ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Они вернулись из той страшной поездки чуть меньше недели назад.

С того дня между ними что-то изменилось. Не физически – ментально. Это «что-то» менялось между ними много раз. Очень много. С самого августа, с того момента, как Билли вытащила Лию из-за кулис, с того первого разговора в гримёрке, с того первого перелёта в Австралию. Их отношения не были статичными – они были живыми, дышащими, и каждый новый кризис, каждое новое откровение, каждый новый слой содранной кожи сдвигал их чуть ближе или чуть дальше друг от друга. Но в этот раз сдвиг был на клеточном уровне.

Такой незаметный и такой ощутимый, что становилось даже страшно.

Лия замкнулась в себе сильнее, чем когда-либо с тех пор, как они впервые встретились. Она почти не разговаривала с Билли. Вообще. Билли желала ей доброго утра – Лия молчала. Билли желала спокойной ночи – Лия отворачивалась к стене. Билли спрашивала, что приготовить на обед, на ужин, интересовалась, что Лия делала сегодня, – ответом была тишина. Не враждебная. Не злая. Просто пустая. Такая, какая бывает, когда человек уходит в себя так глубоко, что голос снаружи превращается в неразборчивый шум.

Так продолжалось день. Два. Неделю. Две.

К концу второй недели Билли не выдержала. За ужином в субботу – они сидели друг напротив друга, и Лия ковыряла вилкой спагетти, не съев ни кусочка, – Билли отложила приборы, вытерла губы салфеткой и сказала:

– Лия, у меня завтра выходной. Я хочу съездить к океану.

Лия подняла голову. Впервые за две недели она посмотрела Билли в глаза – не сквозь, не мимо, а прямо. Но ничего не сказала.

– Хочешь? – спросила Билли. Голос был ровный, но в нём звенела та самая нота – надежда, замаскированная под безразличие.

– Не знаю, – безэмоционально ответила Лия и снова опустила взгляд в тарелку.

– Значит, готовь купальник, – сказала Билли тоном, не допускающим возражений.

– У меня его нет.

– А... Точно, – Билли нахмурилась.

Она помнила, что покупала Лие одежду – джинсы, футболки, свитера, куртку, пижаму, даже носки. Но купальник? Нет. До пляжа они так и не добрались, хотя жили в Калифорнии и до океана было рукой подать. – Тогда купим.

На следующий день, рано утром, они выехали. Билли сказала, что теплее всего океан в это время в Сан-Диего – январское течение ещё не остыло до конца, и если повезёт с погодой, то можно даже зайти в воду. Ехали они около трёх часов. Билли вела машину, Лия сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну, и молчала. За окном проносились пальмы, заправки, выцветшие рекламные щиты, пригороды, сменявшиеся пустынными холмами, а потом – снова пригороды, уже другие, южные, с белыми стенами и черепичными крышами.

Билли остановилась на парковке у пляжа и вышла из машины, разминая затёкшие мышцы – три часа за рулём давали о себе знать тупой болью в пояснице. Лия вышла следом, жмурясь от яркого солнца.

И тут её глаза загорелись.

Та самая искра, которую Билли обожала – живая, тёплая, настоящая, – промелькнула в зрачках. Лия смотрела на океан так, как смотрят дети на новогоднюю ёлку: с восторгом, с недоверием, с голодом, который невозможно утолить. Бескрайняя синяя гладь, уходящая за горизонт, белые барашки волн, крики чаек, запах соли и водорослей – всё это обрушилось на неё разом, и она замерла, забыв обо всём.

Они вместе пошли по песку к океану, кутаясь в толстовки. Билли выбрала не самое идеальное время для купания. Середина января. Даже для Калифорнии это было слишком. Ветер с воды был холодным, пробирающим до костей, и песок, ещё не прогревшийся после ночи, обжигал босые ступни ледяным холодом.

Лия подошла к кромке воды, села на корточки и коснулась поверхности. Волна лизнула пальцы, отступила, снова набежала. Билли села рядом, тоже дотронулась до воды – и тут же отдёрнула руку.

– Ай! Она же ледяная!

Лия продолжила безразлично водить ладонью под водой, наблюдая, как расходятся круги.

– Мне нормально...

– Лия, вода холодная, не надо, – Билли взяла её за руку и вытянула из воды. Пальцы Лии были ледяными – не просто прохладными, а именно ледяными, как сосульки. Билли обхватила её ладонь обеими руками и стала растирать – быстро, энергично, пытаясь согреть.

– А я думала, мы будем плавать... – сказала Лия.

И искра в её глазах – та самая, которая появилась там совсем недавно, на долю секунды, – снова пропала. Как будто кто-то выключил свет.

Билли сжала челюсти. Эту самую искру, которой она добивалась последние недели, терять так быстро она была не намерена. Не после двух недель молчания. Не после той страшной поездки. Не после всего, что они пережили.

– Мы поплаваем, – сказала она, поднимаясь на ноги и отряхивая песок с коленей. – Обязательно. Поехали, я знаю одно место.

