ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Гайс... Я хочу сказать и, наверное, предупредить: для слишком чувствительных людей эта глава может быть... слишком. И нет, я не преувеличиваю. Для меня эта глава – пожалуй, одна из самых тяжёлых, которые я писала вообще. За всё время. Её действительно морально тяжело читать. А ещё тяжелее было писать.

Если вы не готовы – ничего страшного. Можно вернуться позже. Или пропустить.

Берегите себя.

Арендованная машина тряслась по старой, разрушенной временем дороге.

Они вылетели через два дня после того разговора ночью. Билли за день подняла все возможные архивы, обзвонила всех, кого только можно было обзвонить в два часа ночи по лос-анджелесскому времени, и они узнали адрес.

Кладбище Салтилло. Пересечение Восточной Окружной дороги 200 Юг и Окружной дороги 400 Восток, округ Джаспер, Индиана. Это звучало как координаты на карте – сухо, точно, безэмоционально. Билли записала их на обороте старого конверта и всю дорогу держала в кармане куртки, периодически проверяя, не потеряла ли.

Они прилетели ранним утром. Небо над Индианой было низким, свинцовым, тяжёлым – таким, какое бывает только на Среднем Западе в конце декабря, когда снег ещё не выпал, но уже висит в воздухе невидимой угрозой. Температура была минус двенадцать, и ветер – ровный, плоский, безжалостный – делал эти минус двенадцать минус двадцатью. Воздух пах мёрзлой землёй, соляркой от прогревающегося грузовика на парковке и чем-то ещё – может быть, приближающимся снегом, а может, просто пустотой.

Они остановились в придорожном мотеле в Ренсселере – два десятка номеров, обшарпанная вывеска «Vacancy», парковка, на которой стояло всего три машины, включая их собственную. Билли предлагала Лии поспать – хотя бы час, хотя бы полчаса, – но та настойчиво отказалась. Просто покачала головой, глядя куда-то в пол, и Билли не стала настаивать. Она уже научилась различать, когда Лия говорит «нет» потому что капризничает, а когда – потому что не может иначе. Сейчас было второе.

Буквально через двадцать минут голый бетон серых стен мотеля сменился плоской пустотой. За пределами Ренсселера не было ничего. Поля. Бесконечные, уходящие за горизонт поля – кукурузные, соевые, может быть, пшеничные, сейчас, в декабре, было не разобрать. Чёрная мёрзлая земля, кое-где присыпанная остатками снега, который выпал неделю назад и так и не растаял. И небо – огромное, серое, давящее, как крышка гроба.

Машина съехала с шоссе на County Road 400 West. Узкая двухполосная дорога без разметки. Асфальт был в ямах и заплатках – старых, растрескавшихся, кое-где вообще провалившихся, так что Билли приходилось объезжать их, прижимаясь к обочине. Подвеска жалобно стонала. Салон наполнился запахом пыли, которая выбивалась из щелей.

За окном изредка мелькали ржавые силосные башни – остатки старых ферм, заброшенных много лет назад. Они стояли среди полей, как бастионы забытых крепостей, как памятники чему-то, что когда-то было жизнью, а теперь стало историей. И ветряки. Огромные, белые, современные ветряки казались здесь чужеродными – как космические корабли, приземлившиеся посреди средневековья. В тумане они выглядели зловеще: огромные лопасти со свистом резали воздух где-то в вышине. Самих столбов из-за тумана не было видно – только глухой, ритмичный звук, который проникал сквозь закрытые окна машины и отдавался где-то в груди.

Вух… вух… вух…

Этот звук был единственным, что нарушало тишину в салоне. Всю дорогу они ехали молча. Не потому что нечего было сказать – наоборот, слов было слишком много, и все они застряли где-то в горле, не в силах пробиться наружу. Они не общались с того момента, как вышли из мотеля. Лия сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие мимо поля. Её лицо отражалось в окне – бледное, неподвижное, с тёмными кругами под глазами. Билли бросала на неё короткие взгляды, но ничего не говорила. Что тут можно было сказать?

Через несколько миль Билли нажала на тормоз. Машина дёрнулась, заскрипела, остановилась. Они на месте.

Здесь не было ворот. Не было красивой кованой ограды, не было мраморной арки с ангелами, не было таблички «Добро пожаловать». Это был просто пятачок земли, отвоёванный у кукурузного поля. Кладбище Салтилло – последний приют для тех, кто не мог позволить себе упокоиться в более престижном месте. Фермеры. Их жёны. Их дети. Люди, которые всю жизнь работали на этой земле, а потом ушли в неё же.

