ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Лия проснулась как обычно – ближе к полудню.

Сегодня ночью она спала хорошо. Почти хорошо. Если не считать того странного звука, который разбудил её где-то около трёх. Сначала ей показалось, что это Шарк – возможно, у пса что-то болело или Билли в темноте случайно наступила ему на хвост и теперь он воет от обиды. Но звук был другим – не собачьим. Низкий, гортанный, он переходил в болезненные стоны, которые то затихали, то возвращались с новой силой. Лия, испугавшись, залезла с головой под одеяло и зажмурилась.

«Это телевизор. Билли заснула, не выключив телевизор. Там какой-то дурацкий фильм ужасов. Про оборотней. Или про призраков. Или про зомби».

Она сама не верила в это объяснение, но оно было лучше, чем правда.

Через некоторое время страшные звуки прекратились. И Лия спокойно уснула.

Переодевшись и приняв душ, она спустилась на первый этаж. Уже на лестнице её встретил запах – густой, тёплый, многослойный, от которого рот наполнился слюной. Свежая выпечка.

Определённо круассаны – те самые, которые Билли пекла только по особым случаям, а значит, случай сегодня был особый. И ещё что-то сладкое, напоминающее клубничное варенье, но не совсем – с кислинкой, с глубиной. И что-то горьковатое, обволакивающее – кофе. С корицей.

Лия зашла на кухню и остановилась в дверях, ещё раз вдыхая аромат. Закрыла глаза. Открыла.

– Доброе утро…

Билли обернулась.

И Лия замерла.

Она выглядела не просто плохо – ужасно. Всё её лицо было опухшим – веки, щёки, даже губы казались чужими, налитыми. Под глазами залегли такие тёмные тени, что они выглядели не синяками, а провалами – фиолетовыми, почти чёрными. На щеках, подбородке и переносице расплылись красные пятна – неровные, воспалённые, какие бывают, когда человек плачет часами, а потом трёт лицо ладонями, пытаясь стереть слёзы. Глаза были красными – капилляры полопались, и белки приобрели розоватый оттенок. Она стояла, прищурившись, словно ей было больно держать их открытыми, словно свет резал зрачки. Нос был заложен, и она дышала ртом – губы пересохшие, потрескавшиеся, с запёкшейся в уголке капелькой крови. А руки, державшие лопатку для круассанов, дрожали мелкой противной дрожью – той, которая бывает после долгой истерики, когда мышцы ещё не отошли от напряжения.

– Доброе утро, – хрипло произнесла она, и голос был чужим, надтреснутым, будто она сорвала его и он ещё не восстановился. – Счастливого Рождества.

– Билли… – выдохнула Лия. – Что… что с тобой?

Та шмыгнула носом и улыбнулась. Улыбка вышла кривой, жалкой, совсем не похожей на обычную улыбку Билли – ту, от которой у Лии внутри теплело.

– У меня всё в порядке.

Лия вскинула брови. Потёрла глаза кулаками – может, она не выспалась? Ей всё это привиделось? Сейчас она откроет глаза, и Билли будет стоять у плиты – свежая, бодрая, с блестящими глазами и дурацкой шуткой наготове.

Она открыла глаза. Ничего не изменилось. Перед ней стояла та же самая девушка. Девушка, у которой, похоже, была истерика. Которая ревела всю ночь и не спала ни минуты. Которая стояла сейчас и пыталась делать вид, что всё нормально.

– Билли, а с лицом у тебя что?

– А это… – она махнула рукой, слишком небрежно для человека, чьи пальцы всё ещё дрожали. – Не выспалась просто.

– Не выспалась?

– Лия шагнула вперёд, вглядываясь в её лицо. – Билли, всё в порядке?

Билли отвернулась к плите и стала с повышенным усердием что-то помешивать в сковородке, хотя Лия видела, что мешать там было нечего – просто пустая сковородка, разогретая заранее.

– У меня просто… это… аллергия, да. Аллергия на имбирь. Выпила сегодня с утра чай, три кружки, представляешь? И меня всю обсыпало.

Лия хотела сказать, что они договаривались, что не будут врать – «никакой лжи о здоровье», это было их правило с того самого дня, когда Лия скрыла воспалившийся шрам, а Билли – приступ Туретта. Но промолчала. Посмотрела на Билли – на её сгорбленную спину, на дрожащие плечи, на то, как она судорожно сжимала лопатку, – и промолчала. Потому что иногда ложь – это не обман. Иногда это единственный способ удержаться на ногах.

– Ты не переживай, Ли, – сказала Билли, шмыгнув носом. – Всё пройдёт, правда. Ты садись, я всё уже приготовила.

Лия села за стол.

Перед ней стояла тарелка с круассанами, вазочка с клубничным джемом, чашка кофе с корицей – остывшего, потому что Билли сварила его, наверное, час назад и с тех пор грела снова и снова, дожидаясь, пока Лия проснётся. Она взяла ложку, но есть не хотелось. Она ковыряла круассан, отламывая маленькие кусочки, и то и дело посматривала на Билли. Та сидела напротив, уставившись в одну точку на стене, и пила чай.