Они двинулись туда, где вода была горячей круглый год. Ближайшие к Лос-Анджелесу и Сан-Диего качественные горячие источники находились в пустыне, в районе города Дезерт-Хот-Спрингс, который был расположен прямо рядом со знаменитым курортом Палм-Спрингс. Билли вела машину по извилистому шоссе, уходящему вглубь от побережья, и пейзаж за окном менялся: пальмы уступали место джошуа-три, океанский бриз сменялся сухим пустынным ветром, а температура поднималась с каждым километром.

Огромные бассейны с горячей водой под открытым небом, в окружении бескрайней пустыни и пальм. Вода здесь была термальной, минеральной, пахнущей серой и солью, и зимой сюда съезжались туристы со всей Калифорнии. Они пошли переодеваться в купальники – Билли купила Лии такой же, как у неё: тёмно-синий, неприметный, простой. Но в самой раздевалке Лия замерла, глядя на одежду.

Купальник был красивый. Правда. Тёмно-синий, с тонкими лямками и аккуратным вырезом. Но он слишком много открывал. Обнажал. Показывал то, что Лия привыкла прятать под слоями одежды, – шрамы на рёбрах, на бёдрах, на руках. Те самые, которые она получила за семнадцать лет жизни в Гэри. Те самые, о которых Билли знала – видела, обрабатывала, целовала, – но которые Лия всё равно не хотела показывать миру.

Билли, которая уже завязывала свой лиф, обернулась к Лии.

– Ли? Всё нормально? Ты чего не переодеваешься?

– Я... передумала. Я не хочу плавать.

– Эй, Ли... – Билли села рядом с ней на скамейку. Взяла её за руку – осторожно, как всегда. – Ты можешь рассказать мне.

Лия замялась. Отвела взгляд – в пол, в стену, куда угодно, только не на Билли.

– Я не хочу этот купальник. Он... слишком открытый. Я не хочу...

Она не закончила. Но Билли и без дальнейших объяснений поняла: купальник делает Лию слишком уязвимой. Слишком видимой. Слишком доступной для чужих взглядов. А Лия не была готова быть видимой. Особенно сейчас. Особенно после всего.

Билли смотрела в стену, задумчиво потирая переносицу – привычка, которая появлялась у неё каждый раз, когда она пыталась найти решение.

– Ли... Слушай. Надень футболку и шорты. И всё. К чёрту этот купальник. Давай-давай.

– А... можно? – спросила Лия недоверчиво.

– Тебе – да. Надень. Я подожду за дверью.

Билли, чтобы не смущать, вышла из раздевалки. Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене, и ждала. Через несколько минут дверь открылась, и вышла Лия – уже одетая в широкую футболку и шорты. Волосы она собрала в небрежный пучок.

– Пойдём, – сказала Билли.

Она взяла Лию за руку и потянула на улицу. Они обе залезли в тёплый бассейн. Горячая вода обволокла тело, и Билли, откинувшись на бортик, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке.

– Как хорошо... Боже.

Она открыла глаза. Лия держалась рядом с ней, на расстоянии полуметра – достаточно близко, чтобы Билли могла до неё дотянуться, но достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Можешь поплавать, Ли. Не бойся. Всё хорошо.

– Там глубоко, я не смогу...

– Ты не умеешь плавать?

– Умею, но плохо...

Билли улыбнулась – мягко, ободряюще.

– Не переживай. У нас дома бассейн, я тебя потом научу. А пока можешь поплавать здесь, на мелководье. Здесь много мелких бассейнов. Плавай, Ли, не бойся. Я буду здесь.

На несколько часов – впервые в жизни – они отлипли друг от друга.

Билли отдыхала в источнике, откинув голову на бортик, подставив лицо солнцу. Она наблюдала сквозь полуприкрытые веки, как Лия ходит по разным бассейнам – невысокая фигурка в тёмной футболке, которая прилипла к телу и стала почти прозрачной. Как она на мели пробует сама плыть, неуклюже загребая воду руками, отфыркивается, снова пробует, потом просто сидит, отдыхает, болтает ногами в воде.

А потом Билли заметила, как Лия гипнотизирует коктейли, которые делал молодой парень в баре у бассейна. Яркие, разноцветные, украшенные зонтиками и дольками ананаса – они выглядели как жидкая радость. Билли подплыла к Лии.

– Ли, хочешь коктейль? Там на шезлонге лежит карточка от шкафчиков, сходи возьми моё портмоне, купишь себе чего хочешь. Мороженое, коктейль. Иди. Но немного – горло.

Лия всё ещё недоверчиво смотрела на Билли.

– Иди, Ли, не бойся. Я доверяю тебе карточку и разрешаю её взять. Можешь купить что хочешь. И мне закажешь тоже? Пожалуйста.

Лия помялась, потом неуверенно кивнула, встала и пошла к шезлонгам.

Билли закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Горячая вода, тёплый ветер, далёкий смех других посетителей, приглушённая музыка из бара. Мышцы, которые были напряжены последние две недели, наконец начали отпускать. Она не заметила, как уснула. Прямо в воде.

Проснулась она, даже не сразу осознав, где находится. Кожа покраснела от долгого пребывания в горячей воде, на пальцах сморщилась – она пробыла здесь явно больше часа. Солнце уже клонилось к закату, и небо над пустыней окрасилось в оранжевые и розовые тона. Мышцы затекли, тело неприятно ныло от долгой неподвижности.

Но это была вторая мысль.

Первая: где Лия?

Билли вылетела из воды. Сердце заколотилось где-то в горле. Она стала звать Лию по имени, оббегая бассейны один за другим, заглядывая в раздевалки, в беседки, в бар. Стала спрашивать у других посетителей – не видели ли они девушку в тёмной футболке, невысокую, с голубыми глазами? Кто-то пожимал плечами, кто-то качал головой, кто-то вообще не понимал по-английски.

Минут через десять она нашла её.

Лия сидела около бара, за высоким столиком, и доедала пятую (или шестую?) порцию шоколадного мороженого. Огромная вазочка, полная шариков, политых каким-то сладким сиропом – карамельным, кажется, – украшенных ягодами, зефиром и конфетами. Рядом стоял высокий стакан с клубничным молочным коктейлем, уже наполовину пустой.

Официант с подносом, на котором стояло ещё штуки три таких же вазочек, как раз забирал у Лии очередную пустую.

– Лия, боже, я тебя обыскалась! – Билли подбежала к ней, тяжело дыша. – Подожди... Это всё ты?..

Лия вздрогнула, обернулась и виновато посмотрела на Билли – тем самым взглядом, которым смотрит ребёнок, пойманный на поедании сладкого посреди ночи.

– Ну ты же сказала, что можно купить всё, что я хочу...

– Да можно, конечно, солнышко, – Билли всё ещё пыталась отдышаться, – но сколько ты съела мороженого?

Официант, убиравший пустую вазочку, протянул Билли счёт. Она пробежала глазами по строчкам: шесть порций мороженого и три коктейля. У неё чуть не отвисла челюсть.

– Лия...

– Там вроде недорого... прости, я...

– Да наплевать на деньги, Ли. – Билли покачала головой. – У тебя горло слабое. А тут столько холодного, да ещё и сладкого. А если аллергия? А если зубы?

– У меня вроде нет...

– Ли, шоколад – сильный аллерген. Тебя так может обсыпать, что мы потом неделю будем лечиться. Ладно, ничего страшного, у меня есть антигистаминные в сумке. Выпьешь на всякий случай. И давай, наверное, собираться, уже вечер. Поедем домой.

Дорога заняла чуть больше двух часов. Билли вела машину, а Лия – впервые за две недели – говорила.
Она рассказывала, какое вкусное было мороженое: «Там была карамель, и шоколадная крошка, и ещё что-то белое, воздушное, я не знаю, как называется», как она проплыла сама почти два метра: «Я оттолкнулась от бортика и просто легла на воду, как ты говорила, и она держала!», как какая-то девушка сделала ей комплимент: «Она сказала, что у меня красивые глаза. Представляешь? Просто подошла и сказала». Билли слушала, кивала, улыбалась. Внутри разливалось тепло – не от горячего источника, а от того, что Лия снова говорила. Снова была здесь. Снова была с ней.

А потом Лия замолчала. Притихла. Сжалась в комочек на пассажирском сиденье. Прижала ладонь к щеке и уставилась в окно.

Билли не стала её трогать. Может, устала. А может, опять старые мысли – те самые, которые возвращались каждый раз, когда тишина становилась слишком громкой.

Они приехали вечером. Лия сразу же убежала к себе, как только Билли припарковалась у дома.

Билли не стала её останавливать – пошла, развесила мокрые вещи, приготовила ужин, легла отдохнуть. Лию всё это время она не видела.

Через пару часов Билли поднялась, чтобы позвать её к столу.

– Ли! Ужинать!

– Я не голодна! – донёсся приглушённый голос из-за двери.

Билли нахмурилась. Это было странно. Кроме завтрака и той горы сладкого, Лия не ела больше ничего. Вообще ничего. А теперь отказывалась от ужина. Но Билли не стала настаивать – она уже научилась различать, когда Лию нужно оставить в покое. Поужинала сама, в тишине. Покормила Шарка и Сэма. Помыла посуду. Сходила в душ, смывая с кожи остатки термальной соли.

Направляясь в спальню, она остановилась у комнаты Лии, прислушиваясь. Ни звука. Видимо, уже спит.

Билли зашла к себе, расстелила постель, легла. Ещё немного полистала ленту соцсетей – фотографии друзей, новости, какие-то дурацкие мемы, которые она даже не читала. Отложила телефон. Укуталась в одеяло и быстро провалилась в сон.

Около двух ночи её разбудил стук в дверь и какие-то всхлипы.

Она поднялась, потирая глаза. Надела тапочки, подошла к двери, открыла – и замерла.

Перед ней стояла заплаканная Лия. Она держалась за щёку, которая распухла в несколько раз – так, что правая сторона лица казалась чужой, раздутой, неузнаваемой. Глаза были красными, мокрыми, и слёзы всё ещё текли по щекам, капая на воротник пижамной футболки.

– Лия?.. Что случилось? – сонно спросила Билли, хотя ответ был очевиден.

