ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

На дворе стояла середина декабря. Семнадцатое число, если быть точной, хотя Лия узнала об этом далеко не сразу и далеко не по своей воле.

Утро началось не с солнца – за окном висела какая-то мутная, белёсая дымка, недотуман-недооблако, из тех, что иногда наползают на Лос-Анджелес с океана и висят до полудня, пока солнце не пробьёт их насквозь. Но солнце сегодня не торопилось. И Лия бы тоже не торопилась – она бы спала, зарывшись лицом в подушку, и видела бы какой-нибудь дурацкий сон про летающих рыб или про то, как она опаздывает на самолёт без чемодана. Но сон был нарушен. Грубо. Бесцеремонно. Начиная с восьми утра.

Сначала что-то загрохотало на кухне – не просто посуда, а как будто кто-то решил перемыть все кастрюли, сковородки и крышки, которые только нашлись в шкафах, и переложить их из одного ящика в другой, а потом обратно, потому что в первый раз вышло недостаточно громко.

Потом из студии на первом этаже донеслись басы – такие, что задребезжала рамка с фотографией на прикроватной тумбочке. Билли сводила треки. И, судя по амплитуде колебаний, делала это с особым, каким-то яростным воодушевлением.

Лия накрыла голову подушкой. Не помогло. Тогда она накрылась второй подушкой. Стало тише, но басы всё равно пробивались – низкие, вибрирующие, они шли не через уши, а через кости, через позвонки, через зубы. Сдаваться не хотелось, но организм уже проснулся и требовал действий.

Она села на кровать. Волосы торчали во все стороны – сказывалась ночь, проведённая в позе эмбриона. Глаза слипались. Во рту был вкус чего-то непонятного, хотя она чистила зубы перед сном. За окном по-прежнему висела белёсая муть.

Ступеньки заскрипели – кто-то быстро, почти бегом поднимался на второй этаж. Шаги прошли мимо двери Лии, потом обратно, потом снова мимо. Потом хлопнула дверь в ванную, и через секунду оттуда донёсся запах краски – резкий, химический, бьющий в нос даже с закрытой дверью. Билли, судя по всему, решила с утра покрасить плинтусы. Почему именно сегодня? Почему именно в восемь утра? Ответов на эти вопросы у Лии не было. Она подозревала, что их нет и у самой Билли.

Делать было нечего. Сон ушёл безвозвратно, растворился в басах, грохоте и запахе краски. Лия спустила ноги с кровати, нащупала тапки, накинула кофту – старую, растянутую, ту самую, которую Билли пыталась выбросить уже дважды и оба раза проиграла, – и поплелась в ванную.

Умывание помогло. Холодная вода смыла остатки сна, а вместе с ними – и лёгкое раздражение, которое Лия испытывала к утреннему шуму. В конце концов, это был дом Билли. И если Билли хотела греметь кастрюлями, сводить треки на максимальной громкости и красить плинтусы в восемь утра вторника – она имела на это полное право.

Лия спустилась на кухню. Поставила чайник. Достала из шкафа свою любимую кружку – синюю, с отколотым краешком, которую она присвоила в первый же месяц. Взяла из коробки печенье – то самое, с шоколадной крошкой, которое они купили на прошлой неделе. Устроилась за столом и только-только поднесла кружку к губам, как мимо кухонной двери пронеслась Билли. Буквально пронеслась – быстрым шагом, почти бегом, в старых джинсах и заляпанной краской футболке. В одну сторону. Через минуту – обратно, на этот раз с рулоном бумажных полотенец в руках. Ещё через минуту – наверх, перешагивая через две ступеньки. Потом – вниз, в студию, судя по тому, как хлопнула дверь на минус первом этаже.

Лия проводила её взглядом, отхлебнула чай, взяла печенье и принялась считать. Ровно через четыре минуты – Лия засекла по электронным часам на плите – Билли заглянула в кухню – голова в проёме, волосы растрёпаны, на щеке след белой краски. Она кивнула, пробормотала что-то неразборчивое – Лия разобрала только «плинтус», «засохла» и «безобразие» – и исчезла снова.

Лия дожевала печенье. Запила чаем. Посмотрела в окно. Белёсая муть начала рассеиваться, и на небе показалось бледное, размытое солнце.

Что-то было не так.

Нет, формально всё было так. Билли всегда была энергичной. Билли всегда чем-то занималась. Билли не умела сидеть без дела дольше десяти минут подряд – это Лия усвоила ещё в первую неделю их совместной жизни. Но сегодняшняя энергия была другой. Она была... подозрительно весёлой. Не нормально-весёлой, как в те дни, когда удавалось написать хороший трек. Не спокойно-весёлой, как за завтраком, когда она мурлыкала под нос строчки песен и делала омлет. А какой-то чересчур, вызывающе, неестественно весёлой. Такой, как будто она нарочно пыталась заглушить что-то этой суетой – или, наоборот, не могла сдержать рвущееся наружу возбуждение.

Лия сделала глоток чая и продолжила наблюдать.

Билли снова пронеслась мимо – теперь уже с какой-то тряпкой в одной руке и баллончиком с краской в другой. Потом снова. Потом опять. На пятом заходе она наконец остановилась на пороге кухни, уперев руки в бока, и Лия смогла её как следует разглядеть.

Выглядела она... живописно. Футболка, когда-то белая, теперь была покрыта брызгами краски – белой, судя по всему, той самой, которой она красила плинтусы. На джинсах тоже красовались несколько белых пятен. На правой руке, от запястья до локтя, тянулась неровная белая полоса. И – Лия не сразу заметила, но когда заметила, не смогла сдержать улыбки, – на кончике носа у Билли красовалось маленькое, аккуратное, идеально круглое белое пятнышко. Как у клоуна. Или как у кота, который сунул нос в сметану.