Имбирный.

Лия почувствовала запах – острый, пряный, ни с чем не перепутаешь. Тот самый, на который у Билли якобы аллергия.

– Билли… – тихо позвала она.

– А? Что? – Билли встрепенулась и повернулась к ней. Взгляд был рассеянным, как будто она только что вернулась откуда-то издалека.

– Ты же… у тебя же аллергия на имбирный чай.

– У меня? А… ну да. Да, точно. Забыла. – Она быстро отставила кружку в сторону, слишком резко, и чай выплеснулся на стол. – А ты почему не ешь? Давай, давай, ешь. Потом только вечером есть будем. Сегодня же Рождество.

Билли говорила быстро, слишком быстро, как будто боялась, что если замолчит, то Лия начнёт задавать вопросы.

– Финнеас заедет на праздничный ужин. Я для тебя индейку запеку.

Она кивнула на столешницу, где в глубокой миске размораживалась тушка птицы – большая, упитанная, явно купленная специально.

– М-м-м… спасибо? – Лия в один момент почувствовала себя крайне неловко. Для неё одной – целая запечённая индейка. Билли с Финнеасом мяса не ели. Вообще. Никогда. И вот – эта огромная птица, которая размораживалась на столешнице, была приготовлена исключительно для Лии.

– А родители? – спросила она. – Ты же говорила, что это у вас семейный праздник, всё такое…

– Я… – Билли запнулась. Отвела взгляд. – Написала маме, что не очень хорошо себя чувствую. Сказала, что побуду одна дома. Заеду к ним, может быть, завтра.

Лия кивнула, дальше расспрашивать не стала. Она видела, что Билли не хочет об этом говорить. Что-то случилось – не с родителями, не с работой, не со здоровьем. Что-то, что заставило её рыдать всю ночь, а потом заваривать с утра имбирный чай, забыв о собственной лжи про аллергию.

– Может, тебе чем-нибудь помочь?

Билли пожала плечами:

– Я готовить буду, тут соусы, индейка, овощи… ничего не нужно, спасибо, Ли, я справлюсь.

Лия видела, как она время от времени тёрла переносицу и прикасалась к вискам, словно у неё была сильная головная боль. Мигрень. Или что-то похуже. То, что не лечится таблетками.

– Ладно.

– Можете с Шарком пойти погулять, – предложила Билли. – Просто на заднем дворе. Свежий воздух. Полезно.

Лия посмотрела на серое небо за окном. Ни снега, ни солнца – только декабрьская калифорнийская сырость, та самая, от которой ломит кости и хочется залезть под одеяло.

– Я лучше... почитаю.

Билли кивнула, встала из-за стола и начала убирать посуду – слишком резко, слишком шумно, как будто злилась на тарелки. Лия быстро ей помогла, а потом шмыгнула в гостиную.

Там, на ковре, сидели Шарк и Сэм.

Как только Лия вошла, Шарк демонстративно отвернулся, а Сэм сделал вид, что дремлет. Удивительным было то, что Шарк – мощный взрослый питбуль с мускулистой грудью и серьёзным выражением морды – с первого дня без возражений принял котёнка. Не рычал, не скалился, не пытался прогнать. Просто обнюхал, лизнул в лоб и лёг рядом. Они часто проводили вместе время, сдружились так, что ели практически из одной миски и спали тоже рядом. Выглядело это со стороны комично: огромный пёс, а у него под боком – маленький мяукающий комочек.

– Эй, вы чего здесь? Общаетесь?

Лия села на ковёр, взяла на руки Сэма. Тот недовольно мяукнул, но вырываться не стал. Она положила его на колени и стала гладить – медленно, задумчиво, перебирая мягкую шерсть на загривке.

– Эй, Сэмми, Шарк… вы не знаете, что с Билли? У неё действительно аллергия на имбирь или она плакала?

На слове «плакала» Шарк поднял голову, а Сэм мяукнул – коротко, жалобно.

Лия протянула руку и почесала Шарка за ухом. Пёс прикрыл глаза – он обожал, когда его чешут за ухом, это было его слабое место.

– Вы что-то видели, да?

Шарк лизнул её руку – длинным, шершавым языком, от запястья до кончиков пальцев.

– Это она из-за меня?

Пёс не ответил. Да и не нужно было – Лия и так знала. Она не понимала, что именно случилось, не знала деталей, но видела достаточно, чтобы сложить два и два. Билли плакала. Билли не спала всю ночь. Билли пила имбирный чай, забыв о своей выдуманной аллергии.

И всё это – из-за неё.

– Лия, солнце! – раздался голос Билли из кухни.

– Принеси, пожалуйста, из моей комнаты зарядку, у меня телефон садится!

Лия отпустила Сэма. Тот спрыгнул и тут же улёгся рядом с Шарком, прижавшись к его тёплому боку. Она встала и пошла наверх. Толкнула дверь в спальню Билли – та подалась легко, без скрипа. В комнате было темно – шторы задёрнуты, только узкая полоска серого дневного света пробивалась сквозь щель. Пахло лавандой – той самой, сушёной, которую Билли хранила у себя, – и чем-то ещё. Солью. Слезами, которые ещё не до конца выветрились.