Старая, местами поваленная сетка обозначала границу между миром живых и миром мёртвых. Где-то ещё держались полусгнившие деревянные столбики с остатками колючей проволоки – не для красоты, не для порядка, а просто чтобы дикий скот или койоты не заходили на могилы. Проволока провисла, заржавела и теперь годилась разве что на то, чтобы служить насестом для ворон.

Они вышли из машины. Две фигурки в чёрном на фоне бескрайнего серого неба. На улице было необычайно холодно даже для Индианы – ветер, о котором они забыли в тёплом салоне, теперь резал лицо, забирался под одежду, пробирал до костей. Маленькая фигурка куталась в куртку, натягивая капюшон всё ниже, пряча лицо от ветра и от мира. Большая фигурка шла рядом, неся букет, который они купили по пути в цветочном ларьке у заправки, – белые хризантемы, завёрнутые в шуршащий целлофан.

Они прошли через то, что считалось входом, – просто отсутствие забора, дыра в сетке, через которую, судя по следам, иногда заезжал трактор. И оказались внутри.

Вокруг не было никакого мрамора. Никаких гранитных плит, никаких резных ангелов, никаких скамеечек для скорбящих. Только самый дешёвый серый известняк, который от времени и дождей покрылся чёрным грибком и местами крошился прямо под пальцами. Половина надгробий вросла в землю под углом – одни накренились вперёд, словно кланяясь невидимому гостю, другие завалились набок. На самых дешёвых могилах стояли просто самодельные железные кресты, сваренные в каком-то гараже, – кривые, ржавые, но крепкие. На других – пластиковые маркеры, которые втыкает похоронное бюро, когда у родственников нет денег на камень. Некоторые таблички выцвели до полной нечитаемости, и теперь невозможно было узнать, кто лежит под этим куском дёрна.

Вокруг стояла полная, звенящая тишина. Не та мирная тишина, которая бывает в лесу или у озера, а другая – мёртвая, гнетущая, нарушаемая только редкими, резкими звуками. Где-то далеко, за несколько миль, слышался гул одинокого грузовика на шоссе – низкий, протяжный, похожий на стон. Ближе, где-то над кукурузным полем, раздался крик ворона – резкий, скрипучий, и тут же оборвался, как будто птица сама испугалась своего голоса. Ветер перегонял пожухлую сухую траву, которая цеплялась за надгробия, за ноги, за полы курток. Где-то рядом, буквально в нескольких шагах, слышался шорох полиэтилена – это трепыхался на ветру старый выцветший искусственный венок, который кто-то принёс года три назад и забыл убрать. Он был ярко-розовым когда-то, а теперь стал грязно-бежевым, и целлофановые цветы на нём выглядели не печально, а жутко.

Идти пешком пришлось почти четверть мили. Декабрьский ветер здесь, на открытом пространстве, не встречал преград – он резал лицо, выжимал из глаз слёзы, которые мгновенно остывали на щеках и превращались в ледяные дорожки. Земля под ногами была неровной, бугристой – могильные холмы, которые за двенадцать лет осели, но так и не сравнялись с поверхностью. Ноги скользили. Тяжёлая, липкая грязь пудовыми кусками налипала на подошвы, заставляя то и дело спотыкаться. Лия шла упрямо, глядя только перед собой, низко опустив голову в капюшоне. Завёрнутый в шуршащий целлофан букет хризантем она прижимала к груди так сильно, словно это был щит. Или оружие. Или и то и другое сразу.

Билли шла на полшага позади, то и дело протягивая руку, чтобы придержать её за локоть, когда пальцы ног пронзала сырая, болотная стужа промокших насквозь кроссовок.

Кладбище Салтилло встретило их глухой стеной старых, голых деревьев на дальней границе – чёрные, скрюченные ветки на фоне серого неба выглядели как вены на рентгеновском снимке. Несколько серых, покрытых мхом известняковых плит едва виднелись из-под жухлой травы. На Рождество весь мир зажигал гирлянды – но здесь, спустя двенадцать лет, время словно замерло в том самом дне. В том самом феврале 2012-го. В том самом моменте, когда кто-то нашёл тело молодой женщины среди кукурузных полей.

Наконец они свернули на узкую тропинку, которая тянулась между полуразрушенными надгробиями. Земля здесь была утоптанной – значит, к кому-то из здешних обитателей всё ещё приходили. Может быть, раз в год. Может быть, раз в жизни. Но приходили. Билли бросала взгляды на Лию. Та шла, смотря себе под ноги, на грязную утрамбованную землю, не поднимая головы. Капюшон её куртки шуршал.

Билли остановилась. Положила ладонь Лии на плечо.

– Ли… мы… мы пришли.

