ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Гайс, привет! Ваш автор никуда не пропадал – отсутствовал по вынужденным причинам: сдавал экзамены. Но хочу сказать, что в перерывы между ними, в свободное время, главы всё равно писались, и постараюсь, чтобы они вышли в ближайшее время.

Конкретно эту главу я писала ещё в начале июня, в день с дикой мигренью. Сейчас будет звучать парадоксально, но в тот момент помогли не таблетки, не сон, а трек Билли. Wildflower, хочу отдать должное. И это уже не первый подобный случай. Начинаю думать, что он становится моей личной панацеей. Включаешь – и боль начинает уходить. Странно? Возможно. Но музыка иногда лечит лучше любых лекарств.

Хотела узнать, есть ли у вас такие треки? Которые вы включаете, когда плохо ментально или физически, и вам становится легче. Можете написать, поделиться, мне будет интересно почитать :)

Студия на минус первом этаже всегда пахла по-особенному. Этот запах невозможно было спутать ни с чем другим – тёплый пластик усилителей, холодный металл микрофонных стоек, дерево старых гитар, впитавшее в себя годы прикосновений, и что-то ещё – электричество, которое, казалось, потрескивает в воздухе, даже когда всё выключено. Здесь всегда было чуть теплее, чем в остальном доме. Наверное, от аппаратуры. Наверное, от того, что воздух здесь редко двигался – ни окон, ни сквозняков. Только свет ламп, сейчас приглушённый до мягкого полумрака, и тишина, в которой каждый шаг отдавался от стен мягким эхом.

Лия стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Она спускалась сюда всего пару раз – обычно чтобы позвать Билли ужинать, когда та забывала о времени, склонившись над пультом с нахмуренными бровями. Но сейчас всё было иначе. Билли сама привела её сюда, придержав дверь плечом и кивнув в полумрак: «Заходи. Не бойся».

Билли уже возилась у дальней стены, где на деревянных подставках выстроились гитары – акустические, электрические, басовые, каких-то незнакомых Лии форм и расцветок. Она перебирала провода, что-то подключала, что-то отключала, тихо ругалась себе под нос, когда очередной кабель не хотел входить в разъём, и выглядела при этом до странности домашней – в старой футболке с вытянутым воротом, с растрёпанным пучком на затылке, босая.

– Зачем ты меня сюда притащила? – спросила Лия. Голос прозвучал подозрительнее, чем она хотела.

– Учить тебя играть, – ответила Билли, не оборачиваясь. Её пальцы ловко подцепили упрямый штекер и вставили его в гнездо с тихим щелчком.

– Что?

– Играть на гитаре. – Билли наконец выпрямилась, потирая поясницу и отряхивая ладони. – Ты никогда не пробовала?

Лия скрестила руки на груди. Студия вдруг показалась ей слишком большой. Слишком чужой. Слишком взрослой. Все эти инструменты, все эти провода, все эти кнопки на пульте, подписанные непонятными словами – они принадлежали миру Билли. Миру, в котором Лия была гостьей. И, если честно, незваной.

– Я никогда ничего не пробовала, – буркнула она.

Билли обернулась. Посмотрела на неё долгим взглядом – тем самым, который всегда заставал Лию врасплох. Не оценивающим. Не жалеющим. Просто... видящим. Как будто Билли смотрела не на девочку в мятой футболке, а на что-то большее, скрытое под кожей.

– Значит, пора начинать, – сказала она просто.

Она взяла с подставки акустическую гитару. Не ту, с которой выступала на сцене – ту Лия видела на концерте в Чикаго, когда впервые прорвалась за кулисы с окровавленными ногами и сердцем, колотящимся где-то в горле. Та гитара была синей, блестящей, с серебряными вставками по бокам. А эта была другой. Деревянной, тёплой, с потёртостями на корпусе и следами пальцев на грифе. Домашней.

Билли взяла её легко, привычно, как берут не инструмент, а продолжение собственного тела, и села на пуфик посреди комнаты – низкий, потёртый, с выцветшей обивкой.

– Иди сюда, – она похлопала по месту рядом.

Лия подошла. Села. Пуфик был мягким и слегка проминался под тяжестью двоих, так что они невольно оказались ближе друг к другу. Плечо Лии коснулось плеча Билли – и она замерла. Её руки сами собой легли на колени, пальцы сжались в кулаки. Она чувствовала каждый мускул в своём теле, напряжённый до предела, как струна, которую перетянули на полтона выше, чем нужно.

– Расслабься, – Билли улыбнулась. – Это гитара, не зубной врач.

– Для меня одинаково страшно.

Билли тихо засмеялась. Смех у неё был низкий, гортанный, совсем не похожий на тот сценический смех, которым она взрывалась в интервью. Этот был настоящим. Домашним. Таким, каким смеются только с теми, с кем не нужно притворяться.

– Держи.

Она протянула гитару.

Лия взяла её обеими руками так, будто инструмент был сделан из тончайшего стекла и мог разбиться от одного неверного движения. Гриф упёрся ей в плечо, корпус съехал с колен, и она попыталась подхватить его, но пальцы соскользнули по гладкому лакированному дереву. Она взяла её нормально. Пальцы легли на гриф неуклюже, криво – большой торчал в сторону, мизинец вообще не знал, куда себя деть, а указательный и средний прижались к струнам так, будто пытались их задушить.

– Не так, – Билли подвинулась ближе. Теперь её плечо плотно прижималось к плечу Лии, и Лия чувствовала тепло её тела даже сквозь два слоя одежды. – Смотри.

Она положила свои руки поверх рук Лии. Её ладони были сухими и тёплыми, с длинными пальцами – теми самыми, которые на сцене делали с гитарой всё что угодно: скользили по грифу, рвали струны, извлекали звуки, от которых у тысяч людей перехватывало дыхание. А теперь эти пальцы лежали поверх пальцев Лии – не давили, не поправляли резко, а просто направляли. Мягко. Терпеливо.

– Большой палец сюда, видишь? За гриф. Он держит. Остальные – вот так, на ладах. Не надо вцепляться. Гитара не убежит. Она тебя боится больше, чем ты её.

Лия нервно хмыкнула.

– Да не бойся ты, не сломаешь. – Голос Билли звучал у самого уха, и от этого у Лии по шее бежали мурашки. – Она крепкая. Я её роняла раз пять, и ничего.

– Ты роняла гитару?

– Все роняют гитары. Это часть обучения. Если ты ни разу не уронил гитару, ты недостаточно старался.

Лия посмотрела на их руки. Свои – с вечно дрожащими пальцами, с диспраксией, которая делала каждое мелкое движение испытанием. И руки Билли – уверенные, спокойные, с прозрачным лаком на ногтях. Они лежали поверх её рук, и от этого почему-то хотелось плакать. Не от грусти. От чего-то другого.

– Я не смогу, – выдохнула она. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить.

– Сможешь, – ответила Билли. И это прозвучало не как ободрение. Как констатация факта. – Я здесь.

Она нажала пальцами Лии на струны. Лия даже не поняла, на какие именно – просто почувствовала, как металлические нити впиваются в подушечки, ещё не привыкшие к такому давлению, и как что-то внутри неё замирает в ожидании. Где-то глубоко в корпусе гитары родилась тихая вибрация, передавшаяся через дерево прямо в ладони.

– А теперь пробуй провести вот тут, – Билли показала на струны у резонаторного отверстия. – Другой рукой. Медленно. Не дёргай. Просто позволь пальцам провести.

Лия провела. Струны зацепились за подушечки, и из гитары вырвался звук – жалкий, дребезжащий, какой-то плоский. Он был похож на мяуканье котёнка, которому наступили на хвост.

– Уже что-то, – кивнула Билли. – Ещё раз. Чуть сильнее. Не бойся сделать громко. Гитара любит, когда громко. – Билли наклонилась ближе и прошептала ей на ухо. – И я тоже.

Лия покраснела. Попробовала ещё раз. Провела. Вышел такой же безжизненный, пустой, жалкий звук.
– Я же говорила, – Лия дёрнулась, чтобы убрать руки. Внутри поднималась горячая волна стыда – старая, знакомая, как запах квартиры в Гэри. Стоило чему-то не получиться с первого раза, и она уже слышала голос отца: «Криворукая. Даже простое сделать не можешь». – У меня не получается. Я всё роняю. У меня руки...

– Лия.

Голос Билли стал мягче, но твёрже. Он остановил её на полуслове, как останавливает бегущего человека рука, выставленная перед грудью.

– Я не жду, что ты сыграешь соло через пять минут, – сказала Билли, глядя ей прямо в глаза.

– Я вообще ничего не жду. Мы просто пробуем. Не для результата. Просто чтобы почувствовать. Понимаешь?

Лия замерла. Гитара всё ещё лежала у неё на коленях – тёплая, живая, терпеливая. Билли всё ещё сидела рядом – плечо к плечу.

– Дыши, – сказала Билли. – И ещё раз.

Она снова накрыла руки Лии своими. Поправила пальцы на грифе – аккуратно, по одному. Большой – сюда, за гриф, он опора. Указательный – на первый лад, не надо прижимать так сильно, струна не враг. Средний – на второй, чуть расслабь. Безымянный – просто пусть лежит пока, ему сегодня нечего делать. Мизинец – не вцепляйся в гриф мёртвой хваткой, гитара живая, её не надо душить.

Лия дышала. Чувствовала тепло спины Билли – та сидела почти вплотную, и через ткань футболки проступало тепло её тела. Чувствовала её дыхание где-то у виска – ровное, спокойное, как морской прибой. Чувствовала, как напряжённые мышцы медленно, нехотя, расслабляются.

– Теперь пробуй, – шепнула Билли почти в самое ухо.

Лия провела по струнам.

Аккорд.

Он родился под её пальцами – не дребезжащий, не жалкий, а чистый. Живой. Настоящий. Он заполнил собой всю студию, отразился от звукоизоляционных панелей, проник в самое сердце. Он был похож на солнечный свет. На первый вдох после долгой болезни. На слово, которое ты боялся произнести всю жизнь и наконец произнёс.

Лия замерла. Рука застыла над струнами, а звук всё ещё висел в воздухе, медленно затихая, уходя в стены, в пол, в пальцы.

– Я... – она запнулась. – Я сыграла? Это был...

– Это был аккорд, – закончила Билли. Голос её был мягким и чуть гордым. – Самый простой. До мажор. Но твой первый.

Лия повернулась к ней.

Глаза горели – не слезами, нет. Чем-то другим. Чем-то, что она сама не ожидала в себе обнаружить. Восторгом? Гордостью? Надеждой?

– Это был аккорд? – переспросила она, будто не веря.

– Ага.

– Я сыграла аккорд. На гитаре.

– Сыграла.

– На твоей гитаре. На гитаре Билли Айлиш.

Билли засмеялась.

– На моей гитаре. Можешь теперь всем рассказывать, что Билли Айлиш учила тебя играть. Это повышает статус.

Лия всё ещё смотрела на свои пальцы, прижатые к струнам. Те самые пальцы, которые всю жизнь были «уродливыми», «кривыми», «бесполезными». Пальцы, которые не могли завязать шнурки, не могли удержать ложку, не могли сделать ничего, что требовало хоть капли координации. И они только что сделали музыку. Самую простую. Самую короткую. Но музыку.

– Я сыграла, – повторила Лия шёпотом, и в нём было больше благоговения, чем в любой молитве.

– Сыграла. – Таким же шёпотом ответила Билли. – Ты молодец.

Наверху, в гостиной, Шарк перевернулся на другой бок и громко вздохнул во сне.

В студии было тихо и тепло. Две девочки сидели на старом пуфике, плечом к плечу, над гитарой, которая пахла деревом и временем.

– Ещё? – спросила Билли.

– Ещё, – кивнула Лия. – Хочу ещё.

Билли снова поправила её пальцы. Снова накрыла их своими. И в тишине студии, под жёлтым светом ламп, родился второй аккорд.

А за ним – третий.

Через час у Лии болели пальцы.

Кончики покраснели и припухли – металлические струны впивались в нежную кожу, оставляя тонкие бороздки, которые при определённом освещении напоминали шрамы. На указательном пальце правой руки выступила маленькая мозоль – пока ещё прозрачная, едва заметная, но уже готовая затвердеть и стать первой гитарной мозолью в её жизни. Лия сидела на полу, привалившись спиной к пуфику, и рассматривала свои руки с таким выражением, будто видела их впервые.

– Болит? – спросила Билли. Она уже убрала гитару на подставку и теперь стояла, прислонившись к пульту, скрестив руки на груди.

Лия подняла на неё глаза.

В жёлтом свете студийных ламп лицо Билли казалось мягче, чем обычно – без сценического макияжа, без теней, без масок. Просто лицо уставшей девушки, которая провела час, уча кого-то трём аккордам, и не пожалела ни об одной минуте.

– Ага, – ответила Лия и тут же добавила: – Это приятно.

Билли понимающе кивнула. Она помнила свои первые мозоли – в одиннадцать лет, когда Финнеас притащил откуда-то старую акустическую гитару и сказал: «Учись. Хочешь петь – надо уметь играть». Она тогда стёрла пальцы в кровь за первые три дня и ходила с замотанными пластырем подушечками, но всё равно не могла остановиться. Музыка была сильнее боли.

– Гордишься? – спросила она.

Лия подняла на неё глаза и улыбнулась – широко, открыто, без стеснения. Той самой улыбкой, которую Билли видела всего несколько раз, но каждый раз запоминала до мельчайших деталей, как редкий снимок.

– Очень, – сказала Лия.

Билли присела рядом с ней на пол. Движение было плавным, текучим – она вообще двигалась иначе, чем большинство людей, с какой-то кошачьей грацией, которая на сцене превращалась в гипнотическую, а дома становилась просто привычкой. Она взяла руку Лии – осторожно, ладонью вверх, поддерживая за запястье, как держат что-то хрупкое и драгоценное. Поднесла к губам. И поцеловала красные кончики пальцев – каждый по очереди: указательный, на котором вздувалась мозоль; средний, со следом от струны; безымянный, всё ещё дрожащий от напряжения; мизинец – тот самый, который вечно не слушался и торчал в сторону. Медленно. По кругу.

– Теперь они мои, – сказала она тепло. – Пальцы, которые играют моими аккордами.

Лия покраснела до корней волос. Краска залила щёки, шею, даже кончики ушей, и она опустила глаза, чтобы Билли не видела, как сильно она смущена. Но руку не убрала. Пальцы чуть дрогнули в ладони Билли, но остались на месте.

– Я выучу все, – пообещала она серьёзно, и голос её почти не дрожал. – Все твои песни. От первой до последней. Даже ту, которую ты написала в четырнадцать лет и никому не показывала.

Билли усмехнулась и покачала головой.
В её глазах мелькнуло что-то – нежность? Грусть?

– Не надо все. Выучи одну. Самую важную. А остальное... – она сделала паузу, глядя на их переплетённые пальцы, на мозоль, которая уже начинала белеть, – придумаем своё.

Лия смотрела на неё – на Билли Айлиш, которая сидела перед ней на корточках в собственной студии, в мятой домашней футболке, босая. На женщину, которая для всего мира была звездой, иконой, голосом поколения. А для неё – просто Билли. Которая целовала ей пальцы и говорила: «Придумаем своё». Которая верила в неё, даже когда она сама в себя не верила. Которая видела в ней не сломанную девочку из Гэри, а кого-то другого. Кого-то, кем Лия ещё только училась быть.

И она подумала, что, наверное, именно так выглядит счастье. Не фейерверками. Не громкими словами. А вот так: сидеть на полу в студии, с красными, ноющими пальцами, и смотреть, как человек, которого ты когда-то видела только на экране, улыбается тебе и держит за руку.

– Пошли, – Билли легко поднялась и потянула Лию за собой. – Сделаем перерыв. Чай с мятой. Ты заслужила.

Лия кивнула, отряхивая невидимую пыль с коленей.

– Я сейчас подойду, ладно? Только за зарядкой схожу. Телефон почти сел.

– Да, хорошо. – Билли уже направлялась к лестнице, напевая себе под нос что-то из нового альбома.

Лия быстро поднялась на второй этаж и вошла в свою комнату. Открыла ящик стола – пусто. Проверила тумбочку – ничего.

Она помнила совершенно отчётливо, что с утра зарядка была именно там, на самом видном месте, рядом с книгой. Но сейчас её не было. Лия на всякий случай заглянула под кровать, хотя заранее знала, что это бесполезно – под кроватью лежал только одинокий носок, который Шарк стащил на прошлой неделе и с тех пор делал вид, что не имеет к этому никакого отношения.

Она вышла в коридор и остановилась. Её взгляд упёрся в дверь спальни Билли.

Может, взять у неё?

Лия знала, что входить в чужую комнату без спроса некрасиво. Более того – запрещено. Это было одно из немногих правил, которые Билли установила с самого начала, когда Лия только переехала: «Моя комната – это моё пространство. Ты можешь заходить, только если я тебя позову. Хорошо?» – «Хорошо». И Лия никогда не нарушала этого правила. Но ведь это просто зарядка? Она наверняка лежит где-то на виду, и Билли бы точно не стала возражать. Это же не дневник. Не альбом с фотографиями. Не что-то личное.

Лия толкнула дверь – та была приоткрыта.

В спальне Билли пахло по-другому, чем в остальном доме. Здесь был её запах – смесь стирального порошка, старой кожи от куртки, которая вечно висела на спинке стула, и чего-то ещё, неуловимого, что Лия не могла назвать, но всегда чувствовала, когда Билли проходила мимо. Кровать была не заправлена – одеяло сбито в ком, подушка лежала наискось. На тумбочке стояла кружка с чем-то недопитым и лежала гитарная табулатура с пометками на полях. Лия опустилась на колени и открыла ящик прикроватной тумбочки. Зарядка лежала сверху – свёрнутая, аккуратно перетянутая резинкой. Она взяла её и уже собиралась закрыть ящик, но её взгляд зацепился за край потрёпанной обложки. Что-то тёмное, кожаное, с золотым тиснением, почти стёршимся от времени.

Ей не следовало туда лезть. Это было неправильно. Это было запрещено. Но что-то внутри неё – какое-то любопытство, смешанное с необъяснимым трепетом – уже тянуло руку. Она вытащила книгу. Села на пол, прислонившись спиной к матрасу, и раскрыла.

Это оказалась не книга. Фотоальбом.

Старый. Тяжёлый. С тёмно-коричневой обложкой, которая когда-то была бордовой, но выцвела от времени и прикосновений. Кожа на корешке потрескалась, уголки обтрепались, а золотые буквы почти полностью стёрлись – можно было разобрать только «...mily» и «...mories», да и то с трудом. Лия знала, что должна положить его обратно. Знала, что это не её. Что это личное. Что Билли, возможно, рассердится, если узнает. Но её пальцы уже раскрыли обложку, и с первой страницы на неё смотрела маленькая девочка.

Лет трёх. Огромные голубые глаза – того самого оттенка, который бывает у сентябрьского неба перед дождём. Она обнимала собаку – крупную, белую, с тёмным пятнышком под глазом, похожим на кляксу. Девочка улыбалась, и в этой улыбке не хватало переднего зуба. От этого она казалась ещё более трогательной, ещё более настоящей. Собака щурилась от солнца.

Лия перевернула страницу.

Там была та же девочка – постарше, лет пяти. Волосы заплетены в две смешные косички, которые явно делал кто-то не очень умелый – одна была толще другой и торчала в сторону. В руках она держала огромный воздушный шар с единорогом. Рог у единорога был золотой, и девочка смотрела на него с таким благоговением, будто это было величайшее сокровище в мире. Они стояли посреди какого-то парка – зелёного, солнечного, совсем не похожего на те парки, которые Лия видела в Гэри.

– Лия?

Она вздрогнула и подняла голову. Билли стояла в дверях. Лия не слышала, как она вошла. Её рука всё ещё держала альбом, а глаза всё ещё смотрели на маленькую девочку с единорогом, и она не могла заставить себя ни закрыть его, ни отложить, ни сказать хоть слово в своё оправдание. Сердце забилось где-то в горле.

– Я не... – слова посыпались быстро, сбивчиво, перегоняя друг друга, – не хотела, прости, я... случайно. Я просто... у меня... зарядка. – Она подняла руку с зарядкой, будто это могло всё объяснить. – Я зашла взять, а тут... я открыла ящик, а там... и я... прости, пожалуйста. Я знаю, что нельзя. Я сейчас положу обратно. Я...

– Всё нормально.

Голос Билли был странным. Не сердитым. Не испуганным. Каким-то... другим. Тихим. Уязвимым. Таким, каким Лия не слышала его никогда. Так она не говорила никогда – ни на сцене, ни в интервью, ни дома. Так говорят только тогда, когда кто-то застал тебя врасплох и ты ещё не решил, защищаться или сдаться.

Она стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела не на Лию – на альбом. Потом перевела взгляд на Лию, и в её глазах мелькнуло что-то, чего Лия не смогла распознать.

– Это просто старые фотки. Я не смотрела на них сто лет. Забыла, что они вообще здесь.

Она не ушла. Не сделала вид, что ничего не случилось. Не забрала альбом и не положила его обратно в ящик. Вместо этого Билли подошла к кровати и села рядом с Лией – прямо на пол, вытянув ноги. Помолчала, глядя на раскрытую страницу. Потом взяла альбом, положила его на колени и коснулась первой пожелтевшей фотографии кончиками пальцев – так, как касаются чего-то очень хрупкого и очень дорогого.

– Это я, – сказала она. – Мне тут три. Или четыре. У Пеппер был день рождения. – Она улыбнулась краешком губ, глядя на собаку с тёмным пятнышком под глазом. – Пеппер – это моя собака. Мы тогда всей семьёй нарисовали себе такие же пятнышки под глазами, как у неё. Мама, папа, я, Финн. Ходили весь день и гордились. А под вечер поняли, что краска не смывается. Вообще. Мама потом час оттирала нас какой-то жидкостью, которая пахла ацетоном. Я ещё неделю ходила будто с фингалом. Все друзья спрашивали, кто меня ударил.

Лия улыбнулась. Представила маленькую Билли с нарисованным синяком под глазом, гордо вышагивающую по коридору. Представила её маму, которая пытается оттереть краску и смеётся. Представила Финнеаса, который наверняка тоже был весь в пятнышках.

Билли перевернула страницу. Та самая фотография с единорогом.

– Это парк рядом с нашим домом. Мне тут шесть. Или семь. Мы ходили туда каждые выходные. Мама всегда покупала мне воздушный шар. – Она помолчала, проводя пальцем по контуру единорога, по его золотому рогу. – Я их коллекционировала. Привязывала к спинке кровати.

– Что с ними случилось? – тихо спросила Лия.

Билли усмехнулась – невесело, горько, по-философски.

– Сдулись. Как и все мои детские мечты.

Лия не нашлась что сказать. Но Билли уже перелистывала дальше. На следующей фотографии была та же девочка – но старше. Лет тринадцать-четырнадцать. Волосы собраны в высокий хвост, на зубах – огромные брекеты, сверкающие на солнце так ярко, что их было видно, наверное, с другого конца улицы.

Она стояла на крошечной сцене где-то в парке – на деревянной, сколоченной явно на скорую руку, с выцветшим баннером на заднем плане. И пела в микрофон, зажмурившись от напряжения.

– Мой первый концерт, – сказала Билли, и в её голосе прорезалась смешинка. – В том самом парке. Пришло человек десять. Родители, друзья и пара случайных прохожих, которые просто шли мимо. Я пела песню, которую сама написала. Она была ужасной.

– Ты помнишь её?

– Каждое слово. – Билли прикрыла глаза и процитировала по памяти, медленно, с расстановкой: – «My heart is a cage, and I am a bird in it that has forgotten how to fly». – Она открыла глаза и усмехнулась. – Я была очень драматичным ребёнком.

Лия представила эту девочку – серьёзную, с брекетами, в слишком большой футболке, – поющую перед десятью случайными зрителями. И что-то в груди сжалось. Не от жалости. От нежности.

– А здесь? – спросила она, указывая на следующую страницу.

Билли перевернула её. И замерла. На фотографии была она – но другая.

Не маленькая. Не подросток. Шестнадцать-семнадцать лет. Она сидела на полу в какой-то комнате, обхватив колени руками, и смотрела прямо в камеру. Её глаза были красными, опухшими – такими, какие бывают после нескольких часов беспрерывного плача. На щеках – разводы от слёз, неровные дорожки, ещё влажные, ещё не высохшие. Она не улыбалась. Она просто смотрела – прямо, беззащитно, с какой-то обречённой честностью, от которой у Лии перехватило дыхание.

– Это... – Билли запнулась. – Это был плохой день.

Лия не спросила – какой. Она просто ждала. И Билли, помолчав, заговорила:

– Меня тогда обозвали на кружке по танцам. Не в первый раз. Но в тот день... в тот день я поверила. Всему, что они говорили. Что я страшная. Что у меня нет таланта. Что я никогда ничего не добьюсь. Что моя музыка – это просто шум. – Она провела пальцем по краю фотографии. – Я пришла домой, заперлась в комнате и плакала три часа. Финнеас стучался, звал, а я не открывала. Мама пыталась просунуть под дверь печенье – я не взяла.

Она замолчала. Лия ждала.

– А потом Финн просунул под дверь записку. Там было написано: «Ты самая талантливая девочка, которую я знаю. Они просто завидуют, потому что у них нет того, что есть у тебя». Я сохранила эту записку. Она до сих пор лежит у меня в ящике. – Она кивнула на тумбочку. – И почему-то попросила маму сфотографировать меня. В тот самый момент. Когда я была... такой. Не чтобы мучить себя. Чтобы потом, когда будет хорошо, посмотреть и сказать: «Ты выжила. Ты справилась».

Лия смотрела на фотографию. На красные глаза. На опухшие щёки. На девочку, которая ещё не знала, что станет Билли Айлиш. Которая просто была напуганной, одинокой, уставшей. Которая думала, что она недостаточно хороша. Которая плакала три часа, не могла остановиться и всё равно смотрела в камеру, не прячась.

– Можно я посмотрю дальше? – спросила она.

Билли кивнула.

Они листали альбом вместе. Страница за страницей. Год за годом.

Вот Билли на дне рождения – надувшая губы, потому что торт оказался ванильным, а она хотела шоколадный. Вот она с Финнеасом – оба строят рожицы в дурацких колпаках, и он держит её за плечи, как старший брат, который всегда рядом. Вот Рождество – они вместе пекут печенье, Финнеас посыпает его сахарной пудрой, а Билли таскает кусочки теста прямо из миски. Вот она в больнице – с загипсованной рукой, но улыбается, потому что мама купила новую игрушку. Вот она на первом настоящем концерте – не школьном, а в клубе, где было сто человек. Она выглядит испуганной, но счастливой.

– Здесь ты красивая, – сказала Лия, останавливаясь на одном снимке.

– Где?

– Вот. – Лия указала пальцем. – Ты смеёшься. Не для камеры. Просто смеёшься.

Билли посмотрела. Это было фото с какого-то семейного праздника – она сидела за столом, запрокинув голову, и хохотала. Без грима. Без маски. С открытым ртом, с морщинками вокруг глаз. Настоящая.

– Это единственная фотография, где я себе нравлюсь, – призналась Билли.

– Мне тоже, – сказала Лия. – Очень.

Они дошли до последней страницы. Там была только одна фотография – совсем новая, даже не вклеенная, просто вложенная между листами. Билли и Шарк. Билли обнимает пса, прижимается щекой к его голове, и у неё такое лицо... спокойное. Домашнее. Счастливое.

– Это я сделала? – удивилась Лия.

– Да, ты. Пару недель назад, в тот день, когда мы первый раз пошли вместе гулять в парке. – Билли помолчала. – Я потом нашла в телефоне это фото. И поняла, что... – она замолчала.

Тишина повисла в воздухе – плотная, наполненная чем-то невысказанным.

– Что? – спросила Лия.

– Что хочу, чтобы ты тоже была на моих фотографиях. Не на тех, для соцсетей. Не на тех, с концертов, где я в образе. А на настоящих. Где я – просто я.

Лия закрыла альбом. Положила руки на потрёпанную обложку, чувствуя под ладонями выцветшую кожу. Внутри что-то дрожало – тонко, как струна.

– Билли, – сказала она.

– М?

– Ты всегда была красивой. На всех фотографиях. Просто ты не знала.

Билли усмехнулась – невесело, но в глазах уже блестело что-то тёплое. Что-то, что не имело отношения к старой боли.

– Теперь знаю, – сказала она.

Лия взяла её за руку. Переплела их пальцы – те самые, которые только что держали гитару, которые были такими неуклюжими, такими непослушными, но сейчас, в ладони Билли, они лежали идеально.

– А знаешь, что я вижу, когда смотрю на эти фото?

– Что?

– Девочку, которая не сдалась. Которая стала тем, кем стала, несмотря на всех, кто говорил, что у неё ничего не получится. – Лия помолчала. – Ты для меня не звезда, Билли. Ты просто... человек, который показал мне, что можно не сдаваться. Даже когда кажется, что всё кончено.

Билли смотрела на неё. На Лию, которая ещё недавно не могла завязать шнурки. Которая боялась собственной тени. Которая училась говорить «нет» и смеяться в голос. Которая только что сыграла свой первый аккорд.

– Мы обе выжили, – сказала Билли. – Теперь надо научиться жить.

Они сидели на полу спальни, держась за руки, рядом с альбомом старых фотографий.

Где-то на кухне Шарк грыз свою игрушку, и было слышно, как резиновая пищалка издаёт короткий, жалобный звук.

– Билли?

– Да?

– Можно, я заберу ту фотографию? Где ты смеёшься. Не для камеры.

Билли удивилась – бровь чуть приподнялась.

– Зачем тебе?

– Чтобы смотреть на неё, когда мне будет страшно. И напоминать себе, что даже самые грустные девочки могут быть счастливыми. По-настоящему.

Билли вытащила фотографию из альбома – ту самую, где она запрокинула голову и хохотала над чем-то, чего уже не вспомнить. Протянула Лии.

– Только обещай, что ты тоже когда-нибудь так засмеёшься. Для камеры. Или нет. Просто так.

Лия взяла фото. Прижала к груди – туда, где всё ещё колотилось сердце.

– Обещаю, – сказала она. – Постараюсь.

Они поднялись с пола. Билли потянулась, хрустнув позвонками.

– Пошли пить чай? Он уже остыл, наверное, сто раз.

Они спустились на первый этаж, в гостиную, где на столике стояли две кружки. Билли села на диван и достала телефон.

– Слушай, Ли... Там та женщина из Нью-Йорка прислала фотографии. Хочешь глянуть?

Лия подсела ближе и взяла телефон из её рук. На экране были они.

Первое фото – Лия и Билли стоят у панорамного окна на студии. Они обе в одинаковых бежевых свитерах – тех самых, что дала фотограф. Билли стоит позади, обнимая Лию за талию, её подбородок лежит на макушке. Лия смотрит в камеру неуверенно, но в уголках губ уже прячется улыбка. Билли – спокойная, умиротворённая, какой Лия её никогда не видела на «официальных» снимках.

Второе фото – момент, когда Билли поцеловала её в макушку. Лия помнила этот момент до мельчайших деталей: как сердце подпрыгнуло к горлу, как щёки вспыхнули, как фотограф сказала «чудесно, просто чудесно». На снимке это было видно – Лия краснеет, а Билли улыбается куда-то в её волосы.

Третье – они сидят на бежевом диване, плечом к плечу. Без косметики. Без «сценического взгляда». Просто две уставшие девочки в одинаковых свитерах, которые прилетели в Нью-Йорк посреди ночи и теперь сидят, улыбаются и смотрят не в камеру, а друг на друга. Лия на этом снимке смеялась – не позируя, не специально, просто потому что Билли сказала какую-то глупость, которую она уже не помнила.

И было ещё много – как Билли поправляет ей воротник, как они пьют чай из бумажных стаканчиков, как сидят на подоконнике на фоне кирпичной стены, как отражаются в огромном зеркале. Живые. Тёплые. Настоящие.

Лия наконец оторвалась от фотографий и посмотрела на Билли.

– Ну, как тебе? – спросила та, и в голосе её была лёгкая неуверенность – как будто ей было важно, что Лия скажет.

Лия открыла рот. Закрыла. Сказать было нечего – все слова куда-то делись. Она просто поднесла кружку к губам и сделала глоток остывшего чая.

Билли поняла всё без слов. Она улыбнулась, обняла Лию за плечи и коснулась губами её виска – легко, почти невесомо.

– Мне тоже понравилось. Очень, – тихо сказала она.

Лия помолчала ещё немного, грея руки о кружку, а потом спросила – осторожно, как будто пробуя воду:

– Билли?

– Да, Ли?

– Можно тебе кое-что показать?

– Конечно. Что случилось?

Лия поднялась и куда-то стремительно убежала – Билли только и увидела, как мелькнули её носки на лестнице. Шарк поднял голову, проводил Лию взглядом и снова уронил морду на лапы. Через пару минут Лия вернулась. В руках у неё была небольшая коробка – старая, картонная, с потёртыми уголками и выцветшим рисунком на крышке. Когда-то на ней была изображена роза, но теперь краска облупилась, и цветок напоминал скорее размытое пятно.

Лия села рядом с Билли и открыла коробку. Внутри лежал всякий хлам – тот самый, который не имеет ценности ни для кого, кроме владельца: исписанные бумажки с какими-то заметками, сделанными детским почерком; фантики от редких конфет; булавки – зачем?; засохший цветочек – кажется, ромашка, хотя теперь уже трудно было сказать наверняка. Разноцветные осколки стёклышек, собранных, наверное, на какой-то далёкой улице в Гэри. А на самом дне лежало несколько фотографий – очень старых, выцветших, с загнутыми уголками.

– Можно? – спросила Билли.

Лия кивнула.

Билли взяла одну. Присмотрелась. Качество было плохое, очень плохое – снято явно на дешёвый телефон или старый фотоаппарат. Но всё равно можно было разглядеть: маленькая девочка с двумя косичками и огромными голубыми глазами. Она сидела на полу, скрестив ноги, и держала в руках книжку. Картинку на обложке было не разобрать, но девочка улыбалась – широко, открыто, с детским восторгом.

– Я всегда любила читать, – сказала Лия тихо. – У меня плохо получалось, буквы путались. Но я всё равно читала. Каждый день.

Билли провела пальцем по краю фотографии. Маленькая девочка с книжкой, которая ещё не знала, что через несколько лет её будут бить за то, что она делает что-то «не так».

Лия достала ещё одну фотографию. На ней та же девочка – чуть постарше, с огромными серьёзными глазами – держит на руках чёрную кошку с перебинтованной задней лапой.

– Я нашла её у магазина, – сказала Лия. – У неё лапка была сломана. И хвоста не было. Совсем. Я тогда из палочек для мороженого и каких-то подручных средств сделала ей гипс. – Она помолчала. – У неё лапка почти правильно срослась. Она всё ещё хромала, но могла ходить. Я её выходила.

– Ты сама сделала гипс? – В голосе Билли прозвучало что-то среднее между удивлением и восхищением. – Из палочек для мороженого?

– Там ещё скотч был. И бинт, который я стащила из аптечки. Немного.

– Ты была маленьким гением.

– Я была просто... мне тогда всех было жалко. – Лия пожала плечами. – Отец увидел и хотел выгнать кошку. Выгнал. И сказал, что если я ещё раз притащу в дом какую-то тварь, он меня саму выкинет на улицу.

Билли ничего не сказала, только взяла Лию за руку.

Лия достала третью фотографию. На ней девочка с огромными голубыми глазами, беззубая, улыбалась во весь рот. Рядом с ней сидела какая-то женщина. Они были безумно похожи друг на друга – те же глаза, та же линия скул, тот же изгиб губ. Женщина обнимала девочку за плечи и улыбалась, но как-то иначе – мягче, тише.

– А это... – тихо спросила Билли. – Мама?

Лия пожала плечами.

– Я не помню, – сказала она. – Мне тут годика три или четыре. Может, и она. Я её совсем не помню. – Она отвернулась к окну, но Билли успела заметить, как дрогнули её ресницы.

Билли взяла фотографию и провела пальцем по лицам. По женщине. По девочке. По их одинаковым глазам.

– Она очень красивая, – сказала она. – Вы так похожи. Как две капли.

Лия кивнула и сжала кулаки. Билли, увидев это, отложила фотографию и крепко обняла Лию, прижав к себе. Лия уткнулась ей в грудь и засопела – не плакала, но дышала часто, сбито.

– А она... – начала Билли, но Лия перебила:

– Я не знаю, – быстро, почти резко. – Не хочу говорить. Не помню.

Билли кивнула и отпустила её – не стала давить, не стала расспрашивать. Просто взяла следующую фотографию из коробочки. На ней Лия была совсем малышкой – года два, не больше. Две милые косички, торчащие в стороны. Она стояла на кровати в одних трусиках и пела с таким выражением лица, будто перед ней был целый стадион. Но вместо микрофона в руке у неё была зажата ложка – самая обычная, столовая.

Билли улыбнулась, и улыбка эта была светлой, тёплой.

– Какая ты тут...

Лия увидела, что именно Билли держит в руках, и покраснела так стремительно, что краска залила даже шею. Она выхватила фотографию и засунула обратно в коробку, на самое дно, под фантики и стёклышки.

– Это неважно! Не смотри! Боже, какой ужас... ты видела... это просто...

– Я ничего там не видела, – Билли подняла руки в примирительном жесте, всё ещё улыбаясь. – Ты просто малышка, которая поёт. Очень громко, судя по открытому рту.

– Я там... – Лия не могла подобрать слов. – Это ужасно!

– Ты там очень милая. С ложкой. Как настоящая рок-звезда.

Лия покраснела ещё больше и засунула фотографию поглубже.

– Меня, кажется, мама фотографировала, – пробормотала она. – Я не помню. Это... это всё, что у меня осталось.

Повисла тишина.

Билли посмотрела на коробку. На старые фантики. На засохшую ромашку. На осколки стёклышек, собранных бог знает где и бог знает зачем. На фотографию с книжкой. На фотографию с кошкой. На ту, которую Лия спрятала.

– Можно мне тоже? – спросила она тихо. – Одну. Любую. Если хочешь, конечно.

Лия замерла. Подумала минуту – по лицу было видно, как она колеблется. Потом вытянула фотографию с книжкой – ту, где она сидит на полу и читает.

– Это самая безобидная, – сказала она.

– А по-моему, та, где ты поёшь на кровати, очень даже...

– Билли!

– Всё, молчу, молчу.

Билли взяла фотографию с книжкой и аккуратно, как что-то бесценное, положила её под прозрачный чехол своего телефона – туда, где у неё уже лежала пара снимков: Шарк, Финнеас, родители. Теперь там будет и маленькая Лия с книжкой. Она взяла свою кружку с окончательно остывшим чаем и сделала глоток.

– Теперь ты тоже в моём альбоме, – сказала она.

Лия ничего не ответила. Но в груди у неё разливалось тепло – такое же, как от аккорда до мажор, родившегося под её пальцами час назад. Тёплое. Живое. Настоящее.

Билли отставила кружку с остывшим чаем и повернулась к Лии. В гостиной было тихо – только Шарк посапывал на ковре у дивана, и дождь снова заморосил за окном, мелкий и частый, как будто ноябрь никак не мог решить, заканчиваться ему или нет.

– Лия, слушай... – начала Билли и замолчала, будто подбирая слова.

Лия подняла на неё глаза. В руках она всё ещё держала коробку со своими сокровищами – с фантиками, с засушенной ромашкой, с разноцветными осколками стекла.

– Что?

– А ты бы не хотела... спеть?

Лия чуть не подавилась воздухом.

– Спеть? Что?!

– Пару строчек буквально. – Билли подалась вперёд, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который Лия уже научилась распознавать: идея. Очередная безумная идея Билли. – Я сейчас пишу песню и... чувствую, что там не хватает второго голоса. Чистого. Настоящего. Как у тебя.

– Билли, ты издеваешься?

– Лия отставила коробку в сторону и уставилась на неё во все глаза. – Я не умею. Я никогда не пела. У меня даже голоса нет. Я тебе серьёзно говорю – нет. Ты слышала, как я пою в душе? Это ужасно. Шарк однажды услышал – завыл.

Шарк, услышав своё имя, приоткрыл один глаз и лениво вильнул хвостом.

– В душе все поют ужасно, – отмахнулась Билли. – Акустика плохая. В студии по-другому. – Она взяла Лию за руку, и её пальцы были тёплыми и уверенными. – Просто попробуешь. Я не заставляю. Если не получится – это никуда не пойдёт. Это демозапись, никто не услышит. Обещаю.

– Кроме Финнеаса, – мрачно заметила Лия.

– Кроме Финнеаса, – согласилась Билли. – Но он всё равно слушает всё, что я записываю. Он мой продюсер. Это его работа.

– Его работа – слушать, как я фальшивлю?

– Его работа – слушать. А моя работа – решать, кто поёт в моих треках. И я хочу, чтобы попробовала ты.

Лия посмотрела на неё долгим взглядом. На серьёзное лицо. На глаза, в которых не было ни капли насмешки. На руку, всё ещё сжимавшую её пальцы. И сдалась.

– Ладно. Только если это никто не услышит.

– Никто. Кроме нас. И Финнеаса. И, возможно, Шарка. Но он никому не расскажет.

Шарк зевнул, демонстрируя полное равнодушие к судьбам мировой музыкальной индустрии.

Билли поднялась и потянула Лию за собой. Они спустились в студию – ту самую, где час назад Лия впервые в жизни сыграла аккорд. Теперь всё выглядело иначе: микрофон был включён, наушники висели на стойке, а на экране монитора уже была открыта какая-то программа с разноцветными звуковыми дорожками. Билли явно готовилась заранее.

– Садись, – она указала на диван и взяла с пульта потрёпанный блокнот. – У меня вчера была бессонница. Я набросала пару строк.

– Ты сказала – пара строчек. В прошлый раз, когда ты говорила «пара строчек», это оказалась целая песня.

– Ну... – Билли сделала невинное лицо, – это и есть целая песня. Но тебе не обязательно петь её всю. Давай попробуем припев. Или твой куплет – буквально четыре строчки.

Она протянула Лии блокнот. Лия взяла его, открыла и замерла.

Текст был написан от руки – быстрым, летящим почерком Билли, с зачёркиваниями, с пометками на полях. Первые же строчки ударили её куда-то под дых:

«I learned to walk on broken glass,
To smile when I was bleeding...»

Я научилась ходить по битому стеклу. Улыбаться, когда истекаю кровью.

Она читала дальше – и с каждой строчкой сердце билось всё быстрее. Это было про неё. Про отца. Про голос, который до сих пор звучал в каждой комнате. Про то, как она пряталась под кроватью и считала шаги. Про то, как её нашли в темноте. Про то, как теперь она считает не шаги, а удары сердца. Два ритма в полумраке. Её и Билли.

I learned to walk on broken glass,
To smile when I was bleeding.
They told me every storm would pass,
But I was the one leaving.

They wrapped my wounds in paper-thin lies,
Said, "Darling, you're just dreaming."
But I still hear my father's voice
In every room I'm breathing.

But I'm still standing,
Somehow I'm still standing.
They said I'd never breathe again,
But here I am, still landing.

My bones are heavy,
My hands won't listen,
But someone's waiting in the dark –
And I'm not missing.

I used to hide beneath the bed,
Count steps until the silence.
Now I count heartbeats instead –
Two rhythms in the dimness.

She found me drowning in the cold,
Pulled me out without a question.
Now every scar I used to hold
Is just a map of where I've been.

And I'm still standing,
Somehow I'm still standing.
They said I'd never breathe again,
But here I am, still landing.

My bones are heavy,
My hands won't listen,
But she's been waiting in the dark –
And I'm not missing.

November rain, a broken bowl,
A soup I couldn't swallow.
A shattered vase, a shattered past –
But nothing's truly hollow.

She tied my laces, held my hand,
She stayed when I was shaking.
And suddenly I understand –
Some things are worth the breaking.

I never knew a home could hold me,
I never knew a light could stay.
But now I'm learning how to trust it –
One heartbeat at a time, one day.

We're still standing,
Somehow we're still standing.
They said we'd never breathe again,
But look at us – still landing.

Our bones are heavy,
Our hands won't listen,
But we've been waiting in the dark –
And now we're found.

They broke my wings a thousand times...
But somehow I'm still landing.

– Билли... – голос дрогнул. – Это же про меня.

– Про нас, – поправила Билли. Она стояла, прислонившись к пульту, и смотрела на Лию с тем самым выражением, которое не требовало ничего взамен. – Там есть про тебя. И про меня. И про то, что мы вместе.

– Ты говорила – пара строчек. – Лия подняла на неё глаза. – Это целая песня. Это... это лучшая песня, которую я когда-либо читала...

– Ты ещё не слышала музыку, – Билли улыбнулась. – Но спасибо. Я старалась. Всю ночь.

– Ты не спала всю ночь?

– Иногда бессонница бывает полезной, – она пожала плечами. – Так что? Попробуем?

Лия посмотрела на текст. На строчки, которые были про неё. На слова, которые она никогда не смогла бы сказать сама, но которые Билли каким-то образом вытащила из неё и облекла в песню. И кивнула.

Билли подвела её к микрофону. Надела наушники – большие, мягкие, приглушающие все звуки, кроме голоса.

– Смотри. Вот текст. Держи перед глазами. Я сейчас включу мелодию – просто послушай сначала. Почувствуй ритм.

Она нажала кнопку, и в наушниках зазвучала музыка. Тихая. Спокойная. Всего лишь фортепиано – несколько простых аккордов, но от них у Лии побежали мурашки по коже. Мелодия была грустной и светлой одновременно – как дождь за окном, как старая фотография, как голос, который говорит: «Ты выжила».

– Так, смотри, – Билли встала рядом, поправила микрофон, проверила настройки.

– Сейчас я тебя научу, как правильно вдыхать и выдыхать. С первого раза, скорее всего, не получится. Это нормально. Певцы годами тренируются. Но мы попробуем.

Она показала, как дышать диафрагмой – «не плечами, а животом, представь, что у тебя там воздушный шар». Показала, как выдыхать ровно, не толчками. Как не напрягать горло. Лия старалась. Первая попытка вышла скомканной – она вдохнула не туда, выдохнула слишком резко, и звук получился сдавленным. Вторая – чуть лучше. Третья – почти ровно.

– Хорошо, – кивнула Билли. – Теперь давай попробуем с музыкой.

Она снова включила мелодию. Лия стояла перед микрофоном, сжимая блокнот обеими руками, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Ей было страшно. Так страшно, как не было даже тогда, в Чикаго, когда она прорывалась через охрану. Даже тогда, в больнице, когда чужие руки держали её за плечи. Потому что там она просто выживала. А здесь – она должна была создать что-то. Что-то новое. Что-то, что не имело отношения к боли.

– Начинай, когда будешь готова, – сказала Билли. – Я не тороплюсь.

Лия вдохнула. Закрыла глаза. И начала.

Первые строчки вышли дрожащими. Голос срывался, скакал, не попадал в ноты. Она слышала, как он звучит в наушниках – тонкий, неуверенный, совсем не похожий на голос Билли. Ей хотелось остановиться, извиниться, убежать наверх и никогда больше не спускаться в эту студию. Но она продолжала.

«I used to hide beneath the bed,
Count steps until the silence...»

К припеву что-то изменилось. Может быть, она перестала думать о том, как звучит. Может быть, слова стали важнее музыки. А может быть, она просто вспомнила, о чём поёт – о себе. О Билли. О том, как они нашли друг друга в темноте.

Голос окреп. Стал чище. Сильнее.

«But I'm still standing,
Somehow I'm still standing...»

Она допела последнюю строчку и открыла глаза. Тишина в студии была оглушительной. Лия медленно стянула наушники и повернулась к Билли.

Та сидела в кресле у пульта, подперев щёку кулаком. И плакала. Беззвучно, без всхлипов – просто слёзы текли по щекам, и она не пыталась их вытирать.

– Билли... – Лия замерла. – Ты плачешь?

Билли вздрогнула, будто очнувшись. Быстро провела ладонью по глазам.

– Что? Нет. Нет. – Она шмыгнула носом. – Просто в глаз что-то попало. Пыль. Тут очень пыльно. Надо убраться.

– Ты плачешь, – повторила Лия, и теперь это был не вопрос.

Билли посмотрела на неё – и сдалась.

– Ладно. Да. Плачу. Чёрт. – Она вытерла щёки. – Это просто... очень красиво. Ты была великолепна. Правда. Я не преувеличиваю. Это лучшее, что я слышала за последние... нет. Это лучшее, что я слышала.

– Я справилась? – Лия всё ещё не верила.

– Ты справилась. – Билли встала и подошла к ней. – Ты не просто справилась. Ты... – она покачала головой, подбирая слова, – ты подарила этой песне... то, чего я сама не могла ей дать. То, что я искала.

– Я просто спела то, что ты написала.

– Нет. – Билли положила руки ей на плечи. – Ты спела то, что ты прожила. Это разные вещи.

Лия не нашлась что ответить. Она стояла посреди студии, всё ещё чувствуя вибрацию собственного голоса где-то в груди, и смотрела на Билли, которая плакала из-за неё. Не от жалости. Не от боли. А от того, что услышала что-то настоящее.

– Сейчас отправим Финнеасу, – сказала Билли, возвращаясь к пульту. – Пусть послушает.

– Что? Билли, зачем? – Лия дёрнулась к ней. – Ты же обещала – никто не услышит!

– Финнеас – не никто. Он продюсер. Он должен знать, что у нас тут происходит. – Она уже нажимала кнопки, сводила дорожки, добавляла голос Лии к тому, что записала раньше. – Мы добавим твой голос к моему, и у нас будет потрясающая демка.

Билли нажала «отправить» и откинулась в кресле. На экране монитора замигал значок загрузки, и через несколько секунд высветилось: «Доставлено».

– Ну вот. Теперь ждать.

Лия всё ещё стояла у микрофона, прижимая к груди блокнот с текстом. Её пальцы, минуту назад сжимавшие стойку, теперь теребили край страницы – загибали и разгибали уголок, оставляя крошечную складку на бумаге.

– А если ему не понравится? – спросила она.

Билли обернулась. В полумраке студии её лицо казалось старше – резче обозначились скулы, глубже легли тени под глазами, и на мгновение она стала похожа не на поп-звезду, а на человека, который не спал всю ночь. Что, собственно, и было правдой.

– Ему понравится, – сказала она.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что он услышит то же, что и я.

– А что ты услышала?

Билли помедлила. Покрутила кольцо на пальце – старая привычка, оставшаяся с гастрольных времён, когда нужно было чем-то занять руки перед выходом на сцену.

– Что-то настоящее. То, чего в моей музыке давно не было. Может быть, никогда.

Лия хотела ответить, но тут телефон Билли пискнул. Коротко, сухо – звук входящего уведомления, который она узнала бы из тысячи. «Прочитано».

Лия не видела экран, но знала этот звук так же хорошо, как знала скрип половиц в коридоре или цокот когтей Шарка по паркету.

– Прочитал, – сказала она. Голос стал тише.

Билли взяла телефон и глянула на экран. Иконка Финнеаса – маленький кружок с его лицом, вечно недовольным, – погасла. Он вышел из сети, не написав ни слова.

– Прочитал, – повторила Лия. – И ничего не ответил.

– Значит, скоро будет здесь.

– Думаешь?

– Знаю. – Билли отложила телефон на пульт экраном вниз и потянулась в кресле, хрустнув позвонками – один, другой, третий, как будто она пыталась разобрать себя на запчасти и собрать обратно. – У него есть ключи. И он ненавидит, когда я записываю что-то без него. Особенно с кем-то. Особенно с тобой. Так что...

Через двадцать минут наверху, на первом этаже, грохнула входная дверь. Звук был такой, будто её открыли не рукой, а плечом – с размаху, с силой, с той особенной энергией, которая бывает только у старших братьев, уверенных, что их младшая сестра снова вляпалась в неприятности. Загавкал Шарк – басовито, раскатисто, – но тут же стих, и в наступившей тишине послышалось торопливое цоканье когтей по паркету. Шарк узнал гостя и, видимо, решил не связываться.

– Ждём, – пробормотала Билли.

Тяжёлые шаги раздались на лестнице – не быстрые, не бегом, а такие, какими ходят люди, которые пытаются успокоиться по дороге и не преуспевают в этом. И в дверном проёме студии возник Финнеас.

Вид у него был такой, будто он собирался за тридцать секунд и всю дорогу от своего дома до этого порога прокручивал в голове пламенную речь, но так и не придумал, с чего начать. Футболка – мятая, явно схваченная со спинки стула. Волосы растрёпаны, и одна прядь торчала вверх под неестественным углом, придавая ему слегка безумный вид.

В одной руке он сжимал телефон со всё ещё открытым сообщением от Билли, в другой – ключи от её дома, которые он, видимо, так и не выпустил с того момента, как вошёл.

– Билли! Билли, чёрт возьми!

– И тебе привет, Финн, – Билли не встала с кресла. Она сидела, закинув ногу на ногу, и вращалась туда-сюда на сиденье – точь-в-точь как злодей из шпионского фильма, который ждал гостя и совершенно не удивлён его появлению. – Как доехал? Пробки? Полиция не останавливала?

– Зубы мне не заговаривай! – Он влетел в студию, и его взгляд тут же упёрся в Лию. Та сидела на диване, сжавшись в комок, всё ещё прижимая к груди блокнот с текстом. – Это что за хрень я сейчас получил от тебя? Что это за демка? Почему там её голос?!

– Мы записали только что, – Билли перестала вращаться и теперь смотрела прямо на брата. – Хотели узнать твоё мнение.

– Моё мнение? – Финнеас издал смешок – короткий, сухой, совсем не весёлый. – Моё мнение – это никогда не выйдет. Никаким синглом. Никаким би-сайдом. Никаким треком в альбоме. Ни первым. Ни десятым. Никаким. Это вообще не должно существовать.

Лия сжалась на диване. Она ожидала этого – с того самого момента, как Билли сказала: «Отправим Финнеасу». Она знала, что он так отреагирует. Знала с самого начала, с той первой встречи в Сиднее, когда он назвал её «угрозой карьере». С того разговора, который она подслушала через стену: «Она больна, ей место в клинике». С каждой их стычки, с каждого его взгляда, брошенного на неё как на досадную помеху. Но знать и услышать – разные вещи. И сейчас, слыша его голос, она чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой узел.

Билли даже бровью не повела.

– Я серьёзно, Билли, – продолжал Финнеас, расхаживая по студии. – Это надо удалить. Стереть. Забыть, как страшный сон. Ты слышишь меня?

– Я слышу, – Билли наконец развернулась к нему лицом.

В её голосе появилась та самая стальная нотка, которую Лия уже научилась распознавать. – Но я не буду ничего удалять.

Финнеас замер на полушаге.

– Что?

– Я сказала: я не буду удалять. Мне нравится эта запись.

– Тебе нравится?! – Он всплеснул руками, и ключи, всё ещё зажатые в ладони, звякнули. – Ты вообще слушала, что ты записала? Это сыро. Это необработано. Это дилетантский уровень. И голос – ты слышала этот голос? Он же...

– Он настоящий, – перебила Билли. – Живой. Не обработанный автотюном до состояния пластика. Ты помнишь, что это такое? Настоящий голос? Когда человек поёт – и ты слышишь не алгоритм, а дыхание?

Финнеас замолчал. Воздух в студии стал плотным – таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Или гитарной струной.

– Дело не в этом, – сказал он наконец тише. – Дело в том, что ты рискуешь. Ты ставишь под удар альбом. Свою репутацию. Всё, что мы строили годами. Мы с тобой. Вдвоём. Ради чего? Ради...

Он осёкся. Его взгляд метнулся к Лии, и он замолчал, будто только сейчас осознал, что она всё ещё здесь. Сидит на диване. Слушает каждое слово.

– Ради неё, – закончил он, и в этом «неё» было столько всего намешано, что Лия не могла разобрать: презрение? Усталость? Или просто непонимание?

И тут Лия поднялась. Медленно. Блокнот соскользнул с её колен на диван. Она выпрямилась во весь рост – небольшой, всё ещё хрупкий после всех болезней, но почему-то в этот момент она показалась Финнеасу выше, чем обычно. Наушники, всё ещё висевшие у неё на шее, соскользнули на сиденье.

– Я не просила её ничего выпускать. – Голос был тихим, но ровным. – Это была просто попытка. Она попросила – я попробовала. Мы не собирались это публиковать.

Финнеас повернулся к ней. Медленно. Как будто только что вспомнил, что она умеет говорить – не плакать, не оправдываться, а говорить. Ровно. По делу.

– А ты вообще кто такая, чтобы петь в одном треке с моей сестрой?

Ты хоть понимаешь, сколько людей годами ждут фит с Билли Айлиш? Профессионалов. Артистов с мировыми именами. А тут – ты. Девочка, которая никогда не пела. Которая даже ноты не знает.

– Я знаю три аккорда, – сказала Лия. – Она меня сегодня научила.

– Три аккорда? – Финнеас рассмеялся, но смех этот был каким-то надтреснутым, как старая виниловая пластинка. – О боже. Три аккорда. Ну конечно. Этого достаточно, чтобы записывать полноценный трек для альбома.

– Я не говорила, что этого достаточно. Я просто попробовала. Потому что она попросила.

– А ты всегда делаешь то, что она просит?

– Когда она просит попробовать – да. Потому что она верит в меня. Даже когда я сама в себя не верю.

Финнеас открыл рот, но Лия не дала ему перебить. Слова, которые она так долго держала в себе – с Сиднея, с того подслушанного разговора, с каждой встречи, где он смотрел на неё как на пустое место, – хлынули наружу:

– Ты приходишь сюда, кричишь, разносишь всё, даже не дослушав.
Ты думаешь, я не знаю, что у меня нет опыта? Я знаю. Ты думаешь, я не понимаю, что это сыро, необработанно, неидеально? Понимаю. Но я хотя бы попробовала. А ты даже не попытался услышать. Ты услышал её голос – и свой страх. Не мой. Не наш. Свой.

В студии повисла тишина – такая глубокая, что было слышно, как наверху Шарк скребётся в дверь и тихо поскуливает. Финнеас смотрел на Лию – и впервые за всё время их знакомства в его взгляде не было пренебрежения. Скорее удивление. Граничащее с чем-то ещё. Может быть, с уважением. Может быть, с растерянностью.

– Ты умеешь говорить, – сказал он наконец.

– Представляешь? – Лия не отводила глаз. – Я много чего умею. Просто ты никогда не спрашивал.

– Окей. – Финнеас скрестил руки на груди, и ключи опять звякнули. – Допустим, я услышал. Допустим. Что дальше?

– Дальше ты перестанешь орать и скажешь, что конкретно не так. Как профессионал. Как продюсер, