ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

На календаре было двадцать четвёртое декабря. Сочельник.

За окнами гостиной висела та самая калифорнийская зима, к которой Лия всё никак не могла привыкнуть: ни снега, ни морозного хруста под ногами, ни пара изо рта. Только серое, низкое небо, редкие сиротливые листья, ещё цеплявшиеся за голые ветки, и грязные лужи на асфальте, в которых отражалось это самое небо, отчего лужи казались не водой, а кусками жести. Солнце – не зимнее, бледное, а обычное, калифорнийское, – сегодня так и не показалось.

Лия сидела на широком подоконнике в гостиной, обхватив колени руками. Поза была детской, почти эмбриональной – так сидят не тогда, когда удобно, а когда хочется закрыться от всего мира. Она смотрела на улицу и ничего не видела. Лоб прижат к холодному стеклу, дыхание оставляет на нём мутное, быстро исчезающее пятно – она дышала на стекло специально, просто чтобы было чем заняться.

Улица была украшена. Весь их район – дорогой, тихий, застроенный домами с черепичными крышами и пальмами у подъездных дорожек – преобразился за последнюю неделю. Соседний дом, тот, что слева, сиял гирляндами так, что свет пробивался даже сквозь дневную серость. На лужайке стояли пластиковые олени – целых три штуки, один с санями. На крыше кто-то закрепил фигуру Санта-Клауса, который, кажется, застрял в дымоходе, потому что из трубы торчали только ноги в красных штанах. В доме напротив через незашторенное окно была видна нарядная ель – большая, пушистая, с мерцающими огоньками, которые работали даже днём.

А их дом стоял тёмный. Ни гирлянд, ни венка на двери, ни огоньков в окнах. Ничего.

Билли проходила мимо гостиной в седьмой раз за утро. Нет, не проходила – она останавливалась в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на сгорбленную фигуру на подоконнике. Смотрела минуту, две, три. Потом вздыхала – тихо, почти неслышно, одними уголками губ – и уходила.

А через пятнадцать минут возвращалась снова. Она знала, в чём дело. Знала с того самого момента, как они неделю назад вернулись из Нью-Йорка, и Лия, всё ещё сонная после перелёта, спросила: «А когда мы будем украшать дом?», и Билли ответила: «На днях, обещаю», а потом закрутилось – концерты, интервью, лейбл, срочные записи, встречи, которые нельзя было перенести, и «на днях» превратилось в «завтра», «завтра» превратилось в «на выходных», а «на выходных» так и не наступило. Рождество приближалось неумолимо, как поезд, на который ты опоздал, и с каждым днём обещание, данное там, в Нью-Йорке, под огромной сияющей елью, становилось всё более пустым.

Билли помнила тот разговор. Помнила, как Лия спросила: «А мы будем такую же ставить?» – и как она сама, не задумываясь, ответила: «Обязательно». Это было легко – обещать. Это было так же естественно, как дышать. Но обещание, не подкреплённое действием, имеет свойство гнить.

И сейчас Билли чувствовала запах этого гниения – он стоял в доме, пропитывал стены, оседал на пустом подоконнике, где уже неделю сидела Лия.

Она прошла в восьмой раз. Остановилась. Посмотрела на Лию – на сгорбленную спину, на острые лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань футболки, на спутанные волосы, которые она, кажется, не расчёсывала со вчерашнего дня. И поняла: больше так нельзя.

Билли спустилась на минус первый этаж, туда, где в дальнем углу, за стойками с аппаратурой и коробками с винилом, хранились рождественские украшения. Она не доставала их два года – в прошлом декабре была в туре, в позапрошлом – даже не помнила где, кажется, в Лондоне, на каком-то рождественском шоу. Коробки запылились, но были целы. Четыре больших картонных ящика, подписанных маркером: «Гирлянды», «Шары», «Фигуры», «Звезда». Она подхватила их все разом – и тут же почувствовала, как заныла спина. Острая, стреляющая боль между лопаток, напоминание о том, что она не спала нормально уже неделю.

– Чёрт, – прошептала она, перехватывая коробки поудобнее. И потащила их наверх.

В гостиную она вошла с грохотом – коробки вывалились из рук, ударились о пол, одна из них приоткрылась, и из неё выкатился золотой шар, который медленно, лениво покатился по паркету и остановился у ножки дивана. Билли выпрямилась, отряхнула руки и улыбнулась – широко, во весь рот, той самой улыбкой, которая обычно действовала безотказно.