Лия остановилась. Медленно – очень медленно, как будто каждое движение требовало невероятных усилий, – подняла голову. Посмотрела на Билли.

И Билли увидела, как дрожит её нижняя губа. Мелко-мелко, как у ребёнка, который вот-вот заплачет, но из последних сил держится.

Она взяла ладонь Лии. Та была холодной. Почти ледяной – даже сквозь перчатку чувствовался этот холод, который шёл не от погоды, а откуда-то изнутри.

– Пойдём, малышка, пойдём… – тихо сказала Билли.

Лия пошла.

Надгробие было маленьким. Серым. Самым обычным – стандартная форма, стандартный шрифт, стандартная эпитафия. Ничего особенного. Ничего, что выделяло бы его среди десятков таких же. Только фамилия – та самая, которую Лия носила всю жизнь и которая ничего не говорила её сердцу.

Элизабет Мари Грейвс
31.10.1989 – 06.02.2012
Rest in Peace

Двадцать три года. Всего двадцать три.

Лия стояла и смотрела на цифры. 1989–2012. Двадцать три года – это не возраст. Это приговор. Она родила дочь в восемнадцать. Когда обычные люди только заканчивают учёбу, строят планы на жизнь, выбирают, в какой университет поступать, влюбляются, ссорятся, мирятся, ездят на каникулы к океану, – Элизабет Грейвс стала мамой. А в двадцать три – в возрасте, когда люди заканчивают колледж, ходят на вечеринки, ищут первую работу, – она умерла.

Лия подошла ближе. Провела ладонью по надгробию, смахивая пыль, сухие листья, какой-то мелкий мусор, нанесённый ветром. Камень был шершавым, холодным, и на ощупь напоминал наждачную бумагу. Она водила ладонью взад-вперёд, расчищая буквы – Э-Л-И-З-А-Б-Е-Т, – и в голове билась одна мысль.

Двадцать три.

Она обернулась. Билли стояла в нескольких шагах позади, совсем рядом – достаточно близко, чтобы Лия могла видеть её лицо.

Двадцать три года. Двадцать три. Двадцать три.

– Я здесь, солнце, – прошептала Билли одними губами.

– Билли?..

– Я здесь.

Лия помолчала, всё ещё глядя на неё. А потом спросила – медленно, задумчиво, как будто ответ имел значение не только для этого момента, но и для всей её жизни:

– Сколько… сколько тебе было, когда мы с тобой познакомились?

Билли выдохнула. Она уже знала ответ. Знала с того самого момента, как увидела даты на надгробии и мысленно произвела подсчёты.

– В этом году исполнилось двадцать три.

Лия отвернулась. И ещё долго – очень долго, целую вечность, сжатую в несколько минут, – смотрела на безжизненный, пустой камень.

Двадцать три.

Мама погибла в двадцать три.

Билли двадцать три.

Мама. Билли. Мама. Билли.

Эти два слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и она не могла их остановить.

– Лия, милая?.. – тихо позвала Билли.

Лия кивнула, не оборачиваясь.

– Прости меня, что спрашиваю… Ты можешь не отвечать, если не хочешь.

Билли сделала паузу – достаточно долгую, чтобы Лия могла её прервать, если захочет. Но Лия молчала.

– Ты говорила, что мама… Ну, в конце декабря. Двадцать пятого…

Она замолчала, увидев, как дрогнули плечи Лии.

– Ты можешь не знать, но… Почему здесь другая дата?

Тишина. Долгая. Такая долгая, что ветер успел трижды сменить направление, а ворон на дереве – дважды каркнуть. Билли уже и не надеялась получить ответ. Но вдруг Лия заговорила – тихо, сдавленно, не оборачиваясь:

– Я знаю. Знаю.

Она замолчала. Сглотнула.

– Он… Он действительно убил её тогда, в конце декабря. Я правда это видела… я видела это, Билли!

Голос сорвался. Билли хотела сделать шаг, чтобы обнять её, но Лия сжалась, ощетинилась, нахохлилась, как раненый воробей, которого нельзя трогать, пока он не перестанет бояться. И Билли замерла в полушаге.

– Я видела… – продолжала Лия, и голос её был глухим, как будто шёл из-под земли. – Он тогда увидел, что я смотрю, бросился ко мне, но я заперла дверь. Он ударил по ней. Я слышала, как он потом ещё ходил по дому, гремел ящиками, чем-то ещё… А потом он куда-то ушёл. Я бросилась к маме, она была ещё жива… Я просила её встать, звала, а она открыла глаза, посмотрела на меня, улыбнулась уголками губ и произнесла моё имя.