Лия стояла, не в силах вымолвить ни слова. Только всхлипывала, заплаканными глазами глядя на Билли – беспомощно, по-детски, как будто ждала, что та каким-то волшебным образом всё исправит.

– Что такое? – в голосе Билли проскочил испуг. – Зуб?

Лия кивнула и снова всхлипнула – жалобно, сдавленно.

– Твою же... – Билли взяла её за плечи, завела к себе в комнату, усадила на кровать и включила лампу. Мягкий жёлтый свет залил комнату. – Открой рот.

Она села рядом, включила фонарик на телефоне. Лия послушно открыла рот. Зуб с правой стороны внизу выглядел болезненно. Щека распухла, сам зуб потемнел, и Билли, присмотревшись, насчитала по меньшей мере три дырочки – маленькие, но явно глубокие.

– Ли, как давно? Ты почему мне не говорила?

Лия не могла говорить – только всхлипывала, плакала, прижимая ладонь к щеке.

Билли быстро вышла из комнаты и через минуту вернулась с таблетками обезболивающего – теми самыми, которые они покупали после операции на носу.

– Открывай рот, солнце. Аккуратно. – Билли положила таблетку ей на язык и протянула стакан воды. Лия взяла его дрожащими пальцами, и Билли тут же накрыла её руки своими – просто чтобы она не расплескала. Аккуратно наклонила стакан к губам Лии. Та выпила всё до дна и обмякла, обессиленная болью. Билли забрала стакан, отставила на тумбочку и обняла её.

– Тише, милая. Тише. Я здесь.

Лия всхлипнула.

– Болит...

– Сильно?

– Болит... – Лия залилась слезами, уткнувшись лицом в плечо Билли. – Очень больно!

Билли крепче прижала её к себе. Ничего не говорила – просто держала. Гладила по спине, по спутанным волосам, по здоровой щеке.

– Тише. Обезболивающее скоро подействует. Тише. Ложись. Ложись, моя девочка.

Лия легла на её подушку – поджала колени к груди, положила ладони под щеку, продолжая всхлипывать. От неё пахло зубной пастой – она, наверное, пыталась чистить, думала, поможет. Билли села рядом, перебирая её спутанные пряди.

Лия провалилась в беспокойный сон. Но боль не ушла. Она ворочалась, стонала, металась по постели, сбрасывала одеяло и снова натягивала на себя. Минут через сорок проснулась и начала жалобно звать:

– Билли... Билли...

– Я здесь, малышка, я здесь. – Билли придвинулась ближе, обняла её.

– Больно, Билли, болит! – она почти кричала, слёзы снова текли по лицу.

Билли принесла ещё несколько таблеток. Лия выпила их. Но лекарство, похоже, не помогало – боль была слишком сильной, слишком глубокой, идущей от самого нерва. Лия лежала, сжавшись в комок, и не могла даже сдвинуться с места. Каждое движение, каждый вдох, каждый глоток слюны причиняли боль.

А потом она начала звать маму.

Сердце у Билли сжалось. Сжалось так сильно, что на секунду стало трудно дышать. Она встала с кровати, подошла к Лии.

– Иди сюда.

Лия приподняла голову, посмотрела сонными заплаканными глазами.

– Иди, иди, – Билли протянула руки.

Лия села на кровати, всё ещё колеблясь. Билли мягко улыбнулась – той самой улыбкой, которая всегда действовала на Лию безотказно. И Лия обняла её за шею.

Билли подхватила её под бёдра и подняла на руки. Лия повисла на ней как тряпичная кукла – лёгкая, почти невесомая, – всхлипывая и глотая слёзы. Билли обняла её, поцеловала в макушку. А потом стала расхаживать по комнате – медленно, размеренно, из угла в угол, – напевая какую-то мелодию. Кажется, это была их песня. Та, которую они написали пару месяцев назад. Та, в которой было всё – и боль, и надежда, и обещание быть рядом.

Лия перестала всхлипывать. Прижалась к её плечу и затихла. Зуб по-прежнему адски ныл. Но голос Билли – низкий, мягкий, обволакивающий – был таким успокаивающим, что Лия даже задремала. Как только Билли останавливалась, Лия всхлипывала. Как только начинала двигаться – затихала. Всю ночь, с трёх до начала девятого утра, Билли ходила из угла в угол комнаты, напевая себе под нос мелодию. Лия уснула у неё на руках, держась за воротник её футболки мёртвой хваткой, не разжимая пальцев даже во сне.

Днём они поехали к стоматологу.

Лия долго сопротивлялась. Плакала. Умоляла Билли, что само пройдёт. Говорила, что уже почти не болит – врала, конечно, потому что щека всё ещё была раздута, а глаз с этой стороны почти заплыл, и любое прикосновение языка к зубу вызывало такую вспышку боли, что перед глазами плыли цветные пятна. Но Билли была непреклонна. Она молча собрала вещи, молча вывела Лию из дома, молча усадила в машину, и только когда они уже выезжали на шоссе, Лия сдалась и замолчала, отвернувшись к окну.

Клиника была частной, дорогой – Билли специально выбрала ту, что с самым высоким рейтингом и единственным в Лос-Анджелесе детским стоматологом, который принимал подростков до восемнадцати. Здание из стекла и бетона, панорамные окна, в холле – аквариум с тропическими рыбами и журнальный столик с комиксами. Лия, увидев рыбок, чуть расслабила плечи. Но когда администратор назвала её имя и пригласила пройти в кабинет – снова сжалась, вцепившись в руку Билли мёртвой хваткой.

Кабинет был светлым, просторным, с большим панорамным окном, выходящим на парк. Никакого запаха лекарств – только лёгкий аромат чего-то цитрусового. Врач – молодая женщина лет тридцати, с очень спокойными, тёплыми карими глазами – улыбнулась им.

– Здравствуйте. Лия, да? Присаживайтесь. А вы, я так понимаю, Билли? – она кивнула Билли.

– Да, – Билли пожала протянутую руку. – Билли.

– Отлично. Ну что, Лия, давай посмотрим, что у нас там случилось.

Лия забралась в кресло – спину держала прямо, пальцы вцепились в подлокотники. Билли села рядом на стул для сопровождающих, положила ладонь на её запястье – просто чтобы Лия знала: она здесь.

Врач надела перчатки, поправила лампу, наклонилась.

– Открой рот, пожалуйста. Шире. Вот так. Ага...

Она работала мягко, без резких движений. Маленькое зеркальце на длинной ручке скользило по зубам, и Лия морщилась, когда оно касалось больного места.

– Вижу. Да, тут у нас серьёзное воспаление. Давай сделаем снимок, хорошо? Это быстро, совсем не больно.

Рентген занял меньше минуты – Лию усадили в соседнее кресло, надели тяжёлый защитный фартук, и аппарат, похожий на футуристическую пушку, обернулся вокруг её головы. Через несколько минут снимок уже был на экране.

Врач развернула монитор так, чтобы было видно и Лие, и Билли. На чёрно-белом изображении отчётливо виднелся зуб – маленький, светлый, с тремя тёмными пятнами. И прямо под ним, в глубине челюсти, – второй, более крупный, который как будто подталкивал молочный снизу.

– Ну вот, смотрите, – врач взяла ручку и обвела контуром оба зуба на экране. – Это молочный зуб. Нижний правый моляр, если быть точнее. А вот здесь, прямо под ним, – она постучала ручкой по тёмному силуэту, – уже сформировался постоянный зуб. Он почти готов прорезаться, но молочный всё ещё на своём месте и не хочет уходить.

Она повернулась к Лие.

– Вообще, молочные зубы обычно выпадают к двенадцати-тринадцати годам. Но бывают случаи – не такие уж и редкие, кстати, – когда молочный зуб задерживается дольше. До четырнадцати, до пятнадцати, иногда до семнадцати лет. Это зависит от генетики, скорости формирования корней постоянных зубов, даже от питания в раннем детстве. У тебя, Лия, просто такая особенность организма. Ничего страшного, ничего стыдного. Такое бывает.

Лия слушала молча, не отрывая глаз от экрана. Два зуба – один над другим, как два пассажира, которым тесно в одном кресле.

– А почему так болит? – спросила Билли, и Лия была благодарна ей за этот вопрос, потому что сама она вряд ли смогла бы его задать.

– Отличный вопрос, – врач снова повернулась к экрану. – Видите вот эти тёмные пятна? Это кариес. Довольно глубокий. В молочных зубах эмаль тоньше, чем в постоянных, поэтому кариес развивается быстрее и легче доходит до пульпы – это внутренняя ткань зуба, где находятся нервы и кровеносные сосуды. Когда инфекция добирается до пульпы, начинается воспаление – пульпит. Именно он даёт такую сильную боль. А то количество сладкого, которое Лия съела вчера, – она бросила короткий взгляд на Билли, и в этом взгляде не было осуждения, только понимание, – ускорило процесс. Бактерии, которые вызывают кариес, питаются сахаром. Это как подбросить дров в костёр.

Билли сжала челюсти, но ничего не сказала. Только пальцы на запястье Лии сжались чуть крепче.

– И что теперь делать? – тихо спросила Лия. Это были её первые слова с момента входа в клинику.

Врач отложила ручку и повернулась к ней всем корпусом.

– Вариантов два. Первый – лечить молочный зуб: почистить кариозные полости, запломбировать. Но я не рекомендую этот вариант. Зуб уже сильно разрушен, и даже если мы его вылечим, он всё равно выпадет в ближайшие месяцы – постоянный зуб под ним уже давит, и этот процесс не остановить. Лечение будет долгим, потребует нескольких визитов, и нет гарантии, что боль не вернётся.

Она сделала паузу.

– Второй вариант – удалить молочный зуб. Это быстро, это несложно, и это решит проблему раз и навсегда. Мы сделаем местную анестезию – половина челюсти онемеет, и ты вообще ничего не почувствуешь. Потом я аккуратно удалю зуб, и постоянный, который уже ждёт своего часа, спокойно прорежется на освободившееся место. Через пару месяцев ты про него даже не вспомнишь.

Лия молчала. Переводила взгляд с экрана на врача, с врача на Билли. Внутри боролись два страха: страх боли и страх неизвестности. Но боль она уже чувствовала – прямо сейчас, в этот момент. А удаление обещало, что боли не будет. Что всё закончится.

– Удаляйте, – сказала она наконец, и голос её почти не дрожал.

– Отлично. Тогда начнём через пять минут. Я пока подготовлю инструменты.
Если что, ваша девушка может остаться, – врач улыбнулась, кивая на Билли.

Лия покраснела так, что краска залила даже уши. Пробормотала что-то вроде «это не моя девушка» и, гордо вздёрнув красный от слёз носик, отрицательно замотала головой:

– Я сама. Не надо.

– Уверена?

– Я сама. Иди.

Билли кивнула. Встала. На секунду задержала ладонь на плече Лии – лёгкое, почти невесомое прикосновение.

– Я здесь, милая. В коридоре. Жду.

И вышла.

Но в коридоре она не осталась. Она вышла из клиники – быстрым шагом, почти бегом. Перебежала дорогу, даже не взглянув на светофор. Прямо напротив был небольшой сувенирный магазинчик, и в витрине, среди открыток и магнитов, сидел он – огромный плюшевый медведь. Почти с Лию ростом. С мягкой коричневой шерстью, круглыми чёрными глазами-пуговицами и дурацкой улыбкой до ушей.

Билли вошла.

– Я беру его, – сказала она продавцу, даже не спросив цену.

Маленькая девочка, стоявшая у прилавка с мамой, проводила медведя взглядом, полным чистой, незамутнённой зависти. Билли прижала игрушку к груди и быстро вернулась в клинику. Администратор, увидев её – знаменитую певицу, которая ходила из угла в угол с огромным плюшевым медведем в охапке, – предложила чай, кофе, воду. Билли отказалась. Она ходила и ждала.

Через двадцать минут дверь кабинета открылась.

Из него вышла Лия. Щека всё ещё была припухшей, но уже не такой, как утром. Глаза красные, но сухие. Она держалась за онемевшую челюсть – анестезия ещё не отошла, и половина лица плохо слушалась. За ней вышла врач с маленьким пластиковым контейнером.

Билли бросилась к Лии. Села на корточки – так, чтобы их лица оказались на одном уровне, – взяла её за руки.

– Ну как ты, Ли?

Лия ничего не ответила. Только смотрела на неё – и в глазах было что-то новое. Не боль. Не злость. Что-то другое.

Билли подняла взгляд на врача. Та улыбнулась:

– Всё прошло отлично. Зуб удалили без осложнений. Постоянный уже на подходе – через пару недель начнёт прорезываться. Два часа не есть, не пить горячее, пока анестезия не отойдёт. Сегодня – только мягкую пищу, ничего твёрдого, ничего острого. И, – она добавила с лёгкой улыбкой, – постарайтесь ограничить сладкое. Хотя бы на ближайшее время. Чтобы новый зуб рос здоровым.

Она протянула Билли контейнер. Внутри, на маленьком кусочке ваты, лежал зуб – крошечный, белый, с тремя тёмными точками кариеса.

– Молочные зубы – это на самом деле очень трогательно, – сказала врач. – Каждый выпавший молочный зуб – это шаг из детства. Даже если детство задержалось чуть дольше обычного.

Билли кивнула, не в силах говорить. Сжала контейнер в ладони.

Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, и воздух был тем особенным зимним калифорнийским воздухом – прохладным, но не холодным, пахнущим эвкалиптом и бензином.

Билли всё ещё держала контейнер в руке. Открыла его. Достала крошечный зуб – осторожно, двумя пальцами, как будто это была драгоценность. Поднесла к свету.

– Какой красивый, – сказала она.

И улыбнулась – той самой тёплой, немножко дурацкой улыбкой, которая всегда появлялась у неё в самые неподходящие моменты. А потом наклонилась и поцеловала Лию в макушку – легко, почти невесомо.

Лия дёрнулась. Отшатнулась на полшага.

– Прекрати вести себя как идиотка, – прошипела она сквозь зубы. Вернее, сквозь ту половину рта, которая ещё слушалась, потому что вторая половина всё ещё была заморожена анестезией.

Билли опешила. Замерла с зубом в одной руке и контейнером в другой. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но Лия уже шла к машине – быстро, не оборачиваясь, втянув голову в плечи.

Они сели в машину. Билли завела двигатель, выехала с парковки. Лия молчала. Не отвечала, когда Билли спрашивала о приёме – было больно? Что сказал врач? Когда прийти на осмотр? Молчание. Глухое, плотное, как бетонная стена. Билли уже привыкла к этому молчанию за последние две недели, но сейчас оно было другим: более напряжённым, более заряженным.

Остановившись на светофоре – том самом длинном, шестиполосном, который всегда горел красным по две минуты, – она повернулась к Лии и увидела, что та плачет. Не всхлипывает, не рыдает – просто слёзы текут по щекам, а она их даже не вытирает.

– Ли...

И тут Лию прорвало. Она повернулась к Билли всем корпусом – резко, так что ремень безопасности натянулся, – и в её глазах, заплаканных, красных, была даже не злость. Что-то другое. Что-то, что копилось весь день. И, может быть, не только этот день.