– Слушай, – сказала Билли, заходя в кухню и направляясь к чайнику, который Лия совсем недавно выключила, – я сейчас поеду по делам. Буквально на час. Кое-что спонтанно пришлось перенести, хорошо? Ты тут справишься?

Лия кивнула, всё ещё разглядывая пятнышко у неё на носу.

– У тебя тут... – она указала пальцем на свой собственный нос.

Билли нахмурилась, свела глаза к переносице – зрелище было настолько комичное, что Лия чуть не поперхнулась чаем, – и, кажется, заметила пятно. Или не заметила, но догадалась. Она потёрла кончик носа большим пальцем, ещё больше размазывая краску.

– Всё? – спросила она, глядя на Лию с надеждой.

Та кивнула, сдерживая смех.

– Вот и отлично. Скоро вернусь.

Даже не дожидаясь, пока закипит чайник, Билли в два быстрых шага преодолела расстояние до стола, наклонилась и поцеловала Лию в макушку – легко, почти невесомо, но ощутимо. А потом так же стремительно вышла, оставив за собой шлейф запаха краски и какого-то цветочного шампуня.

Лия замерла. Медленно, как в кино, обернулась ей вслед. Вскинула брови. Уставилась на пустой дверной проём, за которым только что скрылась Билли.

Это было странно.

Нет, не сам поцелуй. Она уже начала привыкать, что в моменты сущего кошмара – после ночных кошмаров, после панических атак, после больниц и операций, после приступов Туретта и тихих, страшных признаний посреди ночи – Билли могла позволить себе проявить нежность. Могла обнять, могла взять за руку, могла прижать к себе и держать так, пока дрожь не утихнет. Но это всегда было ответом. Реакцией на её – Лии – боль, её страх, её уязвимость. Билли была надёжной, как скала, и такой же несокрушимой, и её нежность была щитом, который она выставляла между Лией и миром.

Но сейчас – сейчас Лия не была напугана. Сейчас она просто сидела на кухне и пила чай. И Билли не защищала её ни от чего. Она просто подошла и поцеловала в макушку. В обычный день. В обычный вторник.

Лия посмотрела на свою кружку. На печенье, от которого откусила только половину. На пустой дверной проём.

Что-то происходило. Что-то было не так. Что-то изменилось. И это «что-то» явно имело отношение к тому подозрительному, приподнятому настроению, с которым Билли вскочила с самого утра.

Лия допила чай. Помыла кружку. Прошла в гостиную. Там, на своём излюбленном месте – прямо посреди ковра, раскинув лапы и приоткрыв пасть, – дремал Шарк. При виде Лии он приоткрыл один глаз, но счёл нужным не просыпаться полностью – только хвост пару раз стукнул по полу, обозначая приветствие.

Лия села рядом, прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Протянула руку и коснулась короткой, жёсткой шерсти на загривке – там, где Шарк особенно любил, чтобы его чесали.

– Шарки…

Пёс поднял голову. Его синие глаза, доставшиеся ему от какой-то давней собачьей родословной, смотрели на неё с выражением глубокого, почти человеческого терпения.

– Что с Билли случилось? Почему она сегодня такая?.. Ты не знаешь?

Шарк посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между «ты серьёзно?» и «я всего лишь собака». Потом тяжело вздохнул, поднялся на лапы и неторопливо вышел из комнаты.

Лия проводила его взглядом. Ждать пришлось недолго. Через пару минут пёс вернулся – в зубах у него была зажата какая-то бумажка. Он подошёл, аккуратно положил её Лии на колени и снова улёгся на ковёр, свернувшись калачиком.

– Что это?

– Лия развернула бумажку. Календарь. Маленький, карманный, на 2024 год. Декабрь. – И зачем ты мне это принёс?

Шарк, не поднимая головы, снова вздохнул – на этот раз с оттенком лёгкого раздражения, как будто говорил: «Ну сколько можно?» Потом поднялся, ткнулся носом в середину страницы и замер, кося на Лию синим глазом.

Лия посмотрела. Семнадцатое. Сегодня.

– Ну да. Семнадцатое декабря. И что?

Пауза.

– Подожди.

Шарк удовлетворённо стукнул хвостом по ковру.

– Завтра же восемнадцатое…

Пёс снова стукнул хвостом.

– Завтра у Билли день рождения.

Шарк в очередной раз вздохнул, но теперь этот вздох был полон глубочайшего удовлетворения, и свернулся клубочком, закрывая глаза – миссия выполнена, человек просвещён, можно спать.

Лия сидела на полу, сжимая в руках календарь, и чувствовала, как внутри медленно поднимается волна паники.

– Подожди, подожди, подожди… – забормотала она, поднимаясь на ноги. – Ей же нужно что-то подарить. А что? Что дарят людям, у которых всё есть? Шарк! Почему ты спишь?! Что делать?!

Шарк не ответил. Он спал. Или притворялся, что спит. Или и то, и другое одновременно.

Лия заметалась по гостиной. Подарок. Подарок. Подарок. Слово билось в голове, как испуганная птица. Что можно подарить Билли? Что можно подарить человеку, который сам купил себе дом, машину, студию, организовал гастрольный график на год вперёд и, кажется, у него есть вообще всё на свете?

Деньги. У Билли были деньги. У Лии денег не было. Точнее – она вдруг вспомнила – они были. Она побежала наверх, в свою комнату, рванула ящик стола. Там, в глубине, за старыми тетрадками и огрызками карандашей, лежал конверт. В нём – несколько купюр. Билли давала ей на карманные расходы: иногда десять долларов, иногда двадцать, иногда просто совала в руку смятую бумажку и говорила «купи себе что-нибудь вкусное». Лия не тратила. Она складывала их в этот конверт, сама не зная зачем. На чёрный день. На случай, если придётся бежать. На случай, если всё это – дом, тепло, безопасность – вдруг закончится.