Лия прошла мимо письменного стола, подошла к тумбочке, открыла её. Зарядка лежала на месте – аккуратно смотанная, с белым проводом. Она взяла её, уже развернулась, чтобы выйти – и тут её взгляд упал на письменный стол. Он был завален бумагами.

Ряд кремовых конвертов из дорогой бумаги – той, которую Билли использовала только для особых писем.

И листы, исписанные знакомым угловатым почерком, но вымаранные, с помарками, с оборванными на полуслове фразами, с жирными зачёркиваниями, которые почти рвали бумагу.

Лия подошла ближе. Взяла один лист.

«Дорогая Лия. Санта получил твоё письмо. Он…»

Дальше зачёркнуто. Густо, яростно, ручкой, которая оставила глубокие борозды на бумаге.

Она взяла второй.

«Он не может забрать твои кошмары. Но он хочет, чтобы ты знала…»

Снова зачёркнуто.

Третий.

«Ты не виновата. Ни в чём. Никогда. И он…»

Чернильная клякса – большая, расплывшаяся, будто от падения пера. Или оттого, что рука дрогнула.

Четвёртый.

«Он послал тебе того, кто будет рядом, когда…»

Обрыв.

Лист за листом. Десятки начатых и брошенных ответов. Ни один не закончен. Ни один не казался ей достаточным. Слова оказывались бумажными кораблями, которые тонули, не доплыв до берега её боли. Билли сидела здесь всю ночь – Лия поняла это по количеству скомканных черновиков, – пытаясь написать ответ. Ответ Санты. Ответ от того, кто может сделать чудо. И не смогла.

Рядом со всеми этими скомканными бумажками лежало ещё одно письмо, написанное мелким, неровным почерком. Лия узнала его сразу – это был её собственный почерк. Её письмо. То самое, которое она написала день назад, в сочельник, и оставила в ящике стола. Она проснулась утром и не проверила ящик. Забыла.

А Билли не забыла. Билли нашла его. Билли прочитала его. И пыталась ответить.

Лия стояла у стола, глядя на груду всех этих конвертов и бумажек. И её лицо было… пустое. Она не плакала. Не кричала. Просто стояла и смотрела.

В голове был один-единственный вопрос: зачем?

Зачем она это сделала?

Зачем прочитала? Зачем переписывала? Зачем пыталась ответить? Зачем показала – пусть и не нарочно, – что горе Лии такое огромное, что на него невозможно найти слова? Что даже всемогущий Санта, способный дарить подарки и исполнять желания, бессилен перед тем, что случилось в Гэри двенадцать лет назад?

Она понимала. Билли пыталась. Правда пыталась. Изо всех сил. И она не смогла. Потому что на такую боль нет слов. Есть только тишина. Та самая тишина, которую Лия попросила в письме.

В дверном проёме появилась тень.

– Лия, слушай, я вспомнила, зарядка вни…

Билли замерла, увидев Лию с её собственным провалом в руках. С тем самым черновиком, где после слов «когда…» не было ничего, кроме жирной черты.

В её глазах мелькнул ужас. Потом – паника. Не гнев за вторжение в личное пространство, не возмущение, что Лия рылась в её вещах. А паника. Паника человека, которого поймали с поличным на месте самого искреннего и самого беспомощного преступления.

– Лия, я… – голос сорвался. Билли стояла в дверях, вцепившись побелевшими пальцами в косяк, и слова, которые она пыталась произнести, застревали в горле. – Господи, прости…

Она замолчала, потому что не знала, за что именно просит прощения. За то, что прочитала письмо? За то, что пыталась ответить? За то, что не смогла? За то, что её попытка утешить обернулась грудой скомканных бумажек – немым свидетельством беспомощности?

– Я хотела… я просто хотела… – она запнулась, сглотнула, и слёзы – предательские, горячие, те самые, которые она пролила уже целое море этой ночью, – снова потекли по её лицу. – Я не хотела, чтобы ты подумала, что это… что это можно просто… исправить словами.

Её голос стал тише, надтреснутее:

– Прости. Прости меня, Ли, пожалуйста, прости. Я не хотела лезть. Я не хотела…

Она не договорила. Не могла. Стояла и плакала, давясь слезами, как тогда ночью – тихо, безнадёжно, у своего же рабочего стола, заваленного свидетельствами её поражения. Она плакала не потому, что её застукали. Она плакала потому, что не смогла. Не смогла найти слова. Не смогла помочь. Не смогла быть Сантой для девочки, которая попросила у Санты такую малость – просто чтобы кошмар не приходил.

Лия сделала шаг навстречу.

Она всё ещё сжимала в руке один из скомканных листков – тот самый, с кляксой. Посмотрела на него. Потом на Билли – на её опухшее лицо, на красные глаза, на дрожащие губы. И её собственная, вечная, каменная пустота внутри – та, которую она носила в себе семнадцать лет, – вдруг дала трещину. Потому что впервые в жизни чьё-то горе из-за неё было громче её собственного.

Билли плакала не над ней. Билли плакала за неё. И в этом была такая чудовищная, перевёрнутая несправедливость, что защитные стены Лии дали сбой. Она не сказала «всё в порядке». Она не сказала «я не злюсь». Она вообще ничего не сказала.

Она просто обняла её.

Крепко. Обеими руками. Прижала к себе эту всемирную знаменитость, обладательницу «Грэмми» и миллиарда прослушиваний, которая сейчас была просто испуганной, виноватой девушкой, разбившей самое хрупкое, что у неё было – доверие Лии. Или думавшей, что разбила.

Билли обмякла в её объятиях.

Рыдания стали тише, превратились в прерывистые всхлипы – жалобные, детские, как будто это не Лия была ребёнком, а она.

– Я просто хотела… чтобы у тебя было чудо… – прошептала она куда-то в плечо Лии.

– Молчи. Пожалуйста…

Билли замерла. А потом её руки – те самые, которые дрожали всё утро, – обняли Лию в ответ. Крепко. Почти болезненно.

– Я не могу его прогнать, – прошептала она в волосы Лии. Голос был разбитый, глухой, идущий откуда-то из самой глубины. – Я не могу. Но я здесь. Я всегда буду здесь, когда ты проснёшься. Обещаю.

Они стояли молча. Никто ничего больше не говорил. Всё было сказано ещё давно – в прошлые дни, в прошлые бессонные ночи, в прошлые крики и прошлые слёзы, в прошлые истерики и прошлые объятия. И теперь они стояли посреди разбросанных недописанных писем, в которых не было магии, но было нечто большее – признание. Признание того, что некоторые раны не заживают. Что их просто носят.

И что иногда самое большое, что ты можешь сделать для другого человека, – это признать свою беспомощность перед его болью и просто не отпускать его, пока он дрожит.

Из кухни донёсся запах горелого.

Билли подняла голову. Шмыгнула носом – громко, по-детски – и шумно втянула воздух.

– Чёрт… Печенье.

Лия подняла голову, встретившись с ней взглядом:

– Печенье. Я пекла. Ванильное. – Голос Билли всё ещё дрожал, но в нём уже появилась какая-то деловая нотка. – И оно, кажется, подгорает.

Лия нахмурила брови:

– И почему ты стоишь?

– Я… – Билли только сейчас осознала, что действительно до сих пор находится в объятиях Лии. Она быстро отстранилась, вытерла лицо рукавом и рванула вниз, перепрыгивая через ступеньки.

Уголки губ Лии дрогнули. Она ещё раз окинула взглядом разбросанные, так и не дописанные письма – свидетельства ночной битвы, которую Билли проиграла. Но странное дело – глядя на них сейчас, Лия не чувствовала ни горечи, ни обиды. Где-то глубоко внутри что-то сдвинулось. Освободило место. Не для радости – для тишины. Для тишины после долгого крика.

– Лия! Солнце! Подай ту приправу, пожалуйста, быстрее, надо добавить к овощам, а то всё пригорит! Чёрт, уже всё пригорает! Лия!

– Вот эту? – Лия вбежала на кухню, схватила первую попавшуюся баночку.

– Да нет, ту, которая там… ну эта самая… она в зелёной упаковке!

– Билли, тут пятнадцать пачек приправ, и все в зелёных упаковках!

– Эй, девочки, привет, вы чего ссоритесь?

Лия и Билли синхронно обернулись. Они вместе готовили праздничный ужин – Билли запекала индейку с овощами, параллельно переделывала имбирное печенье и варила глинтвейн, Лия помогала, подавая ингредиенты. И пока у них всё пригорало.

В дверях кухни стоял Финнеас – в длинном шерстяном пальто, лохматый, с пакетами в руках.

– Ох, Финн, привет, с Рождеством! Мы тут праздничный ужин… ох, чёрт, печенье!

Билли метнулась к духовке, и Финнеас, вскинув брови, повернулся к Лии и шёпотом спросил:

– А она…

Лия пожала плечами:

– Она хотела, чтобы к твоему приезду было всё готово.

Финнеас поставил пакеты на пол:

– Разбери, я ей помогу. Сейчас быстро всё сделаем.

Он снял пальто, повесил на спинку стула, помыл руки и закатал рукава. Лия стала раскладывать продукты – корицу для глинтвейна, свежие овощи, какую-то банку с клюквенным соусом. Она слышала, как Финнеас и Билли переговариваются у плиты – тихо, спокойно, по-деловому, – и тихо выскользнула в гостиную.

Там, у камина, лежал Шарк, а рядом с ним с маленьким мячиком играл Сэм – подбрасывал его лапой и пытался поймать, но мячик всё время укатывался под диван. Лия села рядом с ними на пол, взяла на руки Сэма. Котёнок повис у неё на руках как тряпичная кукла – расслабленный, тёплый, урчащий.

– Сэмми… Мой любимый Сэмми.

– Сэмми?