– Ну вот! – объявила она, поднимая шар и водружая его обратно в коробку. – Всё готово. Будем украшать?

Лия не обернулась.

Улыбка сползла с лица Билли. Медленно, как тает снег на ладони – сначала уголки губ, потом щёки, потом свет в глазах. Руки, всё ещё державшие золотой шар, опустились.

– Эй, Ли?..

Она подошла к подоконнику. Осторожно, как подходят к раненому животному – не делая резких движений, не повышая голоса.

– Завтра уже Рождество. Давай дом украшать?

Лия не шелохнулась. Она сидела всё в той же позе – колени прижаты к груди, руки обхватывают голени, взгляд устремлён в окно. На улице заморосил дождь – мелкий, противный, декабрьский. Капли застучали по стеклу, оставляя дорожки.

Билли нахмурилась. Она протянула руку и мягко коснулась плеча Лии – просто положила ладонь, не сжимая, не привлекая к себе.

Лия вздрогнула. Резко, всем телом – так вздрагивают, когда прикосновение застаёт врасплох. Она повернула голову, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

– А? Ты звала меня? Прости, я… задумалась.

Голос был тихий, бесцветный, как дождь за окном. Она говорила, но как будто не здесь – как будто её рот произносил слова, а сама она была где-то далеко.

– Я тут игрушки достала, – Билли кивнула на коробки. – Давай дом украшать?

– Я не хочу.

Лия отвернулась обратно к окну.

И это «не хочу» прозвучало не как каприз. Не как обида. Не как «я не хочу, но ты меня уговори». Оно прозвучало как приговор. Как дверь, которую закрыли перед носом. Как точка в конце предложения.

Билли села рядом с ней на подоконник. Он был широкий, но вдвоём сидеть было тесно – её плечо касалось плеча Лии. Она взяла её за руку – Лия не отдёрнула, но и не сжала в ответ. Просто позволила держать, как позволяют врачу измерить пульс.

– Ли? Что-то случилось? Что-то болит?

Лия подняла на неё взгляд. И Билли побледнела.

Она видела Лию разной. Испуганной – в тот самый первый день, когда они встретились за кулисами. Плачущей – в ночь после оперы, когда музыка вытащила из неё всю боль. Злой – когда она швыряла чашки в стену. Счастливой – на катке в Нью-Йорке, с раскрасневшимися щеками и смехом, похожим на звон колокольчиков.

Но такой она её не видела никогда.

Глаза Лии – обычно тёмно-голубые, почти синие, цвета моря перед штормом – были пустыми. Не грустными, не заплаканными, не злыми. Пустыми. Как будто тот, кто жил внутри, ушёл, оставив тело сидеть на подоконнике. Она смотрела сквозь Билли, сквозь стены, сквозь серое небо – куда-то, куда Билли не было доступа.

– Ли?.. Это из-за того, что я не сдержала слово?

Билли подалась вперёд, заглядывая ей в лицо, пытаясь поймать хоть что-то – отблеск, искру, движение зрачка.

– Прости, у меня работа, я знаю, что обещала, но давай сейчас, смотри, я всё принесла…

Она говорила быстро, пытаясь засыпать эту пустоту, заполнить её хоть чем-то – оправданиями, обещаниями, коробками с игрушками.

Лия покачала головой. Медленно. Устало.

– Нет, Билли, я не злюсь. Правда. Просто не хочу.

И снова отвернулась к окну.

Билли сидела рядом ещё минуту. Две. Три. Пальцы Лии были холодными в её ладони – ледяными, хотя в доме работало отопление. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, и казалось, что это единственный звук во всём мире. Она не знала, что делать. Не знала, что сказать. Все слова, которые приходили в голову, были пустыми, как те коробки из-под украшений, которые она ещё не открыла.

Она встала. Постояла ещё пару минут за спиной Лии, глядя на её затылок, на позвонки, проступающие под кожей, на то, как напряжены плечи.

– Я здесь, – сказала она тихо. – Рядом, на кухне. Если что.

Лия кивнула, не поворачиваясь. Билли вышла. На кухне она села за стол и уставилась в одну точку. Что-то было сломано – не в Лие, а между ними. Что-то хрупкое, что она не заметила, как разбила. И теперь она не знала, как это склеить.

Она думала полчаса. А потом встала и пошла наверх.

Через двадцать минут она спускалась по лестнице. На ней был дурацкий красный рождественский свитер с оленем – огромным, во всю грудь, с красным помпоном вместо носа. Свитер был на два размера больше, чем нужно, и висел мешком. На голове – шапка Санта-Клауса, которая сползла на лоб и закрывала обзор. В руках – Шарк.

Пёс был одет в красный костюм в белую полоску, явно сшитый для собаки вдвое меньше. Ткань натянулась на мощной груди питбуля, и он напоминал не эльфа, а скорее сердитую сардельку в праздничной упаковке. На голове у него сидела крошечная шапочка Санты, привязанная под подбородком резинкой. Шарк недовольно сопел. Всем своим видом он выражал глубочайшее, вселенское оскорбление.

Вокруг ног Билли путался Сэм – котёнок бегал кругами, пытаясь поймать красную ленточку, которую кто-то (вероятно, сама Билли) повязал ему на шею. Ленточка волочилась по полу, и Сэм наступал на неё передними лапами, спотыкался, кувыркался, но продолжал охоту.

Билли вошла в гостиную и остановилась на пороге.

– Я тут это… – она пыталась звучать бодро, но шапка окончательно съехала на глаза, и она замолчала на полуслове. – Хотела тебе… Только почему-то резко потемнело.

Лия обернулась. Она увидела эту картину: Билли в дурацком свитере, с красным носом оленя на уровне живота, в шапке, которая закрывает пол-лица, с недовольным питбулем в костюме эльфа на руках и котёнком, который атакует её тапки. И уголки её губ дрогнули.

Сначала – едва заметно, как трещина на льду. Потом – шире. И вдруг она рассмеялась. Негромко, хрипло – как будто смех был мышцей, которую она давно не использовала.

– Билли?.. Что происходит?

Лия спрыгнула с подоконника и подошла к ней. Протянула руку и поправила шапку – медленно, аккуратно, сдвинув её со лба на макушку. Когда Билли наконец смогла видеть, она заморгала, фокусируя взгляд, и увидела прямо перед собой лицо Лии – всё ещё бледное, всё ещё с тёмными кругами под глазами, но уже не пустое. В нём что-то теплилось.

– Я это… – Билли перехватила Шарка поудобнее, и пёс воспользовался моментом, чтобы лизнуть её в щёку. – Пришла сказать… Короче, я, конечно, не заставляю... Но кому-то надо повесить звезду на ёлку.

Лия посмотрела на неё. На свитер. На Шарка в костюме. На Сэма, который наконец поймал ленточку и теперь пытался её загрызть.

– И ещё, – добавила Билли, как будто только что вспомнила, – у меня там сварено какао. И зефир остался. Там килограмма два. Я ни на что не намекаю, но…

Она замолчала и повернулась к Лии. И увидела, что в пустых глазах появился какой-то огонёк. Маленький, слабый – как пламя спички на ветру. Но он был.

– Ну так что? – спросила Билли, всё ещё пытаясь звучать небрежно, хотя внутри у неё всё сжималось в тугой комок.

– А где какао?

И этот детский, милый вопрос – «где какао» – прозвучал так неожиданно, так просто, что Билли растаяла окончательно.

– Пошли, – сказала она, опуская Шарка на пол. Пёс немедленно начал стаскивать с себя костюм, пятясь задом и ворча. – Пошли пить, пока горячее. А ещё у меня такой же свитер есть, только там, кажется, белый медведь. Или пингвин. Что-то такое. У моей мамы традиция – вязать их каждый год. Я дам тебе, наденешь. А то Рождество без дурацкого свитера – не Рождество.

Через час они сидели на кухне, обе в дурацких свитерах. Билли – в красном с оленем, у которого нос был не просто красным, а каким-то ядерно-алым, как будто он страдал одновременно аллергией и гипертонией. Лия – в синем, с белым полярным медведем, который улыбался и держал в лапах банку газировки. Свитер был велик, рукава пришлось закатать, но Лия не жаловалась. Она пила какао с зефиром – четвёртую кружку за час – и на её губах блуждала тень улыбки.

А потом они начали украшать дом.

