое слово. Её голос звучал ровно и спокойно, как ручей. Лия внимательно следила за строками, иногда шевеля губами.

– Твоя очередь.

Билли протянула ей книгу. Лия взяла её, сделала глубокий вдох и начала.

У неё это заняло больше времени – слова выходили медленнее, иногда она запиналась, путала ударения, и тогда Билли мягко поправляла её, но никогда не перебивала, не подгоняла. Просто ждала. И с каждым предложением у Лии получалось всё лучше и лучше.

Когда она дочитала страницу, то с гордостью посмотрела на Билли.

– Умница, – Билли поцеловала её в лоб и забрала книгу. – Моя умница.

Она продолжила читать. Под тихий, хрипловатый голос сон накатил на Лию обратно – мягкий, тёплый, неумолимый. Веки отяжелели, строчки поплыли. Билли почувствовала, как тело Лии расслабилось, как она прижалась щекой к её плечу, как её дыхание стало глубоким и ровным.

Она отложила книгу, выключила ночник, поправила одеяло, обняла Лию – бережно, как самое дорогое, – и закрыла глаза.

Наутро миссис Мэгги поднялась раньше всех – по привычке, выработанной десятилетиями. За окном едва рассвело, и сад тонул в молочном тумане. Она накинула халат и тихо, по-домашнему шаркая тапочками, прошла по коридору – проверить, всё ли в порядке. Дверь в комнату Билли была чуть приоткрыта – та самая щёлочка, которую Билли оставляла с детства, потому что не любила спать в полностью закрытой комнате.

Мэгги заглянула внутрь и замерла.

На кровати, под старым стёганым одеялом, лежал переплетённый, довольный, счастливый комочек. Билли и Лия спали, прижавшись друг к другу, как два котёнка в одной корзинке. Так тесно, словно пытались уместиться на этом свете вдвоём – и у них получалось. Кровать действительно была узкой, односпальной, и они помещались на ней только в этой позе – без зазоров, без расстояния, дыхание в дыхание.

Лия уткнулась носом в плечо Билли, зарывшись в ткань её старой футболки. Её ладонь лежала на груди Билли – прямо там, где билось сердце. Волосы разметались по подушке – спутанные, светлые, они смешались с тёмными прядями Билли, и теперь было не разобрать, где чьи.

Билли обнимала Лию поперёк талии, уткнувшись лицом в её макушку. Её рука покоилась на изгибе спины Лии – не сжимала, не давила, просто была там. Во сне она едва заметно улыбалась.

Они дышали в унисон – медленно, глубоко, спокойно. Грудь Билли поднималась и опускалась, и вместе с ней поднималась и опускалась голова Лии, как будто они были частями одного механизма, настроенного на один ритм. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, лёг на их переплетённые пальцы – на кровати, поверх одеяла, их руки лежали вместе, и большой палец Билли гладил костяшки Лии даже во сне.

Миссис Мэгги стояла в дверях и не могла отвести взгляд. Она смотрела на свою дочь – на ту самую девочку, которая когда-то засыпала на этой же кровати с плюшевым кроликом, прижимая его к груди точно так же, как сейчас прижимала Лию.

Она смотрела на Лию – на её хрупкие плечи, на спокойное, разгладившееся во сне лицо, на то, как она доверчиво прижималась к Билли, ища тепла. И она видела: её дочь счастлива. По-настоящему. Так, как не была счастлива никогда – ни с кем из тех, кого она приводила в этот дом раньше.

Мэгги улыбнулась – тихо, одним уголком губ. Покачала головой – не осуждающе, не тревожно, а с той особенной материнской нежностью, какая бывает только у женщин, увидевших своего ребёнка по-настоящему счастливым. Она поправила край одеяла, который чуть сполз с плеча Лии, – та вздохнула во сне и прижалась к Билли ещё крепче, если это вообще было возможно. И Мэгги тихо прикрыла дверь, оставив их в этой совершенной утренней тишине.

Спускаясь по лестнице, она всё ещё улыбалась. На кухне заварила себе чай, взяла корзинку для сада и вышла во двор – работать, давая девочкам поспать подольше.

Когда она через пару часов вернулась – с охапкой свежих розмариновых веток и испачканными землёй перчатками, – из кухни доносились звуки. Не грохот, не крики, а что-то тихое, уютное: бульканье кофе, плеск воды, приглушённый смех.

Мэгги заглянула в кухню и застала там картину, от которой у неё что-то дрогнуло в груди.

Лия стояла у столешницы с ножом в руках, нарезая помидор. Двигалась она медленно, сосредоточенно – сказывалась диспраксия, – но у неё получалось. Ломтики выходили неровными, где-то толще, где-то тоньше, но она старалась, и это было видно по тому, как она хмурила брови и прикусывала кончик языка.

Билли стояла сзади, почти вплотную – так близко, что между их телами не оставалось места. Её руки лежали на руках Лии, аккуратно направляя. Когда Лия заносила нож слишком сильно, Билли мягко придерживала её запястье. Когда она норовила порезаться, Билли перехватывала лезвие и показывала правильный угол.

– Вот так, солнышко, – тихо говорила она, и её губы почти касались уха Лии. – Медленнее. Не торопись. У нас целое утро.

Обе были в пижамах. Билли – в старой, выцветшей футболке с Джастином Бибером, которую она хранила с четырнадцати лет и которую Мэгги сто раз порывалась выбросить. Лия – в рубашке Билли, которая была ей велика на три размера, рукава закатаны до локтей, воротник сползает с плеча. Волосы растрёпаны после сна, лица заспанные, на щеках – отпечатки подушек. Они были такие домашние, такие свои, что у Мэгги защемило сердце.

Билли наклонилась и поцеловала Лию в висок – легко, невесомо. Потом в щёку – чуть дольше, задержавшись губами на тёплой коже. Потом в кончик уха – едва касаясь, как пёрышком. Лия хихикнула, дёрнула плечом, но уворачиваться не стала – только склонила голову набок, подставляя лицо под поцелуи, как кошка, которая делает вид, что ей всё равно, а на самом деле мурлычет внутри от удовольствия.

– Билли, ты мне мешаешь, – сказала она, но в голосе не было ни капли протеста.

– Я тебе помогаю, – возразила Билли и поцеловала её в макушку.

– Ты меня отвлекаешь.

– От чего? От помидора? Помидор подождёт.

Лия фыркнула, но нож отложила. Повернулась в кольце её рук, оказываясь с Билли лицом к лицу. Солнце, лившееся в окно, золотило их волосы, и в этом свете они казались нереальными – как будто сошли с картины.

Миссис Мэгги, всё ещё стоявшая в дверях, тихо вышла, решив им не мешать. Она прошла в гостиную, поставила розмарин в вазу и села в кресло, глядя в окно. На душе было спокойно и тепло. Её девочка выросла. И нашла того, кто держит её за руку – даже во сне.

– Ты молодец, Ли, – сказала Билли, когда последний помидор наконец лёг в салатницу.

Она отложила нож в сторону, подальше от края, и поцеловала Лию в макушку – долгим, тёплым поцелуем, в который вложила всё, что ещё не успела сказать словами. Взяла кружку с кофе, сделала глоток. Кофе был уже чуть тёплым – они так долго возились с этим салатом, что он успел остыть.

– Это ты мне помогала, – сказала Лия, вытирая руки полотенцем.

– Нет. – Билли покачала головой. – Это ты сама всё сделала.

Лия фыркнула – точь-в-точь как котёнок, который только что заметил что-то подозрительное и решает, нападать или нет. Она попыталась шлепнуть Билли по плечу – легко, в шутку, даже не замахиваясь толком. Но Билли перехватила её руку в воздухе, развернула Лию лицом к себе и прижала к столешнице – осторожно, но так, чтобы не вырвалась. Её ладони легли на талию Лии, пальцы чуть сжались, и Лия оказалась в ловушке – в самой прекрасной ловушке на свете.

– Так нечестно! – возмутилась она, но глаза уже смеялись.

– Поцелуешь – отпущу.

Лия закатила глаза – театрально, со всем подростковым драматизмом, на который только была способна. Она встала на носочки. Несмотря на то что Билли была невысокой, на фоне её Лия была совсем малышкой – ниже почти на голову, – и даже на цыпочках она едва доставала до её губ.

Она наклонилась и поцеловала Билли... в подбородок.

Билли, которая уже стояла, закрыв глаза, чуть наклонив голову и приготовившись к поцелую, вдруг распахнула их и расхохоталась – громко, заливисто, на всю кухню, так что где-то наверху, кажется, проснулся Финнеас.

– Ли! Ты не дотянулась?

– Я что, виновата, что ты такая высокая? – возмутилась Лия и снова встала на носочки. И снова – подбородок. – Да как так-то!

Билли хохотала уже в голос – так, как не смеялась давно. От души. Запрокинув голову. И Лия, глядя на неё, тоже начала смеяться – сначала тихо, потом громче, и вот они уже обе смеялись, непонятно над чем, просто потому что утро было солнечным, кофе – вкусным, а они – вместе.

Отсмеявшись, Билли вытерла выступившие слёзы. Посмотрела на Лию – на её раскрасневшиеся щёки, на сияющие глаза, на улыбку, которая делала её лицо совсем детским. И наклонилась – медленно, очень медленно, давая Лие время отстраниться, если она захочет.

Лия не отстранилась. Она сама чуть подалась вперёд, привстала на носочки – и на этот раз их губы встретились ровно посередине.

Поцелуй был долгим, тёплым и нежным. Утреннее солнце заливало кухню золотом. Кофе на плите тихо булькал. В саду за окном щебетали птицы. Где-то наверху хлопнула дверь, и раздалось сонное ворчание Финнеаса. А на кухне, в семейном доме О'Коннеллов, у столешницы, заставленной нарезанными овощами, стояли две счастливые девушки – и целовались, и никак не могли остановиться.

И где-то в гостиной, услышав этот смех, миссис Мэгги улыбнулась, покачала головой и отпила чай. Её девочка была дома. И привела с собой кого-то, кто тоже наконец нашёл свой дом.