Лия вздрогнула и обернулась. Позади неё, скрестив руки на груди, стоял Финнеас.

– Это что, кот?

Лия прижала котёнка к себе и опустила глаза в пол. Они никому не говорили, что у них появился новый член семьи. Да и говорить-то было некому – никто не интересовался их отношениями, кроме Финнеаса, конечно.

– Вы что, купили кота? Давно?

– Буквально неделя… Мне Билли подарила. Он ещё котёнок…

– Как зовут?

– Сэмми.

Финнеас стоял над ней и смотрел на них с каким-то странным, нечитаемым выражением лица. Потом он протянул руки и кивнул на кота.

Лия, поколебавшись, аккуратно передала ему животное. Финнеас поднял котёнка на уровень глаз – осторожно, двумя ладонями. Осмотрел с предельной внимательностью.

– Породистый?

– Наверное… я не знаю.

– Красивый.

Сэм лапкой коснулся носа Финнеаса – легко, игриво. Тот вскинул брови.

– Ты чего делаешь? Сэм?

Котёнок снова тронул его лапкой.

– Сэм!

Лия сидела, скрестив ноги, и улыбалась.

– Финнеас! – донёсся голос Билли из кухни. – Финн, у нас корица закончилась!

Финнеас вздохнул, крикнул «Иду!», поставил кота на пол.

– Я тебя потом ещё потискаю, – сказал он Сэму. И, развернувшись, вышел из гостиной.

Лия осталась сидеть с открытым ртом. Она ожидала чего угодно – крика, морали, лекции о том, что они не справятся, что кот – это ответственность, что они сами ещё дети. Но Финнеас просто… принял. Сэм, похоже, очаровал всех.

Через некоторое время Лия зашла на кухню. Билли по-прежнему колдовала над плитой. Обернувшись через плечо, она улыбнулась – на этот раз почти нормальной улыбкой, хотя следы ночной истерики всё ещё были заметны.

– Ли, солнце, попробуй печенье. Должно быть вкусно. Я почти закончила, сейчас только Финн корицу привезёт, мне для глинтвейна не хватило.

Лия взяла имбирное печенье в виде звезды и откусила. Оно было намного вкуснее того, что они готовили тогда, месяц назад, с Финнеасом, – рассыпчатое, пряное, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. Она не удержалась и взяла второе.

Входная дверь распахнулась. По полу потянуло холодом – резким, зимним, настоящим. В комнату вошёл Финнеас с пакетом корицы, в своём пальто, закутанный шарфом и… припорошенный снегом. Самым настоящим снегом. Волосы, брови, ресницы, плечи – всё было усыпано белыми пушистыми хлопьями, которые ещё не начали таять.

– Девочки, там… – выдохнул Финн. Он явно бежал от машины, чтобы побыстрее сообщить новость. Слова не выходили, он смог только кивнуть на окно.

Лия и Билли обернулись.

За окном валил снег. Настоящие пушистые клубы снега – крупные, тяжёлые, как в Нью-Йорке, как в тех рождественских фильмах, которые Лия смотрела в детстве и не верила, что так бывает. Они летели, падали на участок, на гравийную дорожку, на крыши соседних домов и не таяли. Белое покрывало уже укутало лужайку, пальмы у подъездной дорожки, машину Финнеаса. За последние несколько десятков лет в Калифорнии пошёл снегопад. Настоящий, сильный, затяжной снегопад.

Лия стояла с открытым ртом.

– Я… я хочу… – только и выдохнула она и хотела рвануть к выходу, но Билли успела схватить её за руку.

– Стоять! Тёплую куртку, шапку, шарф, носки! Лия! Немедленно! В тех, в которых мы ездили в Нью-Йорк!

Лия кивнула, быстро бросилась наверх и уже через пять минут вернулась обратно – закутанная в несколько слоёв одежды. Тёплые ботинки, толстые носки, те самые непромокаемые штаны, шапка, надвинутая на самые брови.

– Можно?

Билли подошла, поправила шарф – затянула потуже, чтобы не продуло горло.

– Можно. Но только…

Лия уже бросилась к двери.

– Лия!

Девушка остановилась. Обернулась.

– Не дольше часа, у тебя горло слабое, потом опять будет ангина, бронхит и всё подряд!

– Ага!

– Лия, чёрт возьми!

Но Лия уже не слышала. Она выбежала, хлопнув дверью, и холодный воздух ворвался в дом, пахнущий снегом, зимой и чем-то таким, чего она никогда не чувствовала раньше.

Билли вздохнула, качая головой:

– Неугомонный ребёнок.

– Билли, готовь, – Финнеас уже натягивал пальто обратно. – Я схожу, проконтролирую.

Он подмигнул, улыбнулся и вышел за Лией.

Билли закатила глаза, но на её губах тоже дрогнула улыбка.

Она стала сервировать стол в гостиной, доделывать блюда – разложила индейку на большом блюде, украсила розмарином, расставила тарелки, проверила, как подходит кекс в духовке.

И только поливая клюквенным соусом индейку, она осознала, что отпустила Лию. И даже хуже, чем одну. Она отпустила Лию с Финнеасом. И брат так спокойно согласился. Сердце ёкнуло. Билли почувствовала что-то неладное – то самое предчувствие, которое появлялось у неё каждый раз, когда что-то шло не по плану.

Она выглянула в окно, и увидела, как по заднему двору носятся двое. Финнеас – в своём длинном пальто, без шапки, с мокрыми от снега волосами. За ним – Лия, с хохотом бросающая снежки. Большинство пролетало мимо, но те, что долетали, разбивались о спину Финнеаса белыми вспышками. А за ними хвостиком бежал Шарк – лаял на снежинки, подпрыгивал, пытался поймать их пастью и никак не мог понять, почему они исчезают, едва коснувшись языка.

Билли моргнула. Потёрла глаза. Ещё раз моргнула.

Сначала она подумала, что ей показалось. Потом – что это галлюцинации, и на ней сказалась бессонная ночь, полная слёз и кошмаров. Потом – что она всё ещё спит, и это просто слишком реалистичный сон.

Но нет.

Действительно, шёл снег. Огромными пушистыми хлопьями. По двору бегал Финнеас – падал в сугроб, поднимался, отряхивался, снова продолжал бежать. Следом за ним неслась Лия – безостановочно кидая в него снежками. Больше промазывая, но при этом смеясь заливисто, в голос – тем смехом, которого Билли никогда не слышала. И хвостиком, путаясь под ногами, носился Шарк, гавкая на них обоих.

Билли осталась стоять у окна. Она не могла поверить. Такого просто не могло быть. Ещё месяц назад они кидались друг на друга как бездомные коты – шипели, царапались, не могли находиться в одной комнате. Финнеас кричал, что Лия – угроза карьере, что ей место в клинике. Лия кричала в ответ, что он ничего не понимает. И вот теперь…

Финнеас упал в снег, раскинув руки в стороны.

– Всё! Белый флаг! Я сдаюсь!

Лия продолжила артобстрел снежками, пока не попала чётко в лоб. Снег осыпался за шиворот, и Финнеас вздрогнул.

– Лия!

– Прости…

Он стряхнул снег с волос – мокрые пряди прилипли ко лбу.

– Объявляю перемирие. Временное. Я устал.

Лия подошла и плюхнулась рядом в снег. Он был холодным, но не пробирающим – калифорнийский снег был мягче, чем индианский. Или, может, это она просто перестала мёрзнуть.

– Лия, слушай… – Финнеас повернул голову, глядя на неё. – Как Билли? Как вы?

Лия потёрла нос, который уже начал замерзать.

– Мы... многое прошли. Мы справляемся. Стараемся. Правда.

– Ты её не обижаешь?

Лия отрицательно помотала головой.

– Нет, я стараюсь. Правда. Помогаю ей. Не просто так живу.

Финнеас кивнул. Посмотрел на небо – белое, низкое, сыплющее снегом.

– Ох, чёрт, смотри, она за нами наблюдает в окно. Давай вставай, а то она нам сейчас вставит, что мы на холодном сидим. Давай-давай.

Он протянул руку Лии:

– Пошли, а то уже темнеет и холодно. У тебя щёки красные. И я замёрз.

Лия взялась за его ладонь и поднялась.

В гостиной уже стоял стол.

На блюдах, которые Билли готовила с большой любовью, дымилась еда. И это при том, что ещё утром она собиралась готовить «немного». Специально для Лии – индейка с клюквенным соусом, ароматная, истекающая соком. Ростбиф с прожаркой медиум – тонкие розовые ломтики, разложенные веером. Рождественская ветчина, глазированная мёдом и гвоздикой.

Для себя и Финнеаса она сделала несколько гарниров: веганскую индейку из тофу и сейтана, запеканку из зелёной фасоли с хрустящим луком, запечённую тыкву баттернат с шалфеем и даже батат с маршмеллоу – то самое блюдо, которое она терпеть не могла, но которое Финнеас обожал с детства.

Рядом на столе стояла тарелка имбирного печенья – того самого, которое подгорело и которое она переделала, – и огромный рождественский кекс, щедро украшенный цукатами и кремом. И глинтвейн в большом кувшине, пахнущий корицей, апельсинами, гвоздикой.

Лия открыла рот и осталась стоять посреди комнаты. Следом за ней зашёл Финнеас и тоже замер.

– Это что, она?.. – он переводил взгляд с одного блюда на другое. – Она никогда в жизни столько сама не готовила.

Лия пожала плечами, продолжая смотреть на многочисленные тарелки. От запаха кружилась голова.

В гостиную вошла Билли – уставшая, с полотенцем на плече, в фартуке, перепачканном мукой и клюквенным соусом.

– Вы чего одетые? Посмотрите, сколько мокрых следов! Я убиралась тут сколько! А ну быстро переодеваться! Лия, тем более! Я тебе говорила – горло слабое! Заболеешь!

Финнеас быстрее сообразил, вытолкнул Лию в коридор и улыбнулся Билли:

– Мы сейчас!

Через пару минут оба спустились со второго этажа. Оба в дурацких свитерах – Финнеас в красном с оленем, тем самым, который Билли подарила ему три года назад, а он так и не выбросил. Лия – в синем с полярным медведем. Финнеас ещё и в шапке Санта-Клауса.

– Давайте быстрее уже, всё остывает!

– Билли тоже успела привести себя в порядок, переодеться в такой же дурацкий свитер – зелёный, с эльфом, который держал табличку «Я вёл себя хорошо».

Они сели за стол.

Еда и правда вышла безумно вкусной. Билли и раньше готовила, но это всегда было что-то простое: бесконечные омлеты (Лия сбилась со счёту, сколько раз они их ели за последний месяц), салаты, паста, сэндвичи, суп. Здесь она превзошла сама себя.

Пока Финнеас, который то и дело подкалывал Билли тем, что с появлением Лии она готовить нормально начала, наслаждался веганской индейкой, Лия отламывала большие куски от сочного ростбифа. Клюквенный соус, с которым было подано мясо, стекал по губам и подбородку, капая в тарелку, и она вытирала его рукавом, потому что забыла про салфетки.

Разговаривали они немного. Слова были не нужны. Важны были лишь люди в этой комнате и их присутствие.

Финнеас и Билли рассказывали про детство – про то, как они отмечали Рождество раньше. Как украшали ёлку. Как дарили друг другу подарки. Как однажды, пару лет назад, в самом начале карьеры, они так забегались, что Рождество отмечали вдвоём в одном из отелей Амстердама. Оба не успели купить подарков, поэтому за пару часов до полуночи пошли по местным магазинам.

– В одной из антикварных лавок я нашёл пластинку… уже не помню, что это было. The Beatles, кажется. Да, Билли?

Билли сделала глоток глинтвейна и кивнула. Глаза у неё блестели – и, кажется, не только от вина.

– Мы с Билли тогда часто слушали их. А пластинка была какая-то лимитированная, последняя. Я и решил её взять. Думаю – лучше, чем ничего. Протягиваю руку, чтобы взять, – и тут её тоже кто-то берёт. Я поднимаю голову…

– А там я стою, – с улыбкой закончила Билли. – Помню, как битый час ходила по всем магазинам, чтобы найти что-то нормальное. Зашла в эту антикварную лавку, смотрю – пластинка. Думала, порадую брата. А потом голову поднимаю – и вижу его.

– Мы тогда стояли с открытыми ртами и держали в руках эту последнюю пластинку. Посетители смотрели на нас как на сумасшедших, – кивнул Финнеас.

– Ага. В итоге мы купили одну пластинку на двоих и потом слушали её всю ночь в отеле.

Лия сидела, смотрела на них и не могла выдавить ни слова.

– Вы… у вас связь, – наконец произнесла она.

Финнеас пожал плечами:

– Возможно. Кстати, о подарках. Я к вам не с пустыми руками.

Он поднялся из-за стола, вышел из комнаты и через пару минут вернулся с двумя небольшими пакетами. Один протянул Билли – та, заглянув внутрь, расплылась в улыбке и чмокнула брата в щеку. Второй – Лии.

– Спасибо… – тихо сказала она, забирая пакет.

Она достала коробочку. Сначала подумала, что это какая-то бижутерия – подвеска, браслет или кольцо. Коробочка была маленькой, бархатной, как те, в которых продают украшения. Но когда она открыла её – внутри лежал медиатор. Металлический, с гравировкой. Она сразу узнала такие – видела у Билли десятки разбросанных по студии, по дому, по карманам курток. Но этот был особенный – не простой пластиковый, а тяжёлый, с выгравированной буквой «Л».

Лия сначала не поняла, зачем ей медиатор. Может, Финнеас перепутал подарки? Может, медиатор предназначался для Билли?

Она растерянно подняла глаза. Финнеас стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к дверному косяку, и улыбался.

– Что? Нравится?

– Я… ну…

– Лия, месяц назад, когда мы с тобой виделись в последний раз, ты говорила мне, что Билли учит тебя играть на гитаре. Так?

Лия кивнула.

– И у тебя действительно неплохо получается. Билли прислала мне видео. Я знаю, что тебе это тоже нравится. И хочу сказать: если будешь тренироваться, то, возможно, в будущем у тебя что-то да выйдет. Медиатор – это мотивация. Чтобы ты, когда станешь совершеннолетней, сама смогла зарабатывать и купила себе свою гитару, играла и вспоминала меня. Такого вредного старшего брата Билли.

– Ох… спасибо… – Лия всё ещё рассматривала гравировку – красивую, витиеватую букву «Л», сделанную явно на заказ.

– Но, – Финнеас сделал паузу, и его улыбка стала шире, – пока ты ещё недееспособна, твою первую гитару дарю тебе я.

Лия подняла глаза.

Финнеас уже не стоял в дверях. Он сделал шаг в сторону, и из-за угла, из коридора, который Лия не видела со своего места, достал акустическую гитару из светлого дерева – новую, блестящую, с идеально натянутыми струнами.

– Ну, иди сюда. Не бойся.

Лия, всё ещё не в силах промолвить ни слова, встала и на ватных ногах сделала шаг навстречу парню.

– Иди, иди.

Финнеас протянул ей гитару. Лия взяла её, неловко обхватив руками – одна ладонь легла на гриф, вторая на деку, и дерево было гладким, тёплым, пахнущим лаком и чем-то новым.

Она обернулась к Билли.

Та сидела на диване, подперев щёку ладонью. Глаза блестели – не от слёз, а от чего-то другого. Она улыбалась.

Лия снова обернулась к Финнеасу. Он тоже улыбался.

– Нравится?

Она хотела обнять его, поблагодарить, сказать что-то – но руки были заняты гитарой, а в горле стоял ком. Финнеас понял всё сам, без слов. Сам неловко, по-медвежьи обхватил её руками, прижал к себе – и от него пахло каким-то древесным, сильным парфюмом, совсем не таким, как у его сестры. Мужским. Терпким.

Билли, увидев это, тихо пробормотала: «Я сделаю горячий шоколад…» – и выскользнула из комнаты.

Она стояла на кухне, глядя, как греется чайник. Из гостиной доносились голоса – Финнеас что-то объяснял, Лия смеялась. Она быстро сделала две кружки шоколада и замерла в дверях гостиной.

Финнеас с Лией сидели под ёлкой. Лия держала гитару – неуклюже, но правильно, – а Финнеас поправлял её пальцы на ладах, что-то говорил, подсказывал. Рядом, играя с ёлочным шариком, лежал Сэм, а Шарк, развалившись у камина, лениво следил за происходящим одним глазом.

Лия тихо смеялась, когда Финн о чём-то рассказывал, размахивая руками, – наверное, о том, как он впервые учил играть Билли, как та постоянно путала аккорды и швыряла медиатор в стену. А потом он достал какой-то альбом – похоже, их с Билли детский, – и там уже оба начали смеяться. Лия указывала на какие-то фотографии, Финнеас кивал, что-то комментировал.

Билли аккуратно вышла и прислонилась к стене в коридоре. По телу пробежала волна облегчения. По щеке – одна-единственная слеза.

Она зашла обратно на кухню, села за стол и отпила глоток горячего шоколада. Она не хотела нарушать ту идиллию, которая происходила сейчас там, в соседней комнате. Ту картину, которую она так долго пыталась нарисовать в своём воображении – и которая наконец стала реальностью.

Через полчаса из комнаты вышел Финнеас, за ним через пару минут – Лия.

– Билли, я пойду, наверное. Меня Клаудия заждалась уже. Я и так на пару часов обещал, уже почти полночь.

Билли, которая всё это время сидела у окна, глядя на хлопья снега, встрепенулась:

– Да, давай, пошли, провожу.

Они все втроём вышли во двор. Снег всё ещё шёл – густой, пушистый, настоящий. Лия стояла, завернувшись в плед, на крыльце, пока Финнеас с Билли о чём-то тихо говорили у машины. Потом он сел за руль и уехал. Красные огни фар растворились за поворотом, поглощённые снежной пеленой.

Билли подошла к Лии, встала позади неё, кутаясь в куртку.

– Давно вы с Финнеасом друзья?

Лия обернулась:

– Мы? Мы не друзья. Мы вообще не мирились, – залепетала она. – Я даже не знаю, как это вышло…

– Ах, ну да, ну да, хорошо… – протянула Билли, и в её голосе послышалась лукавая нотка. – Значит, когда мы болеем, ухаживаю я. Когда мы голодные, готовлю я. Когда нам что-то нужно, покупаю я. А в снежки играем мы с Финнеасом, да?

– Ты что, обиделась? – Лия прищурилась.

– Я? – Билли вскинула брови, прижав руку к груди. – Ни капли.

– Ревнуешь?

– Я?! Что?! – Билли даже подавилась воздухом. – Не ревную, конечно.

Лия улыбнулась и обняла её. Обхватила руками, прижалась щекой к плечу. Билли обняла её в ответ – крепко, надёжно, как всегда.

– Счастливого Рождества, Ли, – прошептала она в волосы.

– Счастливого Рождества, Билли.

– Пойдём, а то холодно. У меня через месяц тур начинается, не хочу разболеться. Да и тебе не надо мёрзнуть.

В гостиной они сели на пол у камина, укрывшись одним пледом на двоих. Билли заварила какао с зефиром – на этот раз без имбиря. Рядом с ней лежал Шарк. У Лии в ногах спал Сэм, свернувшись в крошечный белый клубок с чёрными кончиками ушей.

Лия долго смотрела на огонь. Пламя танцевало, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Она молчала, перебирая пальцами шерсть Сэма.

– Эй, Билли?..

– Да? – Билли обернулась, и Лия периферийным зрением видела, как она повернула голову.

– Что случилось?

Лия закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Открыла. Повернула голову, встретившись с Билли взглядом – таким знакомым, таким тёплым, что в груди что-то сжалось.

– Я хочу навестить маму.