Лия замолчала. Её плечи дрожали.

– А потом… Потом всё. Я убежала к себе и больше не выходила оттуда до следующего дня. А когда вышла, отец сказал, что маме стало плохо и она уехала. Надолго. Очень надолго. И вернётся не скоро.

Она сделала паузу. Ворон на дереве каркнул, но она даже не вздрогнула.

– А потом, я была уже старше, мне было лет десять. Я подслушала разговор наших соседей на улице. Они всегда любили мою маму, говорили, что она была хорошей. Но мне почему-то не помогали…

Лия всхлипнула, вытерла подступающие слёзы рукавом куртки. Грязным, мокрым от дождя и слёз рукавом.

– Там была годовщина как раз, я шла из магазина, он отправил за хлебом. А там они стояли. Две соседки. Я случайно услышала, как про мою маму говорят. Остановилась послушать…

Она горько выдохнула, и этот выдох повис в морозном воздухе белым облачком.

– Лучше бы не останавливалась.

Ветер снова переменился. Где-то вдалеке загудел грузовик.

– Они сказали, что в тот день, когда отец убил её… Он не сразу рассказал всё полиции. Он вывез её куда-то сюда.

Лия обвела рукой бескрайние поля кукурузы, серое небо, голые деревья.

– И оставил здесь. Её нашли через два месяца. Шестого февраля.

Она перевела дыхание.

– Он тогда чего-то наплёл полиции, и его отпустили. Сняли все обвинения. Потом ещё грозился, если я кому-то расскажу – он меня убьёт. Он брал нож, приставлял мне к горлу. А что я могла сделать? Я была ребёнком. Мне было пять лет, Билли. Пять.

Она повернулась – впервые за весь разговор – и посмотрела Билли прямо в глаза. И в этом взгляде было не обвинение, не гнев, а только бесконечная, чёрная усталость.

– Я молчала. Нашли её в феврале, поэтому официально дату смерти везде указывали шестого.

Лия договорила и затихла.

Ветер шумел в кронах редких деревьев. Где-то над полем снова закричал ворон. Билли стояла, обхватив себя руками. Слёзы текли по её лицу – она даже не пыталась их смахивать, и они замерзали прямо на щеках, превращаясь в ледяные корочки. Она сделала несколько шагов в сторону, давая Лии пространство.

Лия повернулась к могиле. Подошла ближе. Коснулась известняка ладонью.

– Мам, привет…

Она провела ладонью по надгробию – медленно, нежно, как гладят по голове спящего ребёнка.

– Мамочка… Я пришла. Прости, что так долго. Прости, пожалуйста. Я здесь.

Слеза скатилась по щеке и упала на землю – туда, где под слоем дёрна и мёрзлой почвы лежала женщина, которую она почти не помнила.

– Мамочка, я выросла. Мне уже семнадцать. Я почти взрослая, представляешь?

Её голос дрогнул, но она продолжила – громче, увереннее:

– А это… – она дёрнулась в сторону, указывая дрожащей рукой на Билли. – Это Билли. Она очень хорошая, правда, мам. Она меня спасла. Спасла… Она меня кормит, покупает мне вещи, одевает. Она бы тебе понравилась, мам… Правда. Она… она меня любит. Она хорошая.

Билли стояла неподвижно, и слёзы всё текли и текли по её лицу.

– Она мне подарила котёнка. Он живёт с нами. Он белый, с чёрным хвостиком. Его зовут Сэмми. А ещё у нас есть собака. Питбуль. Он очень добрый. Мам, ты же очень любила животных, да? Ты мне читала о них, помнишь? Мамочка…

Она прижалась лбом к холодному известняку. Закрыла глаза.

– Я тебя совсем не помню. Почти ничего. У меня осталась одна-единственная фотография, где мы с тобой, и всё. Но я знаю – у тебя были мягкие руки. Как у Билли. У неё тоже мягкие. Она меня гладит по волосам и целует в лоб, когда думает, что я сплю. И она тоже любит пионы. Она бы точно тебе понравилась…

Лия выпрямилась во весь рост. Посмотрела на серое небо, на чёрные ветки, на бескрайние поля.

– Мамочка… Я обещаю, я буду к тебе приезжать. Честное слово. Обязательно. Как только смогу. Правда.

Её голос начал срываться.

– Мама… Мам…

Она рухнула на колени – прямо в грязь, в мёрзлую землю, в остатки прошлогодней травы и закричала:

– МАМА! МАМА, ПОЧЕМУ ТЫ УШЛА?! МАМА! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ ОСТАВИЛА?! ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛА МЕНЯ С НИМ ОДНУ?! ПОЧЕМУ?! МАМА!