– Ты говорила, что будет не больно! – выкрикнула она. – Ты обещала! «Ничего болезненного», «совсем не больно», «быстро и легко»! А мне сделали укол! В дёсны, Билли! В дёсны! Иглой! А потом чем-то тянули, и я чувствовала не боль, но давление, такое, как будто мне что-то внутри выворачивают! И этот звук! Этот хруст! А ты сидела в коридоре со своим дурацким медведем и ничего не слышала!

Билли смотрела на неё, не в силах произнести ни слова.

– А потом ты выходишь и говоришь: «Какой красивый зуб»! Красивый?! У меня там дырки, там кариес, там всё сгнило из-за того, что я семнадцать лет не была у врача! И ты называешь это красивым?! Ты ведёшь себя как... как...

Она не закончила. Воздух кончился. Слёзы душили.

Светофор переключился на зелёный. Сзади посигналили. Билли вздрогнула, нажала на газ, машина дёрнулась и покатилась вперёд.

Лия отвернулась к окну, прижала ладонь к щеке – той, которая начинала отходить от анестезии и теперь противно ныла. За окном проплывали пальмы, заправки, супермаркеты, а внутри у неё клокотало то, что она не могла высказать. То, что не имело отношения ни к зубу, ни к уколу, ни к медведю.

– Я сама виновата, – сказала она вдруг тихо, почти шёпотом, всё ещё глядя в окно. – Я съела это дурацкое мороженое. Я знала, что нельзя. Ты говорила – не надо. А я всё равно. Потому что оно было вкусное. Потому что мне хотелось. И теперь у меня дыра в челюсти и дурацкий медведь, и ты сидишь тут и терпишь всё это, а я...

Она замолчала. Сглотнула.

– А ты даже не злишься.

Билли молчала. Смотрела на дорогу. На светофоры. На машины. На пешеходов, которые переходили улицу. А потом сказала – тихо, но очень спокойно:

– Я злюсь, Ли. Но не на тебя.

Лия повернула голову.

– Я злюсь на то, что тебя не водили к врачу. Что тебе не рассказывали, как работает твоё собственное тело. Что тебе никто никогда не говорил, что молочный зуб можно просто удалить, и это не страшно. Что ты узнаёшь это в семнадцать лет от чужой тёти в белом халате.

Она перестроилась в правый ряд, сбросила скорость.

– А то, что ты съела мороженое... Ли, тебе семнадцать. В семнадцать лет нормально съесть мороженое. Ты не должна каждую секунду думать о том, что у тебя что-то заболит. Ты не должна бояться еды. Этого не должно было случиться. Но это случилось. И мы справились.

Лия открыла рот. Закрыла. Отвернулась к окну.

Остаток пути они проехали молча. Но это было другое молчание. Не то, что последние две недели. Не глухое, не пустое. В этом молчании было что-то – может быть, облегчение. Может быть, признание. Может быть, тишина, которая наступает после того, как все слова наконец сказаны.

Дома Билли вручила ей медведя. Лия взяла его – огромного, мягкого, с дурацкой улыбкой, – пробурчала короткое «спасибо» и быстро убежала к себе. Но перед тем как закрыть дверь, она обернулась. Посмотрела на Билли. И, кажется, хотела что-то сказать. Но не сказала.

Просто закрыла дверь.

Так прошло несколько часов. Билли звала её ужинать, пить чай, смотреть кино. Тишина.

– Ли... ну, может, хотя бы фильм посмотрим, пожалуйста? – Билли стояла, прислонившись щекой к прохладной поверхности двери. Кончики её пальцев лежали на дереве, как будто она пыталась почувствовать сквозь него тепло. Из комнаты – ни звука. Билли провела пальцами по дверной ручке. – Ли... можно, я хотя бы зайду?

За стеной послышались шаги. Билли сделала шаг назад. Дверь открылась.

За ней стояла Лия с нечитаемым выражением лица. Ни злости, ни радости, ни обиды. Просто пустота.

– Что? – спросила она устало.

– Фильм... – вымолвила Билли. – Посмотреть.

Фильм – это было безопасно. Фильм ничего от тебя не требовал. Не требовал слов, не требовал эмоций, не требовал ответов на неудобные вопросы. Можно было часами сидеть, уткнувшись в экран, и ничего не говорить. И это было бы нормально. Это было бы хоть что-то.

– Если не хочешь – отдыхай, я не настаиваю, – добавила Билли тихо.

Лия посмотрела на свою кровать – туда, где среди подушек сидел огромный плюшевый медведь с дурацкой улыбкой. Потом на Билли. Снова на кровать с медведем. И кивнула.

– Ладно.

Билли, довольная ответом, кивнула и быстро пошла вниз – включать фильм. Она на самом деле не выбрала его заранее, пришлось импровизировать на ходу. Открыла первое попавшееся – то ли ужастик, то ли романтика, до конца так и не дочитав описание.
Быстро метнулась на кухню за снэками – попкорн, чипсы, какие-то странные печенья, – разложила всё по тарелкам, принесла в гостиную.

Там, закутавшись в плед, на полу уже сидела Лия, обхватив колени руками.

Билли поставила снэки на журнальный столик и села рядом – не слишком близко, не слишком далеко. Ровно на том расстоянии, которое Лия сама установила за последние две недели.