Она пересчитала. Восемьдесят пять долларов. Этого хватило бы на какой-нибудь скромный, но приличный подарок. На духи, например. Или на книгу. Или на что-то красивое – шарф, перчатки, серебряную цепочку. Но вся проблема была в том, что эти деньги дала ей Билли. И покупать Билли подарок на её же собственные деньги было… странно. Неправильно. Как будто ты берёшь у человека в долг, чтобы сделать ему же сюрприз.

Лия села на пол, прямо посреди комнаты, и схватилась за голову. Паника накрывала – не та, всепоглощающая, из прошлой жизни, а другая, почти смешная, но от этого не менее мучительная. Паника человека, который впервые в жизни хочет сделать кому-то подарок. По-настоящему. От души. Не потому что должен, а потому что хочет.

Она знала, что если она не подарит ничего – Билли ничего и не скажет. Или скажет что-нибудь вроде «твоё присутствие уже самый большой подарок», и это будет искренне, и от этого станет только хуже. Потому что Лии хотелось не присутствовать. Хотелось отблагодарить. Хотелось показать – не словами, а чем-то осязаемым, – что она понимает. Что она помнит. Что эти четыре месяца в доме Билли были не просто спасением, а чем-то бо́льшим. Чем-то, для чего у Лии до сих пор не было названия.

Дверь скрипнула. Лия подняла голову. В комнату вошёл Шарк. Он переступил порог с видом пса, который давно оставил надежду на человеческий разум, но продолжает выполнять свой собачий долг. Подошёл к Лии, ткнулся мокрым носом в её колени.

– Что мне делать, Шарк? – прошептала Лия.

Пёс посмотрел на неё. Потом запрыгнул на кровать – с трудом, потому что кровать была высокой, а он был питбулем, а не грейхаундом, – и начал носом сталкивать на пол вещи с прикроватного столика. Сначала полетели листы бумаги – те, что Лия когда-то взяла у Билли для каких-то записей и так и не использовала. Потом – коробка с карандашами. Простыми. Цветными. Несколько штук закатились под кровать.

Лия смотрела на это безобразие, и в голове у неё медленно, как пазл, складывалась картинка.

Бумага. Карандаши.

– Нарисовать? – прошептала она. – Её?

Шарк вильнул хвостом – коротко, но выразительно.

– Думаешь, получится?

Пёс спрыгнул с кровати, подошёл к ней и уселся рядом, склонив голову набок. В его синих глазах читалась спокойная, непоколебимая уверенность. И Лия сдалась. Она расстелила на полу лист бумаги. Взяла карандаш. И принялась рисовать.

Это было трудно. Она не была художницей – в Гэри не было ни художественных школ, ни кружков, ни времени на то, чтобы учиться рисовать. Всё, что она умела, она осваивала сама – криво, на ощупь, перерисовывая картинки из старых журналов, которые иногда попадались в школьной библиотеке. Но сейчас она старалась как никогда.

Сначала получилось не очень, потом ещё хуже. Она рвала листы один за другим, сминала их в комки и отбрасывала в сторону. Шарк провожал каждый комок долгим, философским взглядом, но не вмешивался. Он лежал рядом и ждал.

На четвёртом листе что-то начало получаться. Линия подбородка Билли – резкая, но изящная. Глаза – большие, чуть раскосые, с той самой искрой, которую Лия видела каждый день. Волосы – вечно растрёпанные, но она рисовала их старательно, прядь за прядью, пытаясь передать эту небрежность, которая на самом деле была частью образа.

Она рисовала до обеда, потом до вечера. В какой-то момент в дверь постучали, и голос Билли – она уже вернулась, когда? – спросил:

– Эй, Ли! Я привезла твоё любимое фисташковое мороженое, будешь?

– Да, да, сейчас спущусь! – отозвалась Лия подозрительно бодрым голосом.

Билли хмыкнула за дверью, но не стала настаивать. Лия слышала, как она спускается по лестнице, как открывается холодильник, как звенит ложка о стеклянную миску. Но не вышла. Она продолжала рисовать.

Через пару часов Билли снова постучала.

Лия вздрогнула, поспешно прикрыла листок ладонью – хотя никто не мог его увидеть, – и крикнула в ответ, стараясь, чтобы голос звучал как можно более естественно:

– Да! Сейчас спущусь!

Она не спустилась.

Через час Билли заглянула к ней снова – на этот раз постучалась в дверь.

– Ли? Ты там живая?

– Да-да! – отозвалась Лия, поспешно засовывая рисунок под кровать. – Я просто... немного занята!

За дверью повисла пауза. Лия почти видела, как Билли стоит там, в коридоре, склонив голову набок, смотрит на закрытую дверь и улыбается уголками губ.

– Ладно, – сказала она наконец. – Не буду мешать. Мороженое в морозилке.

И ушла.

Лия выдохнула. Достала рисунок из-под кровати. Расправила загнувшийся уголок. Оглядела критически. Получалось... не очень. Пропорции были нарушены, линии – неровными, тени – грязноватыми.

Она стёрла и перерисовала лицо Билли раз пять, не меньше, и всё равно оно выглядело не совсем так, как в жизни. Но когда она рисовала, она думала. Думала о том, как Билли смотрит на неё по утрам – с тёплым, ещё сонным прищуром. О том, как она смеётся – запрокидывая голову назад, не сдерживаясь, не притворяясь. О том, как она сидит за пианино, перебирая клавиши, и напевает что-то себе под нос, даже не замечая этого. И постепенно, линия за линией, штрих за штрихом, на бумаге проступало что-то живое. Не идеальное. Но настоящее.

Шарк лежал на кровати, свесив голову, и наблюдал за ней.

– Ну как? – спросила Лия, поворачивая листок к нему.

Пёс склонил голову набок и тихо гавкнул – то ли одобрительно, то ли просто потому, что за окном что-то проехало.