Билли командовала процессом, как режиссёр на площадке. Гирлянды вешали повсюду – внутри и снаружи, в каждой комнате, на каждом окне. Те, что для улицы, были крупными, с большими лампочками, горящими тёплым жёлтым светом. Те, что для дома, – тонкими, серебристыми, переливающимися. Билли обмотала ими перила лестницы, дверные проёмы, зеркало в холле и даже Шарка, который пытался уйти, но запутался и теперь лежал посреди гостиной, обиженно сопя.

Венок из еловых веток повесили на входную дверь – Билли держала его, пока Лия закрепляла крючок. Венок пах хвоей, лесом, зимой – и Лия, сама того не замечая, вдохнула его запах раз десять, прежде чем повесить.

Свечи Билли расставляла сама – повсюду, где было место. На журнальном столике, на каминной полке, на обеденном столе, на тумбочке в холле, даже на подоконнике в ванной. У них были ароматы: мандарин, хвоя, корица, что-то сладкое – ваниль с карамелью, кажется. Билли обожала запахи. Она говорила, что запах – это половина воспоминания, и каждое Рождество должно пахнуть определённым образом. Лия, которая теперь тоже их чувствовала – все до единого, от пряной корицы до острой хвои, – просто сходила с ума. Она ходила от свечи к свече, вдыхала, закрывала глаза и на секунду казалась почти счастливой.

К обеду привезли ель.

Грузовик остановился у подъездной дорожки, и двое мужчин в рабочих комбинезонах занесли в дом дерево – огромное, пушистое, метра два с половиной в высоту, с густыми тёмно-зелёными ветками, которые пахли так, что запах перебивал даже свечи. Его установили в углу гостиной, в специальной подставке, и Билли тут же принялась распутывать гирлянды.

Украшали они его несколько часов.

Пришлось использовать стремянку, потому что ни Билли, ни Лия не могли дотянуться до верхних веток. Билли стояла на самом верху, балансируя на цыпочках, а Лия подавала ей игрушки снизу – шары, банты, фигурки ангелов. Красные и золотые шары чередовались в строгом порядке – Билли была перфекционисткой в таких вопросах. Золотые гирлянды обвивали ель спиралью, мерцая тёплым, почти живым светом. Маленькие фигурки ангелочков с белыми фарфоровыми лицами и золотыми крыльями рассаживали на самых видных ветках.

Шарк и Сэм путались под ногами.

Шарк, успевший наконец освободиться от костюма эльфа (он забился в угол и стащил его, а потом спрятал под диваном), теперь ходил вокруг ели кругами, застревал в гирляндах и смотрел на всё с видом философа, который давно оставил попытки понять человечество.

Сэм, напротив, был в восторге. Он атаковал свисающие концы гирлянд, катал лапой упавшие шары и пытался залезть на ёлку. Один раз ему почти удалось – он вскарабкался на нижнюю ветку и висел там, раскачиваясь и мяукая, пока Билли его не сняла. Лие трижды пришлось распутывать котёнка из гирлянд – Сэм, казалось, делал это нарочно, просто чтобы она брала его на руки.

Потом откуда-то из закромов Билли достала веточку омелы – искусственную, с белыми пластиковыми ягодами, но очень похожую на настоящую, – и прикрепила её над камином. Она встала на цыпочки, закрепила веточку скотчем, а потом обернулась к Лии и подмигнула.

Лия покраснела.

Не просто покраснела – её лицо стало цвета свитера Билли. Того самого, красного, с оленем. Она опустила глаза, сделала вид, что поправляет гирлянду, и пробормотала что-то неразборчивое. Билли рассмеялась, но ничего не сказала.

Когда все игрушки были повешены – каждая на своём месте, каждый шар под нужным углом, каждая гирлянда расправлена, – Билли отошла к коробкам и достала последнюю, самую маленькую.

Внутри лежала звезда.

Она была красной, блестящей, с мелкими золотыми блёстками, которые переливались в свете гирлянд. Старая – краска кое-где потрескалась, а один лучик был чуть погнут. Но от неё веяло чем-то таким, чего не было во всех остальных украшениях вместе взятых. Историей. Временем. Семьёй.

Билли протянула звезду Лии.

– Ты не пошутила? – тихо спросила Лия, глядя то на звезду, то на Билли.

Та отрицательно покачала головой и улыбнулась – мягко, без тени насмешки.

– Я правда могу?

Вместо ответа Билли вложила звезду ей в ладонь. Лия сжала пальцы – осторожно, как будто держала что-то живое.

Она поднялась по стремянке. Ступенька за ступенькой – медленно, потому что руки дрожали. На самом верху она села, стараясь дотянуться до верхушки, и Билли стояла рядом – одной рукой придерживала лестницу, другой обхватила Лию за лодыжку. Тёплые пальцы сомкнулись на голой коже между носком и штаниной, и от этого прикосновения Лие стало спокойнее.

Звезда коснулась верхушки. Она надела её – аккуратно, проверяя, чтобы та сидела ровно. И замерла, глядя на дело своих рук.

– Молодец, – сказала Билли снизу. – Спускайся.

Лия аккуратно слезла и встала на пол. Отступила на шаг, запрокинула голову. Ель выглядела потрясающе – высокая, пушистая, сверкающая, как маленькая копия той, нью-йоркской, которую они видели в Рокфеллер-центре. А на самой верхушке сияла звезда – красная, с золотыми блёстками, немного старая, немного погнутая, но самая красивая из всех, что Лия видела.

Билли подошла сзади. Осторожно, без резких движений, обняла её за плечи. Прижалась щекой к её волосам. От неё пахло корицей и хвоей – запахом, который Лия теперь узнавала из тысячи.

– Эту звезду, – тихо заговорила Билли, и голос её звучал иначе, чем обычно. Никакой бодрости, никакой наигранной весёлости. Только тепло. – Мне подарила мама. На совершеннолетие.

Лия замерла. Она чувствовала спиной дыхание Билли – медленное, размеренное.

– А ей подарила ещё моя бабушка, – продолжала Билли. – У нас традиция. Передавать эту звезду из поколения в поколение.

Пауза. Долгая. В гостиной тихо мерцали гирлянды, и в этом свете лицо Билли казалось почти нереальным.

– Мама сказала, что когда у меня будет своя семья, я тоже смогу передать её дальше.

Лия стояла, прижавшись к ней, и чувствовала, как внутри что-то происходит. Что-то странное – смесь радости и боли. Радость за Билли – что у неё есть эта звезда, эта традиция, эта семья, которая передаёт что-то из поколения в поколение. И боль – щемящая, тоскливая, знакомая, – от мысли, что это будет не с ней.

Она не была семьёй Билли. Она была просто девочкой, которую та спасла. Которой дала дом, еду, тепло. Но семья – это другое. Семья – это те, кто остаётся навсегда. А Лия не умела оставаться. Она умела только уходить.

Одинокая слеза скатилась по щеке. Лия смахнула её резким, почти злым движением, пока Билли не заметила, и обернулась с улыбкой – той самой, которую она репетировала перед зеркалом, когда нужно было выглядеть нормально.

– Билли, я пойду, хочу ещё… комнату там… украсить. Да.

Она высвободилась из объятий раньше, чем Билли успела что-то сказать.

– О… ладно, – Билли опустила руки. – Приходи потом, я глинтвейн сварю. Безалкогольный. И камин разожгу. Посмотрим что-нибудь новогоднее.

Лия кивнула и быстро вышла из гостиной. Почти выбежала.

Билли осталась стоять перед елью. Она смотрела на дверь, за которой скрылась Лия, и в голове у неё крутилась одна мысль. Что-то было не так. Что-то сломалось – опять, снова, как тогда, когда Лия закрылась в ванной и не отвечала. Только теперь это было тише. Незаметнее. И от этого – страшнее.

Она вздохнула и пошла на кухню – разжигать камин и варить глинтвейн.

Прошёл час.

Потом ещё один.

И ещё.

Наступил вечер – ранний декабрьский вечер, который наступает неожиданно, в четыре часа дня, и застаёт врасплох. За окнами стемнело. Дождь кончился, но небо оставалось низким, серым, тяжёлым. Камин в гостиной давно прогорел и потух. Глинтвейн в кастрюле остыл. Шарк, который всё-таки выудил из-под дивана остатки костюма эльфа и разорвал его в клочья, теперь лежал в углу гостиной и косо посматривал на Билли каждый раз, когда она входила.

Билли сидела на диване и в десятый раз пролистывала ленту соцсетей. Фотографии друзей, коллег, знакомых – все в праздничных свитерах, все у наряженных елей, все с бокалами в руках. Она пролистывала их, не видя, и каждые пять минут откладывала телефон и прислушивалась.

Тишина.

Лия так и не спустилась. Ни к глинтвейну. Ни к обеду. Ни к ужину. Билли звала её несколько раз – подходила к лестнице и кричала: «Ли! Ужинать!» или «Ли! Я там кино включила!» или просто «Ли! Ты как?». Ответа не было. Только тишина – плотная, вязкая, как кисель.

В конце концов она встала и пошла наверх.

Дверь в комнату Лии была закрыта. Не заперта – просто закрыта. Билли постучала. Раз. Другой. Тишина.

– Лия? Эй…

Ответа не было. Она открыла дверь и вошла.

Лия сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. За окном ничего не было – только тёмное небо, ветки голых деревьев и далёкий свет уличного фонаря. Она не двигалась. Не шевелилась. Просто сидела и смотрела.

– Лия? Эй… – Билли подошла ближе. – Солнышко…

Девушка не отреагировала. Даже не моргнула.

– Лия, ты меня слышишь?

Билли села на край кровати, и только тогда Лия медленно – очень медленно, как будто каждое движение требовало усилий, – повернула голову.

Билли едва не отшатнулась.

Лия выглядела даже хуже, чем утром. Она не плакала. Не злилась. Не кричала. Просто смотрела. Её глаза – обычно тёмно-голубые, живые, с той самой искрой, которую Билли так полюбила, – стали чёрными. Нет, не чёрными – пустыми. Как два колодца, в которых нет воды. Как окна в заброшенном доме. Как дно океана, куда не доходит свет.

Она не улыбалась. Не хмурилась. Просто смотрела этим пустым взглядом куда-то сквозь Билли. Будто не видела её вовсе. Будто Билли была призраком. Или воздухом. Или ничем.

– Лия… – Билли почувствовала, как внутри всё холодеет. – Ты… в порядке? Я просто хотела… я там ужин…

Лия продолжала смотреть сквозь неё.

Страх – настоящий, животный, липкий – поднялся откуда-то из живота и сжал горло. Билли впервые в жизни стало настолько страшно. Не за себя – за Лию. За эту девочку, которая сидела на кровати с чёрными глазами и молчала.

– Лия, девочка моя… – она протянула руку и аккуратно, едва касаясь, коснулась её ладони.

И только тогда Лия, казалось, осознанно взглянула на неё. Зрачки дрогнули. Что-то мелькнуло в их глубине – не свет, но тень света.

– Хорошо. Я сейчас приду.

Голос был ровный. Слишком ровный. Как у робота. Как у человека, который научился говорить без эмоций.

Билли кивнула. Встала. Вышла. Закрыла дверь.

На кухне она села за стол и обхватила голову руками.

Что произошло?

Она прокручивала в голове весь день – каждое слово, каждый жест, каждую секунду. Они смеялись, украшали ёлку, пили какао. Билли надела дурацкий свитер, притащила Шарка в костюме эльфа, и Лия смеялась – по-настоящему, искренне, как не смеялась уже неделю. Всё было хорошо. Всё было правильно. Не считая того странного состояния Лии с утра. Но Билли списала это на декабрьскую хандру, на отсутствие снега, на то, что она не сдержала обещание.

Но теперь-то она сдержала?

Они украсили дом. Повесили гирлянды. Нарядили ёлку. Звезда была на месте. Так что случилось? Что она сделала не так?

Она не находила ответа.

Лия спустилась через несколько минут. Вошла на кухню тихо, почти бесшумно, и села за стол. Двигалась она скованно, как будто каждое движение причиняло боль.

Билли подняла голову.

– Ли, солнце… Ты что будешь? Я вчера делала ризотто, если хочешь. Или там ещё оставалась паста. Тебе глинтвейн налить? Он вкусный, с корицей.

Лия молчала.

– Ли…

– Пасту, – быстро сказала она. И тут же добавила: – Пожалуйста.

Билли подскочила. Разогрела пасту в микроволновке, выложила на тарелку, поставила перед Лией. Та взяла вилку и начала накручивать макароны – медленно, методично. Но она не ела. Она просто перекладывала еду маленькими порциями с одного края тарелки на другой. Спагетти съезжали с вилки, падали обратно, и она снова их накручивала.

Билли села рядом.

– Не хочешь? – она старалась говорить мягко, но голос предательски дрожал. – Ли, я могу сделать какао. Там есть вкусные печенья, я купила. С шоколадной крошкой. Будешь?

Лия кивнула.