Она схватилась руками за мёрзлую землю, разгребая её, пытаясь докопаться до матери. Ногти ломались, забивались грязью, кровь смешивалась с землёй, но она не чувствовала боли.

– МАМА, ЗАБЕРИ МЕНЯ С СОБОЙ! ЗАБЕРИ! Я НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ! МАМА!

Земля пачкала одежду, лицо, руки, попадала под ногти, в глаза, в рот. Она не замечала.

– МАМА, НУ ВСТАВАЙ, МАМА! ПОЧЕМУ ТЫ ЛЕЖИШЬ?! МАМА!

Билли упала рядом. Схватила её, прижала к себе, не давая биться о землю.

– ОТПУСТИ МЕНЯ! ОТПУСТИ! НЕ ТРОГАЙ, НЕ ТРОГАЙ! Я ХОЧУ К МАМЕ! ПУСТИ МЕНЯ!

Лия билась – с силой, без разбора, ударяя Билли по лицу, по груди, по рукам. Билли не отпускала. Прижала её израненные, окровавленные руки к своей груди, туда, где билось сердце.

– Тише, моя девочка, тише, милая, тише, я здесь…

Силы стали покидать Лию. Она ещё раз дёрнулась, вздрогнула всем телом – и обмякла у Билли на руках, как тряпичная кукла. Рыдания сменились тихими, жалобными всхлипами.

– Я здесь, здесь, тише…

Билли поднялась, держа её на руках. Ноги стали ватными, её трясло – от холода, от напряжения, от ужаса, – но она заставила себя идти. Шаг за шагом, мимо покосившихся надгробий, мимо ржавых крестов, мимо искусственных венков. Лия прижималась к ней, дрожа, и её пальцы – грязные, в крови, в земле – цеплялись за воротник куртки Билли.

Когда они подошли к машине, Лия уже спала. Или была в таком глубоком забытьи, что это можно было назвать сном. Билли открыла дверь, аккуратно усадила её на переднее сиденье, прикрыла ей ноги своей курткой. И уже собиралась закрыть дверь, когда Лия вдруг открыла глаза – сонные, заплаканные, красные, – и спросила тихим, охрипшим от крика голосом:

– А где моя мамочка?..

Билли сжала челюсти. Так сильно, что зубы скрипнули. Наклонилась и поцеловала её в лоб – долгим, нежным поцелуем, в который вложила всё, что не могла сказать.

– Спи, солнышко… спи, моя девочка. Мама… мама тоже спит.

Лия вздохнула – коротко, прерывисто – и закрыла глаза.

Билли выпрямилась. Закрыла дверь – медленно, чтобы не хлопнуть. И пошла. Быстро, почти бегом, спотыкаясь о кочки, о мёрзлые комья земли. В кукурузное поле, в пустоту, в никуда.

Старая ферма находилась в полумиле от кладбища. Фермер – пожилой мужчина с обветренным лицом и руками, которые помнили каждую борозду на этом поле, – как раз вышел на крыльцо, собираясь идти ухаживать за скотом. В одной руке он держал стакан с горячим чаем, другой придерживал дверь.

И вдруг – замер.

Откуда-то с поля донёсся крик. Не человеческий даже – животный, истошный, полный такой боли, что стакан дрогнул в его руке, а чай выплеснулся на деревянное крыльцо. Он постоял несколько минут, прижимая руку к сердцу. Крик не повторился. Только ветер, только ворон, только далёкий гул грузовика. Фермер перекрестился и пошёл работать.

Возможно, он вечером расскажет об этом жене, и они вместе обсудят, что люди сошли с ума. Кричат, будто бы их режут.

Может быть, и режут. Но не снаружи.

Изнутри.

В мотель они вернулись, когда уже стемнело. Номер встретил их запахом пыли и старого ковролина – запахом, который бывает только в дешёвых придорожных мотелях, где останавливаются на одну ночь и уезжают, не оглядываясь. Жёлтый свет от единственной лампы на тумбочке рисовал на стенах длинные, дрожащие тени.

Билли уложила спящую Лию на кровать. Сняла с неё грязную куртку, свитер, джинсы – аккуратно, стараясь не разбудить. Укрыла одеялом. Потом принесла свой маникюрный набор – маленькую сумочку, которую всегда возила с собой, потому что ногти должны быть в порядке, даже если мир рушится.

Она села на край кровати. Взяла первую руку Лии. Повернула ладонью вверх.

Ногти были коротко обломаны – неровно, жёстко, до мяса. Под ними – синева и запёкшаяся кровь. Земля, забившаяся глубоко, так что её невозможно было вычистить до конца. Костяшки сбиты, кожа на них лопнула, и ранки уже начали подсыхать, стягиваться тонкой корочкой.