– Ладно, – сказала Лия, снова утыкаясь в рисунок. – Ещё немного.

Когда солнце начало клониться к закату – насколько это вообще было возможно в пасмурный декабрьский день, – в дверь снова постучали. На этот раз Билли не стала ждать ответа.

– Ли? Я войду?

– Нет! – Лия в панике запихнула рисунок и карандаши под кровать. – То есть да! То есть сейчас!

Она села на пол и сделала вид, что гладит Шарка. Шарк, надо отдать ему должное, подыграл – перевернулся на спину и подставил пузо, всем своим видом демонстрируя, что это и было их основным занятием весь день.

Дверь приоткрылась. Билли заглянула внутрь.

– Ты что тут делаешь? Весь день не выходишь.

– Я... глажу Шарка! – выпалила Лия. – Он... ему грустно было. Одному. Без меня.

Билли перевела взгляд на Шарка. Шарк перевёл взгляд на Билли. Лие показалось, что пёс сейчас закатит глаза.

– Ладно, – сказала Билли, явно не поверив ни единому слову, но не став допытываться. – Короче, Ли. Тут такое дело...

Она сделала паузу – театральную, как перед выходом на сцену, – и выпалила:

– Нам надо в Нью-Йорк.

Лия открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Что? Ты шутишь?

– Нет, – Билли улыбалась – широко, радостно, как ребёнок, который задумал какую-то шалость. – Через неделю Рождество. Там всё украшено, столько снега... Я хочу покататься на коньках.

– Билли... – Лия всё ещё пыталась осознать услышанное. – Но... в Лос-Анджелесе тоже есть ледовая арена. Я видела, когда мы проезжали...

– Есть, – согласилась Билли, прислоняясь плечом к дверному косяку. – Но сейчас декабрь, Ли. Посмотри за окно – солнца нет, но и снега нет. Одна сырость. Где праздник? Где зима?

Она говорила убеждённо, почти страстно, как будто защищала перед продюсерами новую песню.

– У меня дальше концерты, – продолжила она. – График плотный: Европа, Азия, потом опять студия. Времени не будет вообще. А я хочу...

Она замялась на секунду, подбирая слова.

– Я хочу, чтобы у тебя было нормальное Рождество. С ёлкой. Со снегом. С катком. Со всем.

Лия смотрела на неё. На то, как она стоит в дверном проёме – всё ещё в футболке с пятнами краски, с тем самым белым пятнышком на носу, которое она так и не оттёрла до конца, с горящими глазами и взлохмаченными волосами.

И чувствовала, как внутри что-то сжимается – не от тревоги, а от переполняющей, невыносимой благодарности.

– И когда мы вылетаем? – спросила она.

– Через час.

– Билли!

– Что? – Билли развела руками с видом полной невинности.

– Почему ты всегда говоришь мне обо всём в последнюю минуту? – взвыла Лия, вскакивая с пола. – Я же ничего не успею! Мне нужно собраться! Мне нужно...

– Ли, – Билли выставила вперёд ладони, останавливая поток её возмущения. – Мы туда буквально на день. Завтра уже обратно. Просто погулять по заснеженному Манхэттену. Никаких концертов, никаких интервью, никаких фотосессий. Только ты, я и снег. Хорошо?

Лия замолчала. Посмотрела на неё – на улыбку, на пятнышко краски, на растрёпанные волосы, на руки, испачканные белым. И выдохнула.

– Ладно.

Билли просияла.

– Вот и отлично. Собирайся. Только надень что-нибудь тёплое. В Нью-Йорке минусовая температура.

И вышла, оставив Лию стоять посреди комнаты в полном ошеломлении. Шарк на кровати тихо вздохнул – теперь уже с оттенком «я же говорил».

Через час они уже сидели в самолёте.

Частный рейс – Лия до сих пор не могла привыкнуть к тому, что для Билли это было нормально. Никаких очередей на досмотр, никаких толп в зале ожидания, никаких опозданий. Просто приехали в аэропорт, пересели в самолёт, и через пятнадцать минут были в воздухе.

Перелёт занял около пяти часов. Лия провела их, прилипнув к иллюминатору. Сначала под ними была Калифорния – коричневая, плоская, унылая. Потом – горы, покрытые снегом. Потом – бесконечные поля Среднего Запада, расчерченные на аккуратные квадраты, как лоскутное одеяло. А потом – сначала незаметно, а потом всё явственнее – под крылом самолёта начал появляться снег. Настоящий. Белый. Огромные сугробы, засыпанные дороги, замёрзшие реки.

– Я никогда не видела столько снега, – прошептала Лия.

Билли, сидевшая рядом с ноутбуком, подняла голову, посмотрела в иллюминатор, потом на Лию.

– Серьёзно?

– В Индиане был снег, – сказала Лия, не отрываясь от окна. – Но... не такой. Этот какой-то другой. Белее.

Она не добавила то, что вертелось на языке: «В Индиане снег был грязным. Особенно у нашего дома. Особенно когда отец выходил на крыльцо и курил, бросая окурки прямо в сугроб». Она не сказала этого. Но Билли, кажется, поняла и так. Она просто накрыла руку Лии своей и ничего не сказала.

Самолёт коснулся посадочной полосы в Нью-Йорке вечером. Когда они вышли из терминала, Лия замерла на месте.

Снег шёл крупными, пушистыми хлопьями – не тот мелкий, колючий, который бывает в ветреную погоду, а тот сказочный, новогодний, который медленно кружится в воздухе и мягко ложится на плечи, на волосы, на ресницы.

Лия запрокинула голову и принялась ловить снежинки ртом – по-детски, смешно, не думая о том, как выглядит со стороны.

– Ну вот, – сказала Билли, останавливаясь рядом. – А кто-то не хотел ехать.