Билли встала. Сварила какао – на этот раз из свежего молока, с ванилью, как любила Лия. Добавила зефир – много, целую горку. Достала печенье, выложила на тарелку. Всё поставила перед Лией.

Та не притронулась ни к чему.

Билли постояла пару минут, глядя на нетронутую еду, на нетронутое какао, на Лию, которая смотрела в стол. А потом вышла. Через минуту она вернулась в той самой дурацкой шапке Санта-Клауса, которую надевала утром. И с Шарком на руках. На псе снова был костюм эльфа – вернее, то, что от него осталось. Он недовольно вилял хвостом. Билли подошла к Лие и встала рядом, ожидая хоть какой-то реакции.

Но Лия даже не посмотрела.

Билли опустила Шарка на пол. Он тут же удрал в гостиную. Тогда она вышла и вернулась с Сэмом – сонным, тёплым, который только что спал на диване и теперь не понимал, что происходит.

– Ли, Сэм по тебе соскучился.

Лия подняла голову. Посмотрела на Сэма. На его сонные синие глаза, на белые уши, на кончик хвоста, который чуть подрагивал. А потом перевела взгляд на Билли – и в этом взгляде было что-то такое, от чего Билли захотелось заплакать.

Она отпустила котёнка. Тот спрыгнул и убежал.

Билли убрала со стола – тарелку с нетронутой пастой, кружку с остывшим какао, печенье, к которому никто не притронулся. Лия не двигалась. Она сидела всё в той же позе, уставившись в стол.

И тут Билли пришла в голову идея.

Она вышла и через минуту вернулась с ручкой, цветными карандашами и несколькими листами бумаги.

– Ли… – она села рядом, положила бумагу и карандаши на стол. – Знаешь, существует такая старая традиция.

Лия не шелохнулась.

– Так делала я с Финнеасом, когда мы были маленькими. Так делали ещё мои родители, когда я была совсем крохой. Мы писали письмо Санте.

Тишина.

– Я тебя не заставляю, – быстро добавила Билли. – Но… если хочешь…

И тут Лия подняла взгляд. Она посмотрела на Билли. На ручку в её руках. На цветные карандаши, рассыпанные по столу. На белые листы бумаги.

– Оно сбудется? – спросила она хрипло.

Билли нахмурилась, пытаясь понять.

– Ну… желание. То, что я напишу там.

– А… – Билли выдохнула. – Конечно, сбудется, Ли. Санта обязательно его исполнит.

Лия смотрела на неё ещё секунду. А потом кивнула и взяла бумагу и карандаши.

– Я не буду мешать, – тихо сказала Билли, поднимаясь. – Если что, я в гостиной.

И вышла.

Лия долго смотрела на пустой лист.

Бумага была белой – слишком белой, как снег, которого не было за окном. Карандаши лежали россыпью – красный, синий, зелёный, жёлтый, простой графитовый. Но она взяла ручку. Чёрную. Простую. Самую незаметную.

И начала писать.

Буквы выходили кривыми, неровными – она старалась, но рука дрожала, а в горле стоял ком. Она останавливалась, зачёркивала, начинала заново. Один лист скомкала и отбросила в сторону. На втором что-то получилось.

Когда она дописала, была уже ночь.

Она быстро сложила письмо в конверт – простой, белый, без рисунков, – и надписала в углу: «От Лии Грейвс. Санте». Никаких украшений, никаких наклеек. Просто слова. Она прошмыгнула мимо гостиной, где Билли смотрела какое-то старое рождественское кино, и поднялась к себе.

Положила конверт в ящик стола, переоделась и легла в кровать. Спать не хотелось, но она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно – просто чтобы ни о чём не думать.

На часах было около двух, когда дверь в спальню Лии скрипнула.

Билли вошла тихо, на носочках, стараясь не шуметь. В доме было темно – только свет уличного фонаря пробивался сквозь незашторенное окно, рисуя на полу бледные прямоугольники. Она остановилась на пороге, прислушиваясь. Лия спала – или, по крайней мере, дышала ровно и не двигалась.

Билли подошла к тумбочке, открыла её. Личные вещи, заколки, резинки для волос. Никакого письма.

Тогда она подошла к письменному столу. Верхний ящик открылся с тихим скрипом. Там, поверх тетрадей, учебников и каких-то мелочей, лежало оно.

Белый конверт. Без украшений. Без рисунков. Только надпись в углу – кривоватая, старательная, с разным наклоном букв: «От Лии Грейвс. Санте».

Билли взяла его. Пальцы дрожали – она сама не знала почему. Может быть, потому что это было неправильно. Может быть, потому что она обещала не мешать. А может быть, потому что где-то глубоко внутри она уже знала, что там.

Она вскрыла конверт. Достала письмо. Развернула.

И начала читать.

«Дорогой Санта! Меня зовут Лия. Лия Грейвс».

Дальше на листке была жирная точка – как будто человек долго думал, что писать, занеся ручку над бумагой, но так и не решился.

«Дорогой Санта! Меня зовут Лия. Лия Грейвс. В этом году… Я не знаю, была ли я хорошей или нет. Но в августе меня спасла Билли. Она точно хорошая. Подари ей, что она попросит. Мне ничего не надо. Правда. У меня всё есть. Мне Билли всё покупает. И дарит. Я знаю, что я не всегда была идеальной. Но я хочу тебя попросить об одном…»

Здесь буквы начали прыгать. Строка поползла вниз, потом вверх, слова стали почти неразборчивыми, как будто рука дрожала сильнее.

«Дорогой Санта… Пожалуйста, сделай так, чтобы кошмар не приходил. Тот, который каждое Рождество. Я знаю, что ты волшебный. Может быть, ты сможешь. Там папа. И мама. Они ссорятся. А потом он её толкает. Она падает. И не встаёт. А я смотрю из-за двери. И не могу помочь. И она смотрит на меня. А потом она закрывает глаза. И всё. А потом я просыпаюсь. И это снова Рождество. И это снова случилось. Я не хочу. Не хочу. Пожалуйста, Санта. Просто… чтобы он не приходил. Хоть в этом году. Это всё, что мне нужно. Лия».

Письмо выпало из пальцев Билли.

Она не заметила, как слёзы потекли по щекам – горячие, быстрые, одна за другой, оставляя мокрые дорожки на лице. Не заметила, как одна из них упала на бумагу, расплываясь чернильным пятном. Она быстро подняла письмо, прижала к груди, а потом аккуратно – очень аккуратно, как будто оно могло рассыпаться от прикосновения – положила его обратно в конверт.

И вышла из комнаты.

Лия во сне вздохнула – коротко, нервно, и перевернулась на другой бок. На подоконнике, свернувшись в клубочек, спал Сэм. Где-то внизу, в гостиной, у потухшего камина, дремал Шарк. На кухне тихо гудел холодильник. На минус первом этаже шумел фильтр бассейна. По соседней улице проехала одинокая машина. В доме напротив люди давно спали – их окна были тёмными, и только гирлянда на крыльце мигала в автоматическом режиме.

Во всём районе люди давно спали, чтобы завтра встать пораньше, доделать праздничный ужин, разложить подарки под ёлкой, включить духовку и сделать вид, что Санта – настоящий.

В Нью-Йорке люди только начинали просыпаться на работу. Они заваривали кофе, натягивали тёплые пальто и выходили на заснеженные улицы, не зная, что на другом конце страны, в большом дорогом двухэтажном доме с черепичной крышей и рождественскими гирляндами, в ванной комнате с идеальным ремонтом, на холодном кафельном полу сидит одна из самых знаменитых певиц своего времени.

Сидит, привалившись спиной к ванне, зажимая рот обеими руками, чтобы не издать ни звука. Её плечи содрогались от рыданий – беззвучных, страшных, тех, что выворачивают наизнанку и не дают вдохнуть. Слёзы текли по пальцам, по запястьям, по подбородку, капали на колени, на кафель, на край коврика. Она захлёбывалась ими, давилась, кусала ладони, но не позволяла себе ни единого всхлипа.

Потому что там, наверху, спала Лия.

Лия, которой всю её семнадцатилетнюю жизнь снился один и тот же кошмар: как отец убивает мать, а она смотрит из-за двери и ничего не может сделать.

Лия, которая попросила Санту не о подарке, не о новом телефоне, не о деньгах. А о том, чтобы кошмар не приходил. Хоть в этом году.

Лия Грейвс, которая попросила у Санты тишины.

А Билли сидела на холодном полу и рыдала, потому что Санта не мог ей помочь. Потому что никто не мог ей помочь. Потому что кошмар был не сном. Кошмар был воспоминанием.

И он возвращался каждое Рождество.