– Бери, Ли. Тут попкорн, чипсы, печенья какие-то странные.

Лия посмотрела на сиротливо стоящие тарелки, но так и не притронулась к ним.

Билли включила фильм. Это оказалась комедия. Местами драма вперемешку с романтикой и нотками ужастика – одним словом, сплошной бред с бюджетом в пару тысяч долларов, не больше. Но к середине фильм приобрёл более-менее захватывающий сюжет, симпатичных актёров, неплохой сценарий и вполне отличное музыкальное сопровождение. Сюжетная линия, которая последние сорок минут особо не двигалась, начала разворачиваться всё детальнее.

Билли видела, как Лия хмурится, задумываясь над чем-то в сюжете. Как уголки её губ дрожат, приподнимаясь в улыбке, когда на экране происходит милая сцена – герои держатся за руки, говорят что-то нежное. Билли улыбнулась – не фильму, а отражению Лии в экране, – и аккуратно обняла её за плечи. Пальцы стали медленно, методично перебирать волосы девушки – лёгкими, почти невесомыми движениями.

Лия, казалось, даже мурлыкнула.
Подвинулась ближе, прижалась к боку Билли, взяла миску с попкорном и теперь забавно хрустела зёрнами кукурузы, как маленький хомячок. И заново углубилась в сюжет.

Билли знала, как Лия обожает долго над чем-то думать, что-то разгадывать, строить теории, решать головоломки. Она перечитала все детективные романы, которые были у Билли дома, буквально за месяц, и Билли постоянно докупала ей новые – подсовывала на тумбочку, пока Лия спала, и потом с удовольствием наблюдала, как та проглатывает их за пару дней.

Билли в очередной раз взглянула на Лию. На нахмуренные бровки, сведённые к переносице, – герой на экране только что совершил какую-то глупость, и Лия явно не одобряла. На невероятные голубые глаза, в которых отражался свет экрана. На десяток мелких, практически незаметных в полумраке комнаты веснушек, которые были рассыпаны по носу и щекам, – Билли никогда не говорила ей об этих веснушках, но знала их все наперечёт.

И тут Билли наклонилась поцеловать её. В висок.

Наклонилась.

И в этот момент Лия, увидев движение Билли периферийным зрением, повернула голову.

Их губы соприкоснулись.

Всего доля секунды. Это было трудно назвать поцелуем – даже самым невинным, даже самым случайным. Просто прикосновение. Просто кожа к коже. Просто мгновение, которое растянулось в вечность.

Обе отпрянули друг от друга как ошпаренные.

Лия, прижав руку к губам, смотрела на Билли широко распахнутыми глазами. В этих глазах читался ужас – не отвращение, не злость, а именно ужас. Ужас человека, который только что совершил непоправимое.

– Билли, прости! Прости, пожалуйста! Я не специально! Клянусь, я не хотела! Честное слово! Я случайно! Я... я... Ты просто двинулась, я не думала, что ты... ты! Я правда не хотела! Я не специально! Билли, это ошибка, я не хотела! Прости, боже, пожалуйста, Билли! Билли...

Слова сыпались из неё быстрые, сбивчивые, отчаянные. Она готова была извиняться вечно, лишь бы этот момент исчез, стёрся, никогда не существовал.

Билли подскочила на ноги. Едва не опрокинув снэки, она быстро выбежала из комнаты. Лия слышала, как та хватает ключи с тумбочки в прихожей – тот самый характерный звон, который ни с чем не перепутаешь. Как хлопает входная дверь – громко, резко. Как Билли заводит машину – двигатель взревел и тут же стих, удаляясь.

Лия подбежала к окну на кухне.

Машины и правда не было. Был только след от шин на гравии – тёмный неровный отпечаток, свидетельство того, что покидали дом и уезжали очень быстро.

Лия вернулась в гостиную. Села на пол, схватилась за голову руками.

На полу валялись пара несъеденных штук попкорна. По телевизору продолжал идти фильм – герои на экране целовались под дождём, и Лие хотелось швырнуть в экран чем-то тяжёлым. Плед валялся скомканный у дивана. За окном темнело.

Они только что перешли рубеж.

Это был конец. Не то что раньше – когда Лия без спроса входила в комнату Билли или брала её вещи, когда они ссорились из-за невыключенного света или недомытой посуды. Нет. Теперь был настоящий конец. Они дошли до точки невозврата. Окончательно и бесповоротно.

Что делать дальше? Что будет, когда Билли вернётся? Выпроводит Лию из дома с вещами? Скажет, что они перешли черту? Что всё это – ошибка? Конец их отношениям? Конец всему?

Или...

Или начало?

Хотя нет. Скорее, конец.

Или всё-таки?..

Лия сидела на полу, обхватив голову руками, и не знала ответа.

Где-то наверху спал Сэм. На улице, в беседке, дремал Шарк, не подозревая, что его мир только что треснул пополам. Фильм всё ещё шёл – на экране сменялись кадры, играла музыка, герои смеялись, плакали, жили. А Лия сидела на полу, сжимая в руках край пледа, и ждала.

Чего – она не знала.