Билли взяла кусачки. Начала срезать острые, неровные края – медленно, аккуратно, стараясь не задеть живое. Звук кусачек был тихим, чётким, почти медитативным в тишине номера. Стригла до тех пор, пока каждый ноготь не стал ровным, гладким, безопасным.

Потом взяла пилочку. Лёгкими, уверенными движениями начала подпиливать – туда-сюда, туда-сюда, – убирая заусенцы, сглаживая шероховатости. Сколы, трещины, неровности исчезали, и ногти из обломанных когтей превращались в аккуратные, чистые полуовалы.

Она закончила одну руку, перешла ко второй. Проделала то же самое – медленно, методично, с той сосредоточенной нежностью, на которую способен только человек, который понимает: иногда единственное, что можно сделать, – это привести в порядок ногти. Потому что всё остальное слишком огромно, слишком страшно, слишком непоправимо.

Когда она закончила, то сдула невидимую пыль с ногтей. Поднесла пальцы Лии к губам и поцеловала каждый – по очереди, один за другим, все десять. Костяшки местами тоже были сбиты. Она поцеловала и их.

А потом разделась и аккуратно легла рядом с Лией. Та, даже во сне почувствовав тепло, придвинулась ближе. Прижалась щекой к её плечу, уткнулась носом в изгиб шеи. Билли обняла её – крепко, но осторожно, как обнимают то, что боишься разбить. Губами коснулась виска.

– Спокойной ночи, моя девочка. Я здесь. Я рядом.

На следующий день Лия проснулась поздно, почти вечером. Она проспала глубоким сном истощения – тем сном, который приходит после того, как выплаканы все слёзы, выкрикнуты все слова, израсходованы все силы. И только сейчас начала приходить в себя.

Билли рядом не было.

Номер был совсем небольшой – кровать, тумбочка, стол, стул, дверь в ванную. С кровати было видно входную дверь. На столе – ничего. Записки тоже не было. Лия закуталась поплотнее в одеяло, но оно было тонким, и она бы замёрзла, если бы не Билли – тёплая, как печка, – которая грела её всю ночь.

За окном темнело. Время на электронных часах на тумбочке шло – 16:47, 16:48, 16:49. Билли не появлялась.

Лия успела рассмотреть свои руки. Ногти были заботливо подстрижены и подпилены – ровные, гладкие, как после салона. Сбитые костяшки заклеены пластырем – аккуратно, почти профессионально. Она долго смотрела на свои руки, и в груди разливалось что-то тёплое и горькое одновременно.

Она встала. Выпила воды из-под крана в ванной – холодной, со странным металлическим привкусом. Три раза измерила номер шагами. От двери до окна, от окна до двери, обратно. Получилось двадцать три. Она села на кровать, свесила ноги, посмотрела на часы. Потом легла обратно, свернувшись комочком, и уже почти заснула, когда дверь тихо отворилась.

Вошла Билли. В руках у неё была папка – старая, потрёпанная, из дешёвого коричневого картона, с затёртыми уголками и выцветшей наклейкой. Она аккуратно прошла в комнату на носочках, думая, что Лия спит.

– Билли? – сиплым голосом позвала Лия.

Билли обернулась. На её лице промелькнуло что-то – не испуг, но тревога.

– Солнышко, ты проснулась? – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной. – Я… я ездила за документами.

– Какими документами?

Билли села на край кровати. Аккуратно, как будто кровать могла сломаться под её весом. Взяла Лию за руку.

– Слушай, Ли… Это документы по… твоей маме.

Лия замерла.

– Ты должна знать.

– Я не хочу.

– Лия…

– Я НЕ ХОЧУ! – Лия выдернула руку. Отшатнулась к стене. – Я знаю, что там! Он толкнул её, она ударилась головой об угол стола, и всё! Я там была! Я всё видела!

Билли не двинулась с места. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках папку, и смотрела на Лию – спокойно, без упрёка.

– Я знаю, – сказала она. – Я знаю, что ты всё видела.

Она снова взяла её за руку.

– Тогда можно я почитаю?

Лия молчала. Смотрела на папку. Потом выдернула руку – резко, зло – и отвернулась к окну.

– Читай.

Билли открыла папку. Достала бумаги – несколько листов, скреплённых степлером, с печатями, подписями, официальными бланками. Медленно, осторожно, словно они могли рассыпаться от прикосновения.

Лия сидела спиной. Смотрела в окно, за которым не было ничего, кроме серого неба и автостоянки.

Тишина. Только шелест страниц.

Минута. Две. Три.

Лия краем глаза, периферией, следила за Билли. Видела, как та переворачивает страницы – медленно, одну за другой. Как вчитывается в строки. Как хмурится, как прикусывает нижнюю губу, что всегда означало напряжение.

И вдруг тишина стала другой. Шелест прекратился.

Билли замерла.

Лия ждала секунду. Другую. Третью.

– Билли? – позвала она не оборачиваясь.

Молчание.

– Билли, что там?

Ни звука.

Лия обернулась.

Билли сидела неподвижно. Лицо – белое, как бумага, которую она держала в руках. Глаза смотрели в одну точку на странице – не читая, а просто уставившись. Руки не двигались. Она даже не дышала – плечи не поднимались.

– Билли? – голос Лии сорвался на шёпот.

Билли открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– У тебя… – она замолчала, и Лия видела, как слова застревают у неё в горле. – У тебя должен был быть братик.

Лия моргнула. Раз. Другой. Смысл сказанного не доходил – он висел в воздухе, как дым, и она пыталась схватить его руками, но он ускользал.

– Что?.. Ты шутишь? Билли, скажи, что ты шутишь…

– Лия…

Лия смотрела на неё пустыми глазами. Слова не складывались в предложения, предложения не складывались в смысл. Мир сузился до этой папки, до этого номера, до этого момента.

– Что?..

– Твоя мама была беременна. Четыре с половиной месяца. Мальчик.

– Беременна?

– Да.

– Брат?

Слово повисло в воздухе.

– У меня… должен был быть брат?

Лия встала. Медленно, как во сне. Подошла к Билли. Посмотрела на страницу, которую та держала в руках.

Там, в середине заключения, сухим юридическим языком – тем самым, которым пишут о смерти, не оставляя места для эмоций, – было написано то, чего она не знала все двенадцать лет.

«В результате судебно-медицинской экспертизы установлено, что на момент смерти Элизабет Мари Грейвс находилась на четвёртом месяце беременности. Плод – мужского пола».

Лия читала. Раз. Второй. Третий. Буквы не менялись. Слова не исчезали. Они оставались на бумаге, чёрные по белому, неопровержимые, как приговор.

– Билли… – прошептала она. – У меня правда должен был быть брат?

Билли медленно, очень медленно подняла на неё глаза. И Лия увидела в них всё – всю боль, весь ужас, всю невозможность этой правды.

Лия забрала бумаги из её рук. Села на пол – прямо на грязный ковролин, поджав под себя ноги. И начала читать сама. С самого начала. До самого конца. Каждое слово, каждую строчку, каждую сухую формулировку, которая камнем ложилась на сердце.

Билли сидела рядом и молчала, потому что нечего было сказать.

– Я могла быть не одна, – прошептала Лия, не поднимая глаз от бумаг. – Все эти годы… все семнадцать лет… я думала, что я одна. А он был. Он был там. И я никогда… никогда не узнаю…

Она подняла голову, посмотрела на Билли. И вдруг лицо её исказилось – такой болью, такой нечеловеческой мукой, что Билли вздрогнула.

– ЕМУ ДАЖЕ НЕ УСПЕЛИ ДАТЬ ИМЯ!

Крик вырвался из самой глубины – такой, что задребезжало стекло в окне.

– ОН ДАЖЕ НЕ РОДИЛСЯ! ОН ДАЖЕ НЕ УВИДЕЛ СВЕТА! ОН ПРОСТО БЫЛ ТАМ И УМЕР! И НИКТО… НИКТО О НЁМ НЕ ЗНАЕТ! КРОМЕ ЭТОЙ ГРЁБАНОЙ БУМАЖКИ!

Лия упала на колени, прямо на пол. Обхватила голову руками.

– Я могла бы… мы могли бы… играть вместе… он бы меня защищал… или я бы его… я же старше… я бы заботилась…

Билли сползла с кровати. Села рядом на пол. Обняла её – крепко, молча.

– Я здесь, – прошептала она. – Я здесь...

– У меня никого не было, – всхлипывала Лия. – Совсем никого. А он был. Он всё это время был. Просто… просто не родился.

– Я знаю.

– Если бы она выжила… если бы он родился… у меня была бы семья.

– Я знаю.

Лия подняла голову. Посмотрела на Билли заплаканными глазами.

– А теперь у меня есть ты. Но его нет. И никогда не будет.

Билли прижала её к себе – сильно, так, что кости затрещали.

– Я не заменю брата, – сказала она тихо. – Я не заменю маму. Я просто… я просто Билли. Но я буду рядом. Всегда.

Лия молчала долго. Очень долго. А потом сказала – тихо, почти неслышно:

– Я буду каждую ночь желать ему спокойной ночи.

Билли замерла.

– Что?

– Каждую ночь. Перед сном. Я буду называть его по имени. Чтобы он знал, что его кто-то помнит. Что у него была сестра. И она его помнит.

Билли гладила её по голове – медленно, нежно, перебирая спутанные волосы.

– Хорошо.

– Только я не знаю, как его назвать.

– Придумаем.

– Вместе?

– Вместе.

И вдруг Лия сказала:

– Томас.

Билли замерла.

– Маленький, – прошептала Лия. – Мой маленький брат Томас.

– Томас, – повторила Билли, и голос её дрогнул. – Хорошее имя. Тёплое.

– Ты правда так думаешь?

– Правда.

Лия посмотрела на неё. И вдруг, сквозь слёзы – которые всё ещё текли, не переставая, – улыбнулась. Чуть-чуть. Самыми уголками губ.

– Томас Грейвс, – сказала она. – Мой брат.

– Да, – кивнула Билли. – Твой брат.

Лия смотрела на неё долго. Очень долго. А потом её рука – сама собой, без приказа, без мысли – легла на живот. Туда, где когда-то, внутри другой женщины, внутри её матери, рос маленький человек. Маленький мальчик. Маленький брат.

И её вывернуло.

Сухой, страшный спазм согнул её пополам. Тело попыталось избавиться от правды, потому что правду невозможно было переварить.

Билли мгновенно оказалась рядом. Обхватила, удержала, прижала к себе, гладя по спине.

– Дыши, Лия. Дыши.

Лия дышала. Рвано, часто, со всхлипами, захлёбываясь воздухом и слезами.

– Он был там, – хрипела она. – Всё это время был там. А я не знала.

– Я знаю, – повторяла Билли. – Я знаю.

– Ему даже имени не дали.

– Мы дали ему имя, Ли. Томас. Ты дала ему имя.

Лия затихла. Перестала вырываться. Обмякла в руках Билли.

– Томас… – прошептала она.

– Томас, – эхом повторила Билли.

Они сидели так долго. Лия прижималась к Билли, сжимала в руках край её футболки, дышала – глубоко, прерывисто, постепенно успокаиваясь.

Прошла минута. Пять. Десять. И вдруг Лия заговорила:

– Я помню.

– Что?

– Рождество. За месяц до этого.

Билли замерла.

– Я просила её. – Голос Лии стал тихим, почти неслышным, как будто она разговаривала сама с собой. – Я помню. Я тянула её за рукав халата. Старого, розового, затрёпанного. Я тянула и ныла: «Мама, я хочу братика или сестрёнку… Мама, ну ма-ам…»

Она замолчала. Сглотнула.

– А она только улыбалась. Странно так. И брала меня на руки.

Лия подняла глаза на Билли.

– Он уже тогда был там. Понимаешь? Он уже был. А я просила, а она знала и молчала. Потому что боялась.

– Понимаю, – прошептала Билли.

– Если бы он родился, ему сейчас было бы двенадцать. Почти тринадцать.

– Да.

– Мы могли бы вместе смотреть мультики. Я бы учила его завязывать шнурки. У меня у самой плохо получается, но я бы старалась.

– Старалась бы.

– Ты бы играла ему на гитаре. Он бы сидел у тебя на коленях и слушал.

Билли зажмурилась.

– Я бы играла.

– Мы бы втроём… с Шарком… гуляли бы. Он бы бежал впереди, а Шарк за ним, а я бы кричала: «Томас, не беги так быстро!»

Лия замолчала.

– А его нет.

Билли прижала её крепче.

– Но он был. Он существовал. И ты его помнишь. Теперь всегда будешь помнить.

Под утро Лия наконец заснула. Свернувшись калачиком, прижав к груди конверт с документами – теми самыми, из которых она узнала о брате, – как прижимают плюшевого мишку.

Билли сидела рядом. Смотрела на неё. На эту девочку, у которой отняли всё: мать, детство, безопасность, брата, даже дату смерти матери. У которой не было ничего, кроме той единственной фотографии и воспоминаний, от которых она пыталась сбежать семнадцать лет.

И всё равно – она была здесь. Живая. Дышала. Спала, прижимая к груди папку с документами, как будто это могло что-то изменить.

За окном медленно светало. Серое небо над Индианой становилось чуть светлее, и в этом свете проступили очертания полей, силосных башен и далёких ветряков, которые всё так же резали воздух своими невидимыми лопастями.

Вух… вух… вух…

Лия спала. Билли держала её за руку.

Тишина.