Лия не ответила. Она просто стояла, раскинув руки, и смотрела, как снежинки падают с тёмного, подсвеченного огнями города неба.

– Давай скорее, – сказала Билли, подхватывая её под локоть. – У нас всего пара часов. Нужно успеть всё.

Они заселились в отель – небольшой, но уютный, с видом на Центральный парк, который с двадцатого этажа казался огромным белым покрывалом, прошитым чёрными нитями дорожек, – и почти сразу вышли на улицу. Билли потащила Лию прямиком на Манхэттен, в самое сердце рождественского Нью-Йорка.

Город сиял.

Каждое здание, каждая витрина, каждый фонарный столб были украшены гирляндами, венками, бантами, светящимися фигурами. Снег лежал повсюду – на карнизах, на припаркованных машинах, на плечах прохожих. Воздух пах морозом, жареными каштанами и хвоей.

– А почему ты решила поехать именно сейчас? – спросила Лия, поправляя шарф, который Билли заставила её надеть перед выходом. – За неделю до Рождества?

Билли помолчала, глядя куда-то вперёд, на огни Пятой авеню.

– Потому что Рождество – семейный праздник, – сказала она наконец. – Мы собираемся семьёй дома. А мой дом за много миль отсюда.

Она повернулась к Лии, взяла её за руку – легко, но уверенно – и улыбнулась.

– А то потеряешься ещё. Где я тебя потом буду искать?

Лия хотела что-то возразить – она уже почти месяц не терялась в незнакомых городах, – но не стала. Пальцы Билли были тёплыми даже сквозь перчатки. И руку она не отдёрнула.

Они зашли в небольшую кофейню на углу – старую, с кирпичными стенами и деревянными балками под потолком, из тех заведений, которые существуют на Манхэттене уже лет сто и переживут ещё столько же. Пахло кофе, корицей и чем-то сладким, праздничным. Билли заказала два горячих шоколада с зефиром – огромные стаканчики, увенчанные шапками взбитых сливок, – и они пошли дальше, прихлёбывая на ходу, обжигая языки и смеясь.

Они шли по Пятой авеню, мимо украшенных витрин «Сакса» и «Тиффани», мимо уличных музыкантов, игравших джазовые версии рождественских гимнов, мимо продавцов жареных каштанов и сахарной ваты, пока не вышли к Рокфеллер-центру.

Там стояла ель.

Огромная. Невозможная. Уходящая в небо на двадцать с лишним метров, вся в огнях – тысячах, десятках тысяч огней, которые переливались, мигали, сияли, отражались в падающем снегу, в глазах прохожих, в витринах окружающих зданий. На верхушке горела звезда – хрустальная, многогранная, рассыпающая свет на спектры.

Лия замерла. Она видела фотографии этой ели в интернете, в фильмах, в рекламе – но вживую это было совсем другое. Это было как стоять перед чем-то священным. Перед чем-то, что больше тебя, больше твоей жизни, больше всего, что ты знал.

– Смотри, какая красивая… – выдохнула она.

Билли стояла рядом, плечом к плечу, и тоже смотрела на ель.

– А мы… – Лия запнулась, не зная, имеет ли право спрашивать. – Мы будем такую же ставить? Ну, дома? Не такую большую, но…

– Обязательно, – сказала Билли, и в её голосе была та самая нежность, которую Лия уже научилась распознавать. – В Лос-Анджелесе таких не достать, но мы найдём самую лучшую. Я обещаю.

Они подошли ближе. Совсем близко – так, что огни ели отражались в их лицах. На улице было темно – нью-йоркский вечер давно перешёл в ночь. Снег блестел в свете фонарей, в свете витрин, в свете ёлочных гирлянд.

– Знаешь, что это? – Билли кивнула куда-то вверх.

Лия проследила за её взглядом. Над ними, свисая с опоры, на которой крепились гирлянды, росла ветка с белыми ягодами – маленькими, матовыми, похожими на жемчужины.

– Омела, – сказала Билли.

Лия перевела взгляд с ягод на Билли. С Билли на ягоды. Обратно на Билли. Она знала, что такое омела. Знала теорию. Читала в книгах, видела в фильмах – в тех самых рождественских фильмах, которые крутят по телевизору в конце декабря и в которых всё всегда заканчивается хорошо. Но теория – это одно. А стоять под омелой посреди заснеженного Манхэттена, когда рядом стоит Билли и смотрит на тебя с каким-то странным, непонятным выражением, – это совсем другое.

Билли шагнула под омелу и кивнула на место рядом с собой. Лия подошла. Встала рядом. Ноги вдруг стали ватными, а сердце забилось где-то в горле.

Билли протянула руку и поправила её шарф – медленно, аккуратно, заправляя выбившуюся прядь волос под вязаную ткань.

– Знаешь, – сказала она, и голос её звучал задумчиво, почти мечтательно, – однажды, когда я была в Лондоне, мне рассказали об одном интересном обычае.

Лия молчала. Она не могла говорить. Она вообще, кажется, разучилась дышать.

Билли смотрела не на неё – куда-то в сторону, на снег, на огни, на прохожих, которые текли мимо, не замечая их.

– У англичан есть традиция… – она сделала паузу, достаточно долгую, чтобы Лия успела прокрутить в голове все возможные варианты, один страшнее другого. – Целоваться под омелой на Рождество.

Она перевела взгляд на Лию. И Лия замерла. Полностью. Абсолютно. Она стояла с открытым ртом, широко раскрытыми глазами и сердцем, которое колотилось где-то в горле, в ушах, в висках, повсюду одновременно.

– Ты… – только и смогла выдавить она.

И тут Билли расхохоталась. Громко, искренне, запрокинув голову, так что снежинки падали ей на лицо и таяли на щеках. А потом притянула Лию к себе – крепко, обеими руками, прижимая к груди так, что даже через несколько слоёв одежды чувствовалось, как бешено колотится у Лии сердце.

– Тише, всё хорошо, – прошептала она, всё ещё смеясь. – Я просто шучу.

Лия выдохнула. Воздух вышел из лёгких с таким звуком, как будто она до этого не дышала целую минуту. Она прижалась к Билли, уткнувшись лицом в её плечо, и прошептала, почти не разжимая губ:

– Не шути так, пожалуйста…

– Ты испугалась?

– Нет. То есть да. То есть… О боже, всё!

Щёки Лии покраснели – и явно не только от мороза. Она отстранилась, отвернулась, пряча лицо в шарфе. Кончики ушей, торчавшие из-под шапки, горели алым.

– Ну всё, не ворчи, – Билли всё ещё улыбалась, но теперь в её голосе звучала только теплота. – Пойдём быстрее, я ещё на каток хочу и жареных пончиков в масле, а у нас всего пара часов до вылета.

Каток располагался тут же, в двух шагах от ели – знаменитый каток Рокфеллер-центра, залитый светом прожекторов, окружённый флагами, полный людей. Лия стояла у бортика, вцепившись в него побелевшими пальцами, и смотрела, как Билли делает третий круг.

Третий.

Она не просто каталась – она летела. Скользила по льду с такой лёгкостью, будто делала это каждый день, будто родилась с коньками на ногах. Волосы развевались из-под шапки, щёки раскраснелись от мороза и движения, и в свете прожекторов она казалась не человеком, а каким-то зимним духом, который принял человеческий облик.

– Ты издеваешься? – крикнула Лия, когда Билли пронеслась мимо неё в четвёртый раз. – Я думала, ты тоже не умеешь, и мы будем вместе падать!

Билли затормозила прямо перед ней, подняв облачко ледяной крошки.

– Пока упала одна я! – продолжала возмущаться Лия, всё ещё цепляясь за бортик. – Уже три раза! У меня будут синяки!

– Значит, я буду жалеть твои синяки, как вернёмся в отель, – Билли облокотилась на борт рядом с ней, и её глаза блестели. – Давай, не стой. У нас всего час.

– Я не могу сама.

– Давай руку.

– Не надо, я сама!

– Ты же только что сказала, что не можешь.

Лия замерла. Потом, краснея ещё сильнее – если это вообще было возможно, – протянула руку. Билли взяла её.

– Просто отталкивайся ногами, – сказала она. – И всё.

– Легко сказать, конечно, – пробормотала Лия и тут же оттолкнулась слишком сильно. Лёд ушёл из-под ног, мир накренился, и она бы полетела носом вперёд, если бы Билли не подхватила её за талию – уверенно, крепко.

– Рот прикрываем, дышим носом, – скомандовала она. – Не хватало мне потом ещё ангины и рассечённого лба. Давай, поехали, я держу тебя.

Лия закрыла рот. И поехала. Медленно. Неуверенно. Но поехала.

Они сделали круг. Второй. Третий. Билли держала её за руку, иногда – за талию, когда Лию заносило, и не отпускала ни на секунду. Даже через две пары перчаток Лия чувствовала тепло её ладони. И это было так странно – Нью-Йорк, каток, снег, падающий крупными хлопьями, и тёплая ладонь Билли, которая держит её и не отпускает.

Они остановились у противоположного бортика, чтобы перевести дух.

– Вот видишь, – сказала Билли, поправляя сползшую шапку, – всё не так сложно.

– Ага, не сложно, – Лия согнулась пополам, пытаясь отдышаться. – Я пока каталась, отбила себе всю…

– Тише, ты чего кричишь?

– У меня всё болит!

– Знаю. Зато ты почти научилась кататься.

– Но у меня будут синяки!

– У меня тоже, – Билли похлопала себя по бедру. – Я один раз упала там, пока ты не видела. Завтра к утру будет огромный синяк. Поэтому не ворчи. У меня есть мазь, поделюсь. И я тоже пострадала.

Она замолчала, подняла голову и вдруг улыбнулась – странно, загадочно.

– Кстати… – она кивнула куда-то вверх.

Лия проследила за её взглядом. Над бортиком, с которого свисала гирлянда, крепилась очередная ветка с белыми ягодами.

– Мы опять стоим под омелой, – сказала Билли. – Судьба?

Лия подняла голову. Действительно. Над ними раскачивалась на ветру маленькая гроздь белых ягод, перевязанная красной лентой.

– Боже! Билли! Ты опять?!

– Да всё, всё, – рассмеялась Билли, отталкиваясь от бортика. – Поехали в отель. Самолёт скоро.

Из Нью-Йорка они улетали глубокой ночью. Лия, совершенно вымотанная, заснула ещё в такси по пути в аэропорт, уронив голову Билли на плечо. Она не помнила, как садилась в самолёт, как взлетали. Только смутно – сквозь пелену сна – кто-то укрыл её пледом и поправил подушку.

Прилетели они под утро. Небо над Лос-Анджелесом было мутным, серым – ни следа вчерашнего солнца. Лия, сонная до невозможности, топталась около Билли в холле, пытаясь найти слова, чтобы поздравить её. Она репетировала в голове, но язык заплетался, мысли путались, и в итоге она не сказала ничего.

Билли улыбнулась, посмотрела на неё – сонную, взлохмаченную, с красными от недосыпа глазами, – и молча отвела в комнату.

– Спи. Всё хорошо. Потом.

Лия рухнула в кровать, даже не раздеваясь, и провалилась в сон, как в тёмную воду.

Проснулась она почти под вечер. За окном висела та самая противная сырость, которая бывает в Калифорнии только в декабре. Не дождь, не снег – снега здесь не выпадало годами, – а просто серость. Морось. Слякоть. Лия села на кровати, пытаясь сообразить, какой сейчас день и сколько времени. Часы на тумбочке показывали начало четвёртого.

Эмоции, перелёт, ночь без сна, разница во времени – всё это смешалось в голове в одну вязкую кашу. Она сбросила плед, в который её заботливо укутала Билли, запуталась в нём ногами, рухнула с кровати, больно ударившись коленом о пол, но даже не заметила этого. Подскочила к тумбочке. Выдвинула ящик.

Рисунок был там. Она достала его, расправила. Посмотрела. Всё ещё кривовато, всё ещё несовершенно. Линия подбородка Билли чуть скошена. Глаза разные – левый больше правого. Уши несимметричны. Но на рисунке была она – Билли. И Шарк, привалившийся к её ногам. И маленькая фигурка в углу – сама Лия, крошечная, но улыбающаяся.

Она схватила карандаш. Быстро, наспех, пока никто не вошёл, вывела в уголке кривыми, прыгающими буквами:

«С днём рождения! Спасибо, что есть».

И выбежала из комнаты, всё ещё босая, всё ещё в мятой футболке, в которой спала.

Билли стояла в холле и за кем-то закрывала дверь. Обернулась на звук шагов.

– Проснулась наконец-то? Спишь и спишь. Да ладно, всё нормально, я тоже с дороги обычно сплю по двенадцать часов. Но сегодня разбудили пораньше.

Она подмигнула – легко, заговорщицки – и прошла в гостиную. Лия вбежала за ней следом и остановилась на пороге.

Гостиная была заставлена подарками. Коробки, свёртки, конверты, букеты – большие, маленькие, в блестящей бумаге и в крафтовой, с бантами и без. Они громоздились на журнальном столике, на полу, на диване. Настоящая гора поздравлений.

– Будем смотреть? – Билли уже потянулась к первой коробке, надписанной каллиграфическим почерком.

– Билли, подожди!

Билли обернулась. Лия стояла посреди комнаты, прижимая к груди лист бумаги. Пальцы дрожали. Горло перехватило.

– Я это… – она запнулась. Сделала шаг вперёд. – Тоже… с днём рождения.

И протянула ей рисунок.

Билли взяла его. Медленно. Осторожно. Развернула. И замерла.

Нарисовано карандашом – где-то ярче, где-то бледнее, где-то стёрто и перерисовано заново столько раз, что бумага истончилась и грозилась порваться. Этот самый дом. Вернее, его кухня – та самая, где они провели столько вечеров. Но люди угадывались отчётливо. Справа стояла Билли – с вечно лохматой головой, в своей любимой растянутой футболке. Внизу – Лия, маленькая, улыбающаяся, прижимающая к себе Шарка. А сам Шарк сидел у ног Билли, привалившись к ним, как он делал всегда, – с круглыми глазами и высунутым языком.

В уголке – надпись. Кривоватая, старательная, с разным наклоном букв: «С днём рождения! Спасибо, что есть».

Билли смотрела. Долго. Очень долго.
Лия успела испугаться. Успела прокрутить в голове все возможные сценарии – от «это ужасно» до «я обиделась». Успела пожалеть, что вообще это сделала. Успела придумать, как будет извиняться за корявые линии и неправильные пропорции.

– Я просто... – начала она, и её голос сорвался. – Денег нет. А я хотела... Там всё криво, конечно, но...

Билли подняла голову. На её лице была улыбка. Тихая, светлая, удивлённая, как будто она сама не ожидала, что может так улыбаться.

– «Есть»… кто? – спросила она, и в её голосе дрожало что-то, чему Лия не могла подобрать название.

Лия замерла. Кровь прилила к щекам, к ушам, к шее – везде, куда только могла добраться. Ей захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол, сквозь прачечную, сквозь землю, сквозь тектонические плиты, прямо в мантию.

– Я… – она замялась, переступила с ноги на ногу, – ну, имела в виду… ты… ну… я хотела…

Билли, не переставая улыбаться, взяла с журнального столика карандаш и аккуратно, маленькими буквами, дописала сверху над «есть» одно-единственное слово:

«Ты».

«Спасибо, что ты есть».

А потом отложила карандаш, рисунок – осторожно, на самый край стола, чтобы не смять, – схватила Лию и прижала к себе – так крепко, что у Лии внутри что-то хрустнуло. Может, рёбра. А может, та стена, которую она выстраивала все семнадцать лет.

– Это лучшее, что мне дарили, – сказала Билли куда-то ей в макушку. – Я серьёзно.

Лия снова покраснела. Но теперь – не от стыда. От чего-то другого. От того, что разлилось внутри тёплой, щекотной волной и не помещалось в грудной клетке.

Билли отстранилась – совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть ей в лицо. Её глаза блестели – но она не плакала. Просто блестели.

– Там всё идеально. Потому что это сделала ты. Своими руками.

Она замолчала. А потом добавила – тихо, почти шёпотом:

– Спасибо.

Лия опять покраснела. От радости. От облегчения. От того, что получилось. Получилось сказать спасибо. Получилось подарить что-то настоящее.

– Обними меня, – прошептала Билли.

Лия обняла её.

– Крепче. Чтобы я не могла дышать.

Лия обхватила её как можно крепче – так, что почувствовала, как под её ладонями вздымается и опускается грудь Билли, как бьётся её сердце, как она чуть покачивается с пятки на носок, прижимая Лию к себе.

Они стояли так несколько минут – в тишине, посреди гостиной, окружённые коробками с подарками, которые никто не спешил открывать. Шарк, лежавший на ковре, поднял голову, посмотрел на них, вздохнул и снова опустил морду на лапы.

Наконец Билли отпустила Лию, отошла на шаг, поправила растрепавшиеся волосы и сказала как-то иначе, другим голосом:

– Ли... я это... в общем... у меня для тебя тоже подарок есть.

– Для меня? – Лия нахмурилась. – Но день рождения у тебя.

– Да. Но я имею право дарить подарки, когда захочу.

Она чуть улыбнулась, но глаза у неё были серьёзными – даже взволнованными.

– Присядь, пожалуйста. И закрой глаза.

Лия села на диван, закрыла глаза. Сердце снова забилось – теперь уже от предвкушения, от неизвестности, от странного напряжения, повисшего в воздухе.

Она слышала, как Билли вышла из комнаты, как её шаги стихли в коридоре, как где-то наверху открылась и закрылась дверь. Потом – тишина. Долгая. А потом шаги снова зазвучали – уже ближе, ближе, и вместе с ними появился какой-то новый, странный, тонкий звук, похожий на писк.

– Ли... солнце... Можешь открывать.

Лия открыла глаза.

Перед ней стояла Билли. А в руках у неё, прижатый к груди, сидел котёнок.

Маленький. Белый. С тёмными кончиками ушей и кончиком хвоста – как будто он сунул их в чёрную краску. И глаза – глаза тёмно-синие, как океан, как сапфиры, как небо в сумерках. На шее у него вместо ошейника была повязана молочная ленточка.

– Билли... – выдохнула Лия.

– Я хотела, чтобы был чисто белый, – сказала Билли. Её голос дрогнул. – Но когда приехала выбирать, увидела его. И не смогла уйти.

Она сделала шаг вперёд, всё ещё держа котёнка у груди.

– Он сидел в углу, забившись за миску с водой. Все его братья и сёстры разбежались ко мне, мяукали, просились на руки. А этот сидел и смотрел. Просто смотрел. И я поняла – это он. Не знаю, как объяснить. Просто поняла.

Лия молчала. Она не могла говорить. В горле стоял ком, глаза жгло.

– Иди сюда, – сказала Билли. – Не бойся.

Лия поднялась на дрожащих, негнущихся ногах. Подошла. Протянула руку – и замерла, не решаясь коснуться.

– Погладь его, – сказала Билли.

Кончики пальцев коснулись белой шерсти – мягкой, как пух, тёплой, живой. Котёнок повернул голову, посмотрел на Лию своими синими глазами и тихо мяукнул.

– Три месяца назад, – сказала Билли, и её голос звучал глухо, сдавленно, как будто она сама с трудом сдерживала слёзы, – когда ты рассказала мне... ту историю. Я с тех пор каждый день думала. Каждый день. И поняла...

Она замолчала, подбирая слова.

– Я поняла, что хочу вернуть тебе то счастье, которое у тебя отняли. Потому что ты заслуживаешь. Ты заслуживаешь иметь кого-то, кто будет тебя любить просто так. Не за что-то. Не потому что ты хорошая или плохая. Просто так. Как любит котёнок. Как любил тот белый котёнок, которого ты спасала.

Лия стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы текли по её щекам – она даже не заметила, как они начались. Просто в какой-то момент лицо стало мокрым.

– Билли... – прошептала она.

– Присядь, – сказала Билли.

Они сели на диван.

Котёнок медленно, неуверенно перебирая лапами, перебрался с колен Билли к Лии. Потёрся головой о её ладонь, потоптался, покрутился и свернулся клубочком у неё на коленях. Лия прижала его к себе, чувствуя, как бьётся под ладонью крошечное сердце – часто-часто, как крылья колибри.

Лия смотрела на него сверху вниз – на белый мех, на тёмные уши, на синие глаза, на крошечный розовый нос. И видела не его. Видела другого котёнка – белого, с синими глазами, который грел её в холодном доме. Видела отца, который вышвырнул их на мороз. Видела колёса машины. Видела кровь на снегу. И рядом – этот, живой, тёплый, мурлыкающий.

Билли протянула руку и большим пальцем вытерла слёзы с её щеки.

– Ничего не говори, – сказала она. – Не нужно.

– Можно я тебя обниму? – прошептала Лия.

– Иди сюда.

Лия придвинулась к Билли вместе с котёнком, который уже дремал на её коленях, и уткнулась лицом в её плечо. Билли обняла её, прижала к себе, поцеловала в мокрый от слёз висок.

– Как назовёшь? – спросила она тихо.

Лия помолчала. Котёнок зевнул, показав розовый язычок.

– Я не знаю…

– Подумай, ещё есть время. – Билли погладила её по волосам. – Только, Ли… Ты мне должна пообещать, что будешь о нём заботиться. Кормить, убирать, к ветеринару водить.

– Обещаю, – выдохнула Лия. – Честное слово.

Билли кивнула и обняла её крепче.

– А к тебе придут сегодня гости? – спросила Лия, не поднимая головы.

– Нет. Я всем сказала, что меня нет. Я уехала с семьёй. Никого не хочу видеть.

– А родители?

– Они были с утра, не переживай.

Лия выдохнула. Напряжение, которое она не замечала до этого момента, ушло из плеч, из спины, из сжатых челюстей. Она расслабилась, откинувшись на Билли, и та приняла её вес – легко, без усилий.

В гостиной было тихо. За окном сгущались сумерки. Где-то в углу мигала одно-единственная гирлянда, которую Билли повесила ещё в начале месяца. Котёнок мурлыкал.

– Его будут звать Сэм, – сказала вдруг Лия в тишину.

Билли опустила голову, заглядывая ей в лицо:

– Почему Сэм?

– Не знаю. Первое, что пришло в голову.

– Значит, будет Сэм, – кивнула Билли. – Твой Сэмми.

– Наш, – поправила Лия, не открывая глаз.

За окном моросил декабрьский дождь. В гостиной горел тёплый свет. Шарк, разбуженный суетой, проснулся, увидел котёнка, склонил голову набок, долго изучал нового жильца, а потом вздохнул и улёгся рядом с диваном – охранять.

И в доме четверым стало тепло.

P.s. Сегодня балую:)