28.
Прежде чем вы начнёте читать, небольшое уточнение.
В прошлой главе прозвучала фраза Билли о том, что она услышала «что-то настоящее, чего в её музыке давно не было. Может быть, никогда». Некоторые читатели восприняли это как мой личный выпад против творчества Билли.
Это не так.
Я – автор художественной истории. Моя Билли – персонаж. Она уставшая. Она прошла через многое. Она имеет право на сложные чувства, на внутренний кризис, на моменты, когда ей кажется, что всё, что она делала раньше, недостаточно настоящее. Это её путь. Это её арка. Это не рецензия на реальные альбомы.
Пожалуйста, не путайте слова персонажа с мнением автора. Я бесконечно уважаю творчество Билли – иначе я бы не потратила столько времени на эту историю.
Всем спасибо и хорошего дня. А теперь – глава.
Было раннее утро. Конец ноября.
Снег в Лос-Анджелесе – событие почти мифическое, из разряда тех, о которых потом рассказывают внукам: «Я помню тот год, когда пальмы стояли белые». Но сегодня снега не было.
Солнце заливало улицы щедрым калифорнийским светом – тем самым, который в конце ноября кажется почти неуместным, почти насмешливым. Лучи падали на подъездную дорожку, на голые ветви магнолии, на крышу дома, где спали две девушки и один пёс с синими глазами.
Лия проснулась ближе к полудню. Это уже стало привычкой – не просыпаться от крика, от грохота, от страха. Просто открывать глаза, когда тело само решит, что достаточно. Сегодняшнее пробуждение было медленным, тягучим, как мёд. Она лежала, глядя в потолок, и пыталась вспомнить, что ей снилось. Что-то хорошее. Что-то с водой – может быть, океан, который она видела из окна самолёта по пути в Австралию. Или дождь. Или просто тишина, которой в её жизни было так мало, что она до сих пор не научилась ей доверять.
Воспоминания о прошлой ночи возвращались обрывками. Они смотрели какой-то сериал – Билли сказала, что это «классика», что «все его смотрели», и Лия кивала, хотя никогда о нём не слышала.
В её детстве телевизор был не источником историй, а источником шума, который приходилось перекрикивать. Она не помнила, чем закончилась серия. Помнила только, как голова стала тяжёлой, как веки налились свинцом, как диван показался самым мягким местом во вселенной.
Билли пришлось будить её дважды. В первый раз Лия пробормотала что-то нечленораздельное и перевернулась на другой бок. Во второй – Билли легонько потрясла её за плечо и сказала тихо, почти шёпотом: «Ли, иди в кровать. Шея болеть будет».
– Я не сплю, – пробормотала Лия, не открывая глаз.
– Конечно, не спишь. Просто храпишь с закрытыми глазами. Вставай.
Лия поднялась. Мир вокруг был зыбким и нечётким, как картинка в старом телевизоре. Она сделала несколько шагов в направлении коридора, пошатываясь, цепляясь босыми ногами за прохладный пол – и вдруг раздался короткий, пронзительный, обиженный визг.
Шарк.
Пёс, мирно спавший в коридоре на своём любимом месте – прямо посреди прохода, так что никому не пройти, – мгновенно проснулся, подскочил, заскулил, закрутился на месте, поджав хвост.
– Ой, Шарк! Шарки, прости! – Лия рухнула на колени, попыталась поймать его морду, заглянуть в синие глаза, полные непонимания и собачьей обиды. – Я не хотела! Я правда не хотела! Ты чего лёг прямо тут? Ну прости меня, пожалуйста, прости...
Шарк фыркнул, высвободил морду из её ладоней и демонстративно улёгся обратно, отвернувшись к стене. Всем своим видом он выражал глубочайшее, вселенское разочарование. Так мог выглядеть только пёс, которому наступили на хвост в три часа ночи и который намерен помнить это предательство как минимум до утра.
– Ну Шарки... – прошептала Лия, но извинения утонули в темноте.
Она попыталась встать – и тут же ударилась локтем о тумбочку у стены. Тумбочка была старой, деревянной, с острыми углами – Лия тысячу раз обходила её днём, но сейчас, в темноте и полусне, забыла о её существовании.
– Да твою ж… – выдохнула она, зажимая ушибленное место ладонью.
Боль была тупой, но нестерпимо обидной – как всегда, когда ударяешься обо что-то в темноте. Перед глазами поплыли цветные пятна. Из глаз брызнули слёзы – не от боли даже, а от накопившейся усталости, от несправедливости мироздания, от того, что даже дойти до кровати нормально не получается.
Лия доковыляла до гостевой спальни, упала на кровать и провалилась в сон раньше, чем голова коснулась подушки.
Теперь, стоя перед зеркалом в ванной, Лия рассматривала синяк на локте. Небольшой, но уже наливающийся фиолетовым. Ещё один в коллекцию. Она провела пальцем по коже – не больно, скорее привычно. Её тело за семнадцать лет привыкло к синякам так же, как другие люди привыкают к веснушкам или родинкам. Они просто были.
Она умылась холодной водой. Посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела девушка с мокрыми ресницами и прямым носом – чуть длинноватым, с едва заметной горбинкой, которую никто, кроме неё самой, не замечал. Она вгляделась в своё лицо так, как не вглядывалась раньше. Асимметрия была почти неуловимой. Но она была. Как старая трещина на фарфоровой чашке – чашка вроде целая, но если присмотреться...
Лия встряхнула головой, отгоняя мысль. Спутанные после сна волосы она собрала в небрежный пучок, заколола какой-то шпилькой, найденной на полке, и направилась вниз.
Кухня встретила её тишиной. Не той тишиной, что пугает, а той, что просто означает: «Ещё никто не проснулся». Или: «Никого нет». Лия налила себе стакан апельсинового сока из холодильника – ещё одна привычка, ставшая обыденной, почти скучной в своей нормальности. В Гэри сок был роскошью. Здесь – просто тем, что стоит на полке.
Она сделала глоток. Поморщилась. Сок был кислым – или ей показалось. Она так и не научилась доверять своим ощущениям. Слишком многое в её теле работало неправильно.
– Билли?
Не было слышно ни звона посуды, ни шагов, ни приглушённого голоса Билли, разговаривающей с кем-то по телефону. Ничего. Тишина.
Она заглянула в гостиную. Пусто. Плед, которым они укрывались вчера, скомканный лежал на диване. На журнальном столике – две пустые кружки из-под какао.
– Билли?
Спальня Билли встретила её приоткрытой дверью. Лия заглянула внутрь. Кровать была застелена – не идеально, в стиле Билли: одеяло натянуто кое-как, одна подушка съехала набок. Но хозяйки не было. На тумбочке лежала раскрытая книга страницами вниз, стоял стакан с водой и сушёная лаванда в маленькой керамической вазочке.
Студия. Лия спустилась в цокольный этаж, где располагалась домашняя студия Билли – святыня, куда Лия заходила редко и всегда с трепетом. Дверь была открыта. Внутри – никого. Только аппаратура, синтезатор, гитара на подставке и монитор, который тихо гудел в спящем режиме. На стене – исписанные маркером листы с текстами. На столе – чашка с засохшим кофе на дне.
Лия обошла весь дом. Заглянула в прачечную, в гараж, даже в гостевую ванную на первом этаже. Никого. Записки на столе не было – а Билли всегда оставляла записки, когда уходила. Даже если просто выбегала за хлебом. «Я скоро», «Не скучай», «Кофе в холодильнике» – небрежным почерком на стикерах в форме сердечек.
Ничего.
Сердце Лии пропустило удар. Не от паники – от старой, знакомой тревоги, которая всегда ждала своего часа где-то под рёбрами. Она научилась с ней жить, но это не значило, что она её не чувствовала.
– Шарк?
Пёс нашёлся на заднем дворе. Он лежал на траве, пригретый ноябрьским солнцем, и грыз толстую палку, зажатую между передними лапами. Трава вокруг него была усыпана щепками – кажется, эта палка была когда-то частью садовой ограды. Шарк выглядел абсолютно счастливым.
Лия вышла на крыльцо. Босые ноги коснулись холодного дерева. Воздух пах ноябрём – сухой травой, пылью, чем-то далёким и горьковатым. Или не пах. Она не была уверена.
– Шарки.
Она опустилась на корточки и протянула руку, чтобы почесать его за ухом – то самое место, от которого он обычно закатывал глаза и начинал поскуливать от удовольствия.
Пёс демонстративно отвернулся.
Лия замерла с протянутой рукой.
– Эй, Шарки, ты чего? Обиделся?
Шарк переложил палку поудобнее и продолжил грызть, всем видом показывая, что он крайне занят.
– Это за то, что я тебе на хвост вчера наступила? – Лия обиженно прикусила губу и встала. – Я же не знала, что ты такой обидчивый...
– Весь в тебя прямо.
Лия обернулась.
В дверях, ведущих с кухни на задний двор, стояла Билли. В одной руке она держала связку ключей, в другой – огромный букет. Белые пионы. Много, штук двадцать, а то и больше – пышные, тяжёлые, с ещё не до конца раскрывшимися бутонами, перевязанные простой бечёвкой. И улыбалась.
Не так, как улыбаются для камер. Не так, как улыбаются на интервью. А по-настоящему – уголками губ, глазами, всем лицом сразу.
– Доброе утро, – сказала Билли, шагнув к ней. Свет падал на её лицо, и Лия вдруг заметила, что она без макияжа – просто свежее, чистое лицо, чуть покрасневший от утренней прохлады нос, растрёпанные ветром волосы.
– Я в магазине была, – продолжила Билли, подходя ближе. – Ты сама не испугалась?
Лия энергично замотала головой, возможно, слишком энергично для человека, который пять минут назад судорожно искал записку.
– Нет, конечно. Я храбрая.
Билли усмехнулась, и в этой усмешке было что-то такое тёплое, знающее, как будто она прекрасно понимала всё, что Лия не договаривает.
– Конечно, – она свободной рукой легко коснулась плеча Лии. – Моя самая храбрая девочка. Пойдём, завтрак готовить.
Они вошли в кухню. Лия села за стол, поджав под себя одну ногу – привычка, которую она сама за собой не замечала, но Билли уже запомнила.
Билли тем временем достала из шкафа высокую стеклянную вазу, подставила под кран, пустила воду. Аккуратно расправила стебли, сняла нижние листья. Её движения были точными и бережными – она всегда так обращалась с цветами, словно боялась причинить им боль.
– А что это за цветы? – спросила Лия как бы невзначай, рассматривая свои ногти. – Тебе подарил кто-то? – добавила она всё тем же небрежным тоном.
Билли обернулась, и на её лице появилась странная, едва заметная улыбка – как будто она поняла что-то, чего Лия не сказала.
– А что?
– Ничего, – Лия пожала плечами, всё ещё глядя в окно. – Просто так. Спрашиваю. Там такая погода… солнечно. Классно. И деревья такие красивые.
Она понимала, что говорит какую-то ерунду, но остановиться не могла. Слова выходили сами, заполняя тишину, которая вдруг стала слишком громкой.
– Не переживай, – мягко сказала Билли, возвращаясь к вазе. – Я сама их купила. Иду по магазину, смотрю – стоят. Такие красивые. Я мимо пройти не смогла.
Она поставила вазу на стол и начала аккуратно, одну за одной, опускать в неё пионы. Стебли были длинными, тёмно-зелёными.
– Хочешь понюхать? Это мои любимые.
Билли подняла букет и поднесла его к лицу Лии – осторожно, так чтобы бутоны оказались прямо перед её носом. Белые лепестки, плотные, тугие, с едва заметными розоватыми прожилками у основания, почти касались её кожи. Лия наклонилась. Уткнулась носом в ближайший бутон. Втянула воздух.
Ничего.
Не совсем ничего – был какой-то слабый, едва уловимый растительный оттенок, как будто она понюхала просто мокрую бумагу. Но пионы ведь должны пахнуть иначе? Она читала об этом где-то. Или слышала.
– Ну как? – спросила Билли. – Пахнут?
Лия замерла. Перед глазами – белый бутон. В носу – пустота. Внутри – странное, неприятное чувство, похожее на то, когда пытаешься вспомнить слово и не можешь, хотя оно вертится на языке.
– Не знаю, – сказала она наконец. – Нормально.
Билли нахмурилась. Медленно опустила букет обратно в вазу. Посмотрела на Лию – не пристально, не требовательно, но с тем особым вниманием, которое появляется у человека, вдруг заметившего что-то неправильное.
– Не знаешь, пахнут или нет?
Лия пожала плечами. Ей вдруг стало неуютно под этим взглядом. Она снова уставилась в окно, хотя деревья её больше не интересовали.
– Наверное, пахнут.
– Наверное? – голос Билли стал на тон ниже. Она всё ещё держала один пион в руке, крутила его за стебель, и белые лепестки дрожали в такт её движениям. – Ли… Они должны пахнуть... Как пионы. Сладко. Сильно.
Лия замерла, глядя куда-то сквозь неё. Сквозь цветы. Сквозь стену. Сквозь солнечный свет, заливающий кухню.
– Ли… – Билли сделала шаг вперёд, и теперь они стояли совсем близко. – Ты… ты чувствуешь запахи?
– Конечно, – ответила Лия слишком быстро. Слишком громко. – Я просто, наверное, простужена. Немного.
– Ты не простужена.
– Они просто пахнут… ну… не сильно.
Билли, не отрывая от неё взгляда, поднесла букет к собственному лицу. Вдохнула. Медленно. Глубоко. И по тому, как дрогнули её ресницы, как расширились зрачки, как она чуть качнулась назад – стало понятно: запах есть. И он сильный.
– Ли, – она опустила цветы на стол, не глядя, едва не опрокинув вазу. – Такой запах, что у меня голова кружится. Ты серьёзно не чувствуешь?
Лия промолчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе. На неровные, обкусанные ногти. На маленький шрам на указательном пальце левой руки – она сама не помнила, откуда он. Может, тоже из прошлой жизни. Из той, где не было пионов.
Билли выпрямилась. Постояла минуту, о чём-то размышляя – Лия видела, как двигаются желваки на её скулах, как она покусывает нижнюю губу, что всегда означало напряжённую работу мысли. А потом она резко развернулась и вышла из кухни. Через минуту она вернулась. В руках у неё была связка сушёной лаванды – та самая, которую она хранила у себя в комнате, перевязанная выцветшей голубой лентой. Лаванда была старой, сухой, но запах – Лия знала это теоретически – должен был быть сильным, резким, пряным.
– Понюхай, пожалуйста.
– Зачем?
– Просто понюхай. И скажи, что чувствуешь.
Лия взяла веточку. Поднесла к носу. Вдохнула.
Ничего.
Где-то глубоко, на самом дне носовых пазух, было смутное ощущение присутствия – как будто воздух стал чуть плотнее. Но запаха не было. Ни сладкого, ни пряного, ни цветочного. Просто воздух.
– Ну?.. – спросила Билли. В её голосе больше не было мягкости. Только тревога.
Лия опустила веточку. Виновато пожала плечами, всё ещё не поднимая глаз.
– Пахнет.
– Чем?
– Ну… лавандой.
– Угу, – Билли кивнула, и в этом «угу» не было ни капли доверия. Она снова вышла. На этот раз отсутствовала чуть дольше – Лия слышала, как открываются и закрываются ящики в ванной, как что-то падает на пол, как Билли тихо ругается сквозь зубы.
Вернулась она с маленьким стеклянным флаконом – тёмное стекло, простая пробка, никакой этикетки.
– Эти духи мне когда-то давно подарили, – сказала Билли, садясь напротив. – Они воняют жутко. Я ими никогда не пользовалась, они просто стояли в шкафу. Но запах такой, что не услышать невозможно.
Она открыла флакон, брызнула себе на запястье – один раз, коротко – и поднесла руку к лицу Лии. Так близко, что та чувствовала тепло её кожи.
– Попробуй.
Лия вдохнула. Наверное. Она не была уверена, работает ли вообще её нос сейчас или она просто делает вид. В голове было пусто. Никакого «жуткого» запаха. Никакого запаха вообще. Только тепло запястья Билли и слабый, почти неощутимый холодок от испарившегося спирта.
– Ну? Что чувствуешь?
Лия замялась. Она чувствовала, как к горлу подступает что-то горячее, липкое, похожее на стыд.
– Что-то противное…
– А конкретнее?
Тишина.
Билли смотрела на неё. Ждала. Лия смотрела в стол и молчала, потому что любое слово было бы враньём.
Билли резко поднялась и вышла из комнаты. Хлопнула дверь на задний двор – громче, чем нужно. Лия услышала, как она зовёт Шарка, как пёс радостно тявкает, как что-то падает – кажется, та самая палка. А через пару минут Билли, тяжело дыша, вошла обратно в кухню, держа на руках Шарка.
Пёс был в полном недоумении. Он смотрел по сторонам выпученными синими глазами, перебирал лапами в воздухе, явно не понимая, почему его, такого большого и тяжёлого, несут на руках, как какого-то щенка. Билли, пыхтя от усилий, поставила его прямо на стол – тот самый стол, на котором ещё минуту назад стояли пионы. Шарк немедленно попытался сесть, поскользнулся на гладкой поверхности, обиженно гавкнул и замер, ожидая объяснений.
– Вот от него, – выдохнула Билли, поправляя сползшую лямку майки, – пахнет хуже, чем от этих духов. Шарк вечно валяется чёрт знает где.
Шарк снова обиженно гавкнул – на этот раз громче, как будто протестуя против клеветы. Билли машинально потрепала его по макушке, не отрывая взгляда от Лии.
– Не чувствуешь? – спросила она, и теперь в её голосе не было ни раздражения, ни врачебного любопытства. Только тихая, сосредоточенная тревога. – Ли…
И Лия, поняв, что отпираться больше невозможно, что её загнали в угол не допросом, а заботой, отрицательно покачала головой.
Билли медленно, аккуратно сняла Шарка со стола. Пёс, получив свободу, немедленно удрал в гостиную, откуда ещё долго доносилось его обиженное сопение. А Билли села перед Лией на корточки – так что их лица оказались на одном уровне – и взяла её за руку.
– Лия, – сказала она тихо, но очень отчётливо. – Скажи мне прямо. Ты не чувствуешь запахи?
Лия смотрела куда-то вбок, на стену, на календарь с отметками концертов, на что угодно, лишь бы не встречаться с Билли взглядом.
– Не чувствую, – прошептала она.
И тишина, которая повисла после этих слов, была такой плотной, такой осязаемой, что, казалось, её можно потрогать – как ткань, как воду, как воздух перед грозой.
– Как давно?
Билли всё ещё держала её за руку. Её пальцы были тёплыми и сухими. И очень спокойными – как будто она держала что-то хрупкое и боялась разбить.
– Почти всю жизнь.
Билли молчала. Долго. Так долго, что Лия начала считать про себя – раз, два, три, четыре, пять… На двадцати восьми Билли выдохнула, и её голос дрогнул – едва заметно, на самой грани слышимости:
– Всю жизнь? Ли… это ненормально. Ты говорила врачу?
– Какому врачу? – Лия усмехнулась, но усмешка вышла кривой, невесёлой. – Я вообще врача не видела, кроме школьного. И тот только прививки ставил.
Билли смотрела на её лицо. Теперь – по-другому. Не как смотрит человек на близкого, а как смотрит человек, который вдруг заметил то, что должен был заметить давно. Она изучала нос Лии – прямой на первый взгляд, но если присмотреться…
Лёгкая асимметрия. Едва заметная. Переносица чуть смещена влево. Кончик носа – едва уловимо вправо. Такая мелочь, что можно было годами не обращать внимания. Которую она, собственно, и не замечала все эти три месяца.
– Пошли в гостиную, там свет лучше, – сказала Билли и встала.
Они зашли в комнату. Здесь действительно было светлее – окна выходили на задний двор, и солнце заливало диван, ковёр, журнальный столик с забытыми кружками из-под какао. Билли указала на диван:
– Сядь.
– Зачем? – Лия напряглась, и это напряжение было почти осязаемым – плечи поднялись, подбородок опустился.
– Сядь, пожалуйста.
Лия села на диван, поджав под себя ногу. Билли села напротив, на журнальный столик, так что их колени почти соприкасались. Она взяла лицо Лии в ладони – осторожно, как держат что-то хрупкое, что-то, что может разбиться от неловкого движения. Повернула в профиль.
– Не двигайся.
– Билли, что ты делаешь?
– Смотрю.
Она провела пальцем по переносице – медленно, прослеживая линию кости. Лия вздрогнула.
– Больно?
– Нет. Просто... чувствительно.
– А здесь? – Билли коснулась точки чуть ниже.
– Тоже.
– А здесь?
– Билли, перестань.
– Ли, кто-нибудь бил тебя по лицу?
Лия замерла. Не физически – физически она и так сидела неподвижно, – а как-то внутренне. Словно кто-то нажал на паузу внутри неё, и все процессы – дыхание, сердцебиение, мысли – остановились на долю секунды.
– Что?
– Кто-нибудь бил тебя по лицу?
Лия молчала. Смотрела в сторону – на окно, на магнолию, на небо, которое всё ещё было невозможно синим.
– Ли.
– Ну да. Бывало.
– По носу?
– Не помню.
– Ты помнишь.
Лия резко выдернула лицо из её рук. Её глаза теперь смотрели прямо на Билли, и в них было что-то, чего Билли раньше не видела. Не страх. Не злость. Что-то древнее, как сама боль.
– Ну, он ударил один раз, – сказала Лия. Голос был ровным, слишком ровным, как будто она рассказывала о том, что ела на завтрак. – Я упала. Нос разбила. Крови было много. Он сказал, что если я скажу врачу, он меня убьёт. Я не сказала.
Пауза. Долгая. Наполненная только тиканьем часов из коридора и далёким лаем Шарка, который на заднем дворе снова грыз свою палку.
– Я не сказала.
Билли сидела не двигаясь. Внутри неё всё кипело, она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сжимаются кулаки, как хочется вскочить, закричать, разбить что-нибудь. Но она держала лицо. Потому что Лие сейчас нужно было не её бешенство. Ей нужно было, чтобы кто-то просто сидел рядом и слушал.
– Когда это было?
– Не помню, – Лия говорила теперь тише, почти шёпотом. – Лет десять, наверное. Может, одиннадцать.
– И ты с тех пор не чувствуешь запахи?
– Ну… что-то чувствую. Очень сильное. Газ, например. Или если что-то горит.
– А цветы?
– Цветы – нет.
– Еду?
– Если очень близко. Или если острое.
Билли взяла её за руку. Обеими ладонями. Крепко.
– Лия. Это ненормально. У тебя могла быть сломана носовая перегородка. Или повреждены рецепторы. Это лечится.
– Лечится?
Лия впервые за весь разговор подняла на неё глаза. В них было недоверие пополам с надеждой – опасная смесь, которая делает человека уязвимым.
– Лечится, – твёрдо повторила Билли. – Нужно обследоваться. Сделать КТ. Возможно, нужна операция. Септопластика.
– Пластика? – Лия дёрнулась как от удара. – Я не хочу пластику!
– Это не для красоты, – голос Билли стал мягче, но настойчивее. – Это для того, чтобы ты могла дышать. Полной грудью. Чтобы ты знала, как пахнут цветы. И хлеб. И кофе.
Она замолчала. А потом добавила – тише, как будто для себя:
– И я.
Лия посмотрела на неё. Долго. Внимательно.
– Ты пахнешь?
Билли улыбнулась – кривовато, через силу, потому что к глазам уже подступали слёзы и она изо всех сил пыталась их удержать.
– Я надеюсь. Хотя бы чем-то приятным.
– Я не знаю, – тихо сказала Лия. – Я никогда не чувствовала.
– Почувствуешь.
– Откуда ты знаешь?
Билли сжала её руку крепче. Так крепко, что костяшки побелели.
– Потому что мы это исправим.
Кабинет ЛОР-хирурга находился на четвёртом этаже частной клиники в Беверли-Хиллз – одной из тех клиник, где на ресепшене предлагают травяной чай, а в коридорах играет что-то невесомое, фортепианное.
Лие это место не понравилось сразу – слишком стерильно, слишком тихо, слишком богато. Она чувствовала себя здесь чужой и всё время норовила сжаться, стать меньше, незаметнее.
Но Билли держала её за руку. Не за запястье, не под локоть – а именно за ладонь, переплетя пальцы. И это было единственное, что удерживало Лию от того, чтобы встать и выбежать из кабинета.
Врач – женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом и короткой стрижкой, – щёлкнула клавишей, и на большом экране появилось изображение. Чёрно-белое, контрастное, с тенями и выступами, похожее на лунный ландшафт или на карту после природной катастрофы.
– Вот, – сказала врач, указывая тонкой указкой на центр изображения. – Видите? Перегородка смещена практически под прямым углом. Это как постоянно жить с одной закрытой ноздрёй.
Лия смотрела на экран. Там, в чёрно-белых тенях, был её нос. Вернее, то, что было внутри её носа. И это выглядело… неправильно. Искривлённо. Сломано.
– Отсюда и отёки, и вечные синуситы, и, конечно, обоняние, – продолжала врач спокойным, рутинным тоном. – Нервные окончания просто пережаты. Травма, говорите, в детстве?
Лия молча кивнула.
– Рекомендация одна – септопластика, – врач отложила указку и повернулась к ним лицом. – Операция несложная, эндоскопическая. Никаких внешних разрезов. Через пару недель дыхание восстановится полностью. Обоняние – постепенно, в течение нескольких месяцев. Иногда быстрее.
Слово «операция» повисло в стерильном воздухе кабинета, как тяжёлый, звонкий груз. Лия смотрела на экран, на это чужое, искажённое изображение того, что было внутри неё, и чувствовала, как к горлу подступает холодный, липкий страх.
Не медицинский. Не боязнь боли или наркоза. Что-то другое. Что-то древнее, детское, первобытное.
«Они хотят залезть туда. Туда, куда он залез когда-то и сломал. Не пускай их. Это моя боль. Моя память. Не отбирай её».
Она медленно повернула голову к Билли. Её глаза были не просто испуганными – они были умоляющими.
– Билли… – её голос сорвался на шёпот, хриплый от напряжения. – Давай не будем. Пожалуйста. Не надо. Я привыкла. Я и так живу. Не надо… операции.
Билли смотрела то на неё, то на экран. На чёрно-белое изображение сломанного носа – конкретную, физическую деформацию, которую оставил после себя тот человек. Карту страдания. И её лицо менялось – становилось твёрдым, решительным. Не сердитым. Но непреклонным.
– Лия, – она говорила тихо, но так, чтобы слышала и врач, – послушай меня. Это не про «надо». Это про воздух. Понимаешь?
Она наклонилась ближе, заглядывая Лии в глаза.
– Ты заслуживаешь дышать полной грудью. Не ртом, не с присвистом, а тихо, легко, так, чтобы не думать об этом. Ты заслуживаешь чувствовать запахи. Не просто «тепло» или «кофе». А чтобы пахло мокрым асфальтом после дождя. И хвоей с новогодней ёлки. И корицей в глинтвейне. И… и моим шампунем, чёрт возьми. И даже тем, как воняет Шарк, когда он намокнет под дождём.
Она улыбнулась – чуть-чуть, уголками губ – но в голосе её была стальная нежность.
– Я не хочу, чтобы ты «привыкла» жить вполовину. Я хочу отдать тебе всё, что у тебя отняли. Даже воздух. Особенно воздух.
Она взяла Лию за руку – крепко, обеими ладонями.
– Пожалуйста. Доверься мне ещё раз. Я буду с тобой на каждом шагу. Но эту операцию мы сделаем.
Лия смотрела на неё, и слёзы, которые она сдерживала с того самого момента, как впервые уткнулась носом в белый пион, начали медленно катиться по щекам. Это не были слёзы протеста. Это были слёзы капитуляции перед добротой, которая оказалась сильнее страха.
Она не кивнула. Она просто перестала сопротивляться, обмякнув в кресле, всё ещё держась за руку Билли.
Утро операции выдалось солнечным и холодным – таким холодным, каким Лос-Анджелес бывает только в конце ноября, когда с океана тянет ледяным ветром, а солнце светит ярко, но не греет.
Лию облачили в больничный халат – бледно-голубой, слишком большой, с дурацкими завязками на спине и запахом чужого, агрессивного стирального порошка. От этого запаха – одного из немногих, которые она ещё могла уловить, – её подташнивало.
Она стояла в коридоре перед дверями операционной и чувствовала себя не пациенткой. Она чувствовала себя узником, которого ведут на казнь за преступление, которого он не совершал. За преступление, которым было простое желание дышать. Желание чувствовать. Желание знать, как пахнет человек, которого любишь.
Билли стояла рядом. Она проводила её до самых дверей – дальше было нельзя.
– Я буду прямо здесь, – сказала она, и её пальцы в последний раз крепко сжали ладонь Лии. – В коридоре. Всё время. Когда ты проснёшься, я буду первой, кого ты увидишь. Обещаю.
Лия посмотрела на неё. На тёмные круги под глазами – Билли почти не спала этой ночью, хотя старалась не подавать виду. На плотно сжатые губы. На взгляд, в котором читалась не просто поддержка, а ответственность – тяжёлая, как гранит.
«Я взяла на себя смелость отправить тебя туда. И я буду нести этот груз, пока ты не вернёшься».
Двери операционной бесшумно разъехались. Лия обернулась в последний раз – и увидела в стеклянной стене напротив отражение. Себя: маленькую, потерянную в бледно-голубом халате, с испуганными глазами и спутанными волосами, собранными в небрежный пучок. И справа, за стеклом, – силуэт Билли. Она стояла, скрестив руки на груди, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела. Не уходила.
Лия шагнула вперёд. Двери закрылись.
После операции она проснулась медленно, тяжело, как будто выныривая из-под толщи воды.
Сначала был свет – слишком яркий, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Потом – звук. Где-то рядом гудел какой-то прибор, пикал, дышал. Потом – ощущение. Лицо было замотано чем-то плотным, давящим, и дышать приходилось ртом, отчего во рту пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги.
Она открыла глаза.
Билли сидела рядом на стуле – неловко, боком, уронив голову на руки, сложенные на краю койки. Спала. Лия видела её спутанные волосы, рассыпавшиеся по плечам, тёмные круги под глазами, ставшие за эти дни ещё темнее, и руку, которая даже во сне сжимала ладонь Лии.
– Билли, – прошептала Лия. Голос был хриплым, чужим.
Билли проснулась мгновенно – так просыпаются люди, которые научились спать вполглаза. Вскочила, едва не опрокинув стул.
– Ты как? Больно? Позвать врача? Хочешь пить?
– Воды, – прохрипела Лия. – Дай воды. Пожалуйста.
Билли метнулась к тумбочке, налила воды в стакан с трубочкой, поднесла к её губам. Лия сделала глоток, другой. Вода была прохладной, и от этого нёбо немного отпустило. Она легла обратно на подушку, закрыла глаза. А потом снова открыла.
– Билли.
– Что?
– Я чувствую.
Билли замерла. Стакан в её руке дрогнул, едва не расплескавшись.
– Что… что ты чувствуешь?
– Пахнет, – Лия говорила медленно, как будто пробуя слова на вкус. – Чем-то мятным. И ещё кофе. Ты пила кофе.
Билли смотрела на неё во все глаза. А потом слёзы – которые она так долго держала, с самого утра, а может, и с того самого дня, когда принесла в дом белые пионы, – потекли по её щекам. Молча. Без всхлипов. Просто две дорожки по лицу.
– Я пила кофе, – прошептала она. – Час назад. В автомате внизу. И жвачку. Мятную.
– Я чувствую, – повторила Лия. И вдруг улыбнулась – слабо, едва заметно, но улыбнулась. – Впервые.
Билли наклонилась и обняла её. Осторожно, стараясь не задеть лицо, не потревожить бинты. Прижалась щекой к её щеке и замерла так.
– Я так рада, – прошептала она. – Так рада.
– И ты пахнешь… – Лия замолчала, втягивая воздух. – Не знаю, как сказать. Хорошо. Очень хорошо.
– Это мои духи. Те самые. Из тёмного флакона.
– Значит, я теперь знаю, как пахнут твои духи.
– Знаешь.
– И пионы теперь знаю. Когда купишь.
– Завтра же куплю. Самые большие. Самые белые.
– И кофе.
– И кофе.
Лия закрыла глаза. Улыбка всё ещё была на её губах – усталая, но настоящая.
– Билли?
– М?
– Спасибо.
– Не за что.
– Нет. За всё. За то, что заметила. За то, что заставила меня пойти к врачу. За то, что сидела в коридоре. За то, что…
Она замолчала, подбирая слова.
– За то, что я теперь знаю, как ты пахнешь.
Билли поцеловала её в лоб – туда, где кончались бинты и начиналась кожа.
– Я всегда буду рядом, – сказала она. – Чтобы ты могла меня нюхать.
Лия закатила глаза – насколько это было возможно с замотанным лицом – но засмеялась. Тихо, хрипло. И почувствовала, что смех пахнет. Чем-то светлым. Чем-то тёплым. Чем-то своим.
Утром следующего дня – выписка.
Врач снял бинты. Сделал перевязку. Лия сидела перед зеркалом в смотровой и разглядывала своё лицо. Нос был ровным. Не идеальным – на переносице всё ещё держался небольшой отёк, а под глазами расплылись желтоватые синяки. Но он был… правильным. Симметричным. Не таким, как раньше.
– Как ты? – спросила Билли, стоя за её плечом и тоже глядя в зеркало.
– Странно. Как будто чужое лицо.
– Это пройдёт. Отёк спадёт, и станет совсем как родное.
– А если нет?
Билли пожала плечами:
– Тогда привыкнешь. Ты красивая. Любая.
Лия усмехнулась. Посмотрела на Билли в отражении.
– А теперь что?
– Теперь – домой.
– Нет, я про… запахи. Что дальше?
– Ах это, – Билли полезла в сумку и достала оттуда маленький стеклянный флакон. – Врач сказал начинать с простого. Это ваниль. Экстракт. Очень сильный запах.
Она открыла флакон и поднесла к лицу Лии – так же, как несколько дней назад подносила пионы.
– Вдыхай.
Лия закрыла глаза. Вдохнула.
Сначала ничего. Просто воздух. Просто холодок в носу. А потом – где-то глубоко, на самой границе ощущений – что-то щёлкнуло. Как будто переключатель, который был выключен долгие годы, вдруг повернулся.
Запах.
Сладкий. Тёплый. Густой. Такой, какой бывает в кондитерской, куда заходишь с мороза. Или когда печёшь печенье с ванилью. Или когда Билли пьёт кофе с ванильным сиропом – тот самый, из Старбакса, который она всегда заказывает.
– Я… – Лия открыла глаза. Они были полны слёз. – Я чувствую.
– Что?
– Ваниль. Сладко. Тепло.
Билли смотрела на неё, и по её лицу снова текли слёзы. Она не вытирала их – просто позволяла течь.
– Ещё, – сказала она, доставая второй флакон. – Это жасмин.
Лия вдохнула. Цветы. Луг. Что-то лёгкое, прозрачное, весеннее. Не сладкое, а скорее свежее, с горчинкой на конце.
– Жасмин, – выдохнула она. – Я чувствую жасмин.
– А это… – Билли убрала флаконы и поднесла к её лицу своё запястье – туда, где под тонкой кожей бился пульс. – Попробуй.
Лия наклонилась. Вдохнула. И замерла.
Под кожей Билли был запах. Не мыло. Не духи. Не ваниль и не жасмин. Что-то своё. Солёное, чуть сладкое, с нотками кофе и сна, и тепла, и чего-то такого, от чего у Лии закружилась голова. Это не было похоже ни на один запах из тех, что она уже почувствовала сегодня. Это было… уникально.
– Это ты, – прошептала она.
– Да.
– Я чувствую тебя.
– И как я?
Лия помолчала. Потом сказала – тихо, но очень отчётливо:
– Как дом.
Билли обняла её. Осторожно, чтобы не задеть лицо. Уткнулась носом в её волосы.
– А ты? – спросила Лия, не открывая глаз. – Как я пахну?
– Как жизнь, – сказала Билли. – Как жизнь, которую мы строим вместе.
Домой они ехали в машине. Лия сидела на пассажирском сиденье, откинувшись на подголовник, и смотрела в окно. А потом – опустила стекло и высунула лицо наружу, подставив его ветру.
– Чем пахнет? – спросила Билли, не отрывая глаз от дороги.
– Пылью, – ответила Лия. – И бензином. И чем-то зелёным.
– Это трава. Где-то косили газоны.
– Я никогда не знала, что трава пахнет.
– Пахнет. Ещё как.
Лия закрыла глаза. Ветер трепал её волосы, забирался под воротник рубашки Билли – она всё ещё была в ней, потому что свою одежду забыла взять. Она вдыхала и не могла надышаться. Каждый запах был открытием. Каждый – подарком.
– Билли?
– М?
– Спасибо.
– Ты уже говорила.
– Я знаю. Но я хочу повторить. За всё. За то, что заметила. За то, что повезла к врачу. За то, что ждала. За то, что… дала мне мир.
Билли сжала её руку – на секунду, не отрываясь от руля.
– Он всегда был твой, – сказала она. – Просто ты не знала.
– Теперь знаю.
Она снова посмотрела в окно. На дома, проплывающие мимо. На деревья. На небо, которое из утреннего голубого превратилось в послеполуденное золотое.
– Пахнет дождём, – сказала она вдруг.
– Правда?
– Да. Скоро будет дождь.
– Откуда ты знаешь?
Лия улыбнулась.
– Чувствую.
Билли посмотрела на неё – быстро, искоса – и улыбнулась в ответ.
– Добро пожаловать в мир, Лия Грейвс.
Лия закрыла глаза и впервые в жизни действительно почувствовала, что живёт.
Дома, через пару дней после операции, Лия сидела на диване в гостиной, закутанная в огромный, невероятно мягкий плед, который Билли привезла откуда-то из Исландии. Под глазами у неё всё ещё держались желтоватые синяки, а в носу белели тампоны, которые уже почти не кровили. Она дышала ртом. И ворчала.
– Ненавижу это, – хрипела она, отворачиваясь от трубочки с куриным бульоном, которую Билли подносила к её губам. – Всё воняет лекарствами. И Шарк воняет! Я никогда не думала, что он так воняет – как мокрая собака. И твой чай воняет травой! И этот плед воняет пылью! Всё воняет! И всё болит!
Она выпалила это с таким искренним, детским возмущением, что Билли не смогла сдержать улыбки. Это была не истерика. Не жалоба. Это был первый в жизни Лии каприз, связанный с обонянием. Она впервые в жизни была оскорблена запахами – потому что впервые в жизни их по-настоящему чувствовала. И они ей не нравились!
Билли отставила бульон на столик и осторожно обняла её за плечи, стараясь не задеть лицо, не потревожить повязку.
– Знаешь что? – сказала она, и в её голосе слышался смех, который она пыталась, но не могла сдержать. – Это называется «нюх вернулся». Он дичает. Через пару недель успокоится. А пока… наслаждайся. Ты чувствуешь мир, Ли. В первый раз. Даже если он воняет мокрой собакой.
Лия хмурилась, но прижималась к ней, сердито принимая факт, что её новый, несовершенный, слишком резкий нюх – это не наказание, а подарок. Странный. Неудобный. Но подарок. И что человек, который его ей подарил, теперь сидит рядом и смеётся над тем, что она ругает её пса. И даже в этом ворчании было что-то невероятно дорогое.
Нормальность.
Нормальные люди тоже раздражаются, когда что-то плохо пахнет. Она теперь – одна из них.
А через месяц, когда обоняние окончательно устаканилось и перестало швырять её от «ничего не чувствую» к «чувствую всё сразу и слишком сильно», она проснулась от запаха, который не смогла описать.
Это было декабрьское утро. Солнце только начинало подниматься над холмами, и свет был бледным, серебристым, почти зимним – насколько это вообще возможно в Лос-Анджелесе. Лия лежала в кровати с закрытыми глазами и вдыхала. Запах плыл из кухни – сложный, многослойный, тёплый.
Она спустилась по лестнице, кутаясь в тот самый исландский плед, и замерла на пороге кухни.
Билли стояла у духовки в старом, заляпанном мукой фартуке. Перед ней на противне золотились круассаны – домашние, слоёные, поджаристые. Рядом на столе стояла маленькая стеклянная мисочка с ванильным кремом. И запах…
Он был не просто сладким. Он был слоёным, маслянистым, тёплым, с карамельными нотами и щепоткой соли. Он обволакивал, проникал под кожу, заполнял всё пространство от пола до потолка.
Лия стояла на пороге, и её глаза наполнялись слезами. Потому что она вдруг поняла: это не просто запах выпечки. Это – запах дома.
Того самого дома, которого у неё никогда не было. И он оказался именно таким – сложным, тёплым и немного солёным от слёз, которые наконец можно было выплакать не от боли, а от того, что мир может пахнуть так невыносимо прекрасно.
Билли обернулась, увидела её, замершую в дверях, и улыбнулась.
– С добрым утром. Будешь круассан?
Лия не ответила. Она просто подошла, встала рядом и уткнулась носом в её плечо. Вдохнула. Ваниль. Мука. Кофе. И под всем этим – тот самый, ни с чем не сравнимый запах, который она теперь узнавала из тысячи.
Запах дома.
– Ладно, отдыхай, Ли, я пойду… – Билли поднялась с дивана, бросив взгляд на часы.
Но Лия продолжала сидеть, свернувшись в комочек, поджав под себя ноги, обняв колени руками, и недовольно ворчала себе под нос.
У Билли что-то ёкнуло в груди.
Маленькая девочка. Завёрнутая в огромный плед. С этой белой, чуть красноватой – от проступившей за день крови – повязкой вокруг носа, которую они меняли по нескольку раз. Спутанные волосы – Лия яростно протестовала, но они не мыли голову уже несколько дней, чтобы случайно не задеть нос. Пряди падали на лицо, прилипали к щекам. Она казалась такой маленькой. Такой одинокой.
И уйти сейчас, работать в студию, оставить её тут одну – это было неправильно.
Билли подошла обратно. Опустилась перед ней на корточки.
– Пойдём чай попьём? Просто горячего. С лимоном.
Лия обернулась. Нижняя губа была обиженно выпячена, глаза – красные от усталости и боли. Сейчас она выглядела особенно уязвимой.
– Я печенье вкусное купила, – добавила Билли тихо. – Пойдём.
И протянула руку.
Лия посмотрела на эту руку. На длинные пальцы. На серебряное кольцо на указательном. На ладонь, раскрытую в ожидании. Лия вложила в неё свою ладонь, прохладную и чуть влажную.
– С корицей, – сказала Билли, ведя её на кухню и усаживая за стол. – А скоро же как раз двадцать пятое декабря. Будем ель украшать. И весь дом. – Она говорила, доставая чашки из шкафа и заваривая чай. – У меня столько красивых игрушек и гирля...
– Билли... – прервал её тихий голос.
Билли обернулась. Лия сидела за столом, обняв колени и глядя куда-то в пол.
– Я соврала тебе.
Билли поставила кружки с чаем на стол и села напротив.
– Я на самом деле помню, – сказала Лия, и её голос дрогнул. – Откуда этот перелом. Прости.
Билли протянула руку и накрыла ладонь Лии своей. Крепко. Тепло.
– Это случилось за несколько дней до моего шестого дня рождения. – Лия взяла кружку с чаем, её пальцы дрожали. Пар поднимался над чаем, закручиваясь в спирали. – У отца тогда было хорошее настроение... Один день из немногих, когда он не орал и не бил меня. Он сказал: «Давно что-то мы не ходили никуда. Пошли, погуляем». Мы пошли на детскую площадку недалеко от нашего дома. Там-то это и площадкой трудно было назвать... Неравнодушные люди из района из подручных стройматериалов соорудили подобие песочницы... Правда, песка там особо и не было. И горку с качелями.
Она замолчала, глотнула чай.
– Он посадил меня на эти качели, стал раскачивать... А дальше я не помню. То ли он меня толкнул, то ли кто-то из детей...
Билли сжала её ладонь сильнее.
– Помню только, как летела... А потом – жёсткая сухая земля, какие-то камни... И я прямо на них. Лицом. Что-то так противно хрустнуло... и больно. Нос. Крови тогда было много. Очень. Он меня потом ещё отчитал за испачканную футболку. Белую. Кровь же не отстирывается... У меня опухла тогда половина лица... и я в свой день рождения выглядела ужасно. Хотя меня никто не видел, и всем было всё равно, но я помню, как утром встала... подошла к зеркалу в раковине... А там... Чудовище с перекошенным лицом. Я тогда...
– Ли, остановись. – Голос Билли был твёрдым, почти резким. – Прекрати насиловать себя.
Лия подняла голову. Билли сидела, крепко сжимая её руку.
– Я тебя слышу. Слышу, Ли. Но не делай себе хуже, пожалуйста. Не нужно.
Лия кивнула, вытерла поступающие слёзы тыльной стороной ладони.
– Ты права, прости, просто...
Она снова замолчала, отвернувшись к окну. Кухня была погружена в декабрьский полумрак. Горели лишь несколько ламп над кухонным островом, за которым они сидели, и свет их был тёплым, жёлтым – совсем как тот свет, что будет гореть на Рождество, когда они украсят дом.
– Я ненавижу дни рождения, – вдруг сказала Лия в тишину.
Билли не удивилась. Она даже не шелохнулась – только чуть склонила голову к плечу, и в этом едва заметном движении было не любопытство, а приглашение продолжить.
– Он говорил, что я проиграла ещё тогда, – голос Лии звучал глухо, как будто шёл не из горла, а откуда-то из грудной клетки, из самого нутра. – В августе 2007-го.
Она замолчала. Кружка с чаем стояла перед ней, но она не притрагивалась к ней – просто смотрела, как пар поднимается над поверхностью, закручивается спиралью и тает где-то под потолком.
– Даже родиться нормально не смогла, – продолжила она, и её губы растянулись в кривой, невесёлой усмешке. – Не в красивую дату в июле. Не годом позже, в августе 2008-го, как все нормальные люди. А просто так…
Она перевела дыхание.
– Восьмое августа 2007 года. Ничего особенного. Ничего красивого. Просто… не попала даже так.
Пальцы её правой руки нервно теребили край футболки – старой, застиранной, выцветшей, из Гэри, которую она упорно не давала выбросить. Левая рука лежала на столе, и Билли накрыла её своей ладонью, но ничего не сказала. Просто накрыла. Просто держала.
– Однажды он пришёл ко мне в июле, – голос Лии дрогнул, она сглотнула, но всё-таки продолжила. – Седьмого. С пирожным.
Билли чуть сдвинула брови. Она уже знала, что такие истории не заканчиваются хорошо, но продолжала слушать. Продолжала держать.
– Мне лет девять было. Он заходит в комнату, протягивает пирожное, говорит: «С днём рождения». А я смотрю на него и говорю: «Пап… у меня же восьмого. Через месяц».
Лия замолчала. В кухне было так тихо, что слышно было, как в холодильнике гудел компрессор, как за окном проехала машина, как Шарк в гостиной перевернулся на другой бок и шумно вздохнул во сне.
– А он хмыкнул, – сказала Лия почти шёпотом. – И сказал…
Она сглотнула. Горло перехватило так, что слова пришлось выдавливать по одному:
– «Ах, да! Ты же такая никчёмная, даже родиться в нормальную дату не смогла».
Тишина, повисшая после этих слов, была не пустой – она была наполненной. Густой, как кисель. Тяжёлой, как вода.
Лия смотрела в стол. На столешницу из тёмного дерева, на пар от чая, на крошки от печенья, которые она машинально сметала пальцем. Билли смотрела на неё. На то, как дрожат её ресницы. На то, как поджаты губы. На то, как сутулятся плечи, будто защищаясь от удара, которого уже нет.
– Я вообще родилась за неделю до Рождества, – тихо сказала Билли.
Лия подняла глаза.
– Восемнадцатого декабря, – продолжила Билли, и в её голосе не было ни жалобы, ни горечи. – Все дома украшают. Готовятся. Суетятся. Магазины, гирлянды, подарки, беготня… А тут я. И всё – не давала им спать всю рождественскую ночь. Родители рассказывали, что мама так устала, что уснула прямо за праздничным столом, пока гости допивали шампанское. А я орала в своей кроватке, внимания требовала.
Она улыбнулась – уголками губ, чуть заметно.
– Тоже думала иногда: ну почему не в мае? Не в июне? Почему именно тогда, когда всем не до меня? Когда все уже украсили дома и купили подарки, и единственное, чего они хотят – это тихо посидеть у камина с бокалом вина. А тут я. Со своим днём рождения. Который, по сути, никому не нужен. Потому что Рождество – оно для всех, а день рождения – только для одного человека. И если ты родился за семь дней до Рождества, твой день рождения как бы… отменяется. Растворяется в общем шуме. В общем празднике, который не про тебя.
Лия молчала. Но в её взгляде что-то менялось – уходило напряжение, уступая место чему-то другому. Не облегчению. Но узнаванию.
Билли вдруг потянулась через стол. Взяла салфетку – простую, белую, бумажную, из тех, что лежали в держателе у вазы с пионами. И ручку, которая валялась рядом, – обычную, синюю, с логотипом какого-то отеля, которую она, кажется, машинально сунула в карман месяц назад и с тех пор не выбрасывала.
– Кстати, – сказала она и положила салфетку между ними. – Смотри.
Лия наклонилась вперёд.
Билли писала медленно, аккуратно выводя каждую цифру, как будто не ручкой на салфетке, а кистью на холсте:
18.12.2001
08.08.2007
– Это я, – она указала на первую дату. – Это ты, – указала на вторую. – А теперь смотри.
Она начала вычитать. Вела ручкой от цифры к цифре, проговаривая почти шёпотом:
– Восемнадцать минус восемь… десять.
Лия следила за движением ручки. Та скользила по салфетке, оставляя за собой синий след.
– Декабрь минус август… четыре месяца.
Кончик ручки завис над салфеткой на секунду, оставив крошечную синюю точку.
– Две тысячи первый минус две тысячи седьмой... Но годы мы не считаем. Это не нужно. Мы берём только числа и месяцы.
Она дописала внизу:
10.04
И подчеркнула – два раза, короткими, точными штрихами. Получилось жирно и ясно, как приговор.
Лия вскинула брови, разглядывая салфетку. Три числа. Две даты. Одна разность. Она переводила взгляд с одной строки на другую, и в голове у неё медленно, со скрипом, как несмазанный механизм, который не использовали много лет, проворачивалась какая-то мысль.
– И что это? – спросила она наконец.
Билли пожала плечами – легко, почти небрежно, но в глазах у неё горел тёплый, глубокий огонёк.
– Десятое апреля. Число.
– И что? – Лия всё ещё смотрела на салфетку с явным недоверием. Она не понимала, к чему ведёт Билли, и это непонимание читалось в каждой чёрточке её лица: в сдвинутых бровях, в приоткрытых губах, в складке между бровями.
– Дата выхода моего четвёртого студийного альбома, – сказала Билли просто. Так, как говорят о погоде. Или о том, что завтра будет четверг.
Лия моргнула. Раз. Другой. Её взгляд метался между салфеткой и лицом Билли, и в этом действии читалась напряжённая работа мысли – она всё ещё соединяла кусочки, которые Билли ей дала.
– Но ты ведь его ещё не дописала.
– Не дописала, – согласилась Билли. Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. – Но когда допишу…
– Что?.. – Лия подалась вперёд, не в силах скрыть нетерпение, которое вдруг вспыхнуло в ней. – Что «когда допишу»?
– Выйдет в апреле. Десятого.
Тишина.
Лия смотрела на неё. На то, как свет от ламп над кухонным островом падает на её лицо, оставляя тени под скулами. На то, как мерцают глаза – не насмешливо, не снисходительно, а с той особенной, почти невесомой нежностью, которая не требовала ничего взамен. И внутри у Лии что-то медленно, очень медленно разворачивалось. Тёплое. Огромное.
– Ты специально, да? – спросила она почти шёпотом.
И в этом шёпоте было всё: и надежда, и страх, что надежда окажется ложной, и отчаянное желание верить, и недоверие человека, которого слишком много раз обманывали, и благоговение, и что-то ещё – что-то, для чего ещё не придумали названия.
Билли смотрела на неё.
В кухне горели только лампы над островом – те, что с тёплым, жёлтым светом, похожим на расплавленный мёд. Они оставляли всё остальное пространство в полумраке: и холодильник, и шкафы, и дальний угол, где стояла миска Шарка с недоеденным кормом. Только стол был освещён – ярко, отчётливо, как сцена в театре. И на этой сцене лежала салфетка с тремя строками синих цифр.
– Нет, – просто сказала Билли. – Я не выбирала эту дату. Я даже не предполагала, когда допишу альбом. Но когда я это увидела…
Она кивнула на салфетку. На три строки. На разность двух дат, которая вдруг оказалась равна апрелю.
– Подумала: ну надо же. Цифры сами сложились.
Она протянула руку через стол. Медленно. Так, чтобы Лия могла отодвинуться, если захочет. Но Лия не отодвинулась. Билли взяла её за запястье – не за ладонь, не за пальцы, а именно за запястье, туда, где под тонкой кожей, совсем близко к поверхности, бился пульс. Её пальцы легли на него, как ложатся на струну – не нажимая, просто ощущая вибрацию.
– Твоя дата, – сказала Билли, и её голос был тихим, но таким наполненным, что, казалось, он не умещался в кухне, выплёскивался за окно, в ноябрьскую ночь. – Самая красивая.
Лия смотрела на их руки. На запястье, перехваченное длинными пальцами с серебряным кольцом на указательном. На салфетку с цифрами. На свет, лежащий на столе жёлтыми, тёплыми кругами. Где-то в гостиной Шарк снова перевернулся на другой бок и шумно, по-собачьи вздохнул во сне. За окном едва слышно шуршал ветер. А в груди у Лии что-то сжималось и разжималось, как сердце, которое вдруг научилось биться ровно.
– Потому что это ты, – добавила Билли.
Лия смотрела на их руки. На то, как пульсирует жилка у неё на запястье под пальцами Билли – часто-часто, как крылья колибри. На салфетку. На три строки. Восемнадцатое декабря. Восьмое августа. Десятое апреля.
И впервые в жизни ей показалось, что цифры действительно могут быть красивыми. Не просто символами на бумаге. Не просто числами в календаре. А чем-то бо́льшим. Чем-то, что связывает её с миром не через боль и не через случайность, а через невидимую, но прочную нить, которая протянулась от одного декабря к другому августу и дальше – в апрель, которого ещё не было, но который обязательно будет. Пахнущий жасмином и ванилью. Пахнущий домом.
За окном ветер притих. Шарк в гостиной спал, раскинув лапы и изредка подёргивая хвостом. Ваза с пионами отбрасывала длинную тень на столешницу. Чай в кружке Лии давно остыл. А они всё сидели – держась за руки, молча, не нуждаясь в словах. Две даты на салфетке. И разность между ними, равная апрелю.
Лия вдруг улыбнулась – не той кривой усмешкой, которой она обычно защищалась, а настоящей, тихой, ещё неуверенной, как первый шаг по льду. Она посмотрела на Билли.
– Значит, у тебя альбом выйдет в апреле? – спросила она, и в её голосе мелькнуло что-то новое. Не ирония. Не сарказм. Что-то похожее на… гордость? На собственность? На право предъявить миру: вот это – моё.
– Угу, – кивнула Билли, убирая руку с её запястья и беря салфетку. Она сложила её пополам, потом ещё раз, потом сунула Лии в ладонь. – Держи. Это тебе.
– Салфетка?
– Доказательство.
– Чего?
Билли посмотрела ей прямо в глаза – долго, спокойно, без улыбки.
– Того, что всё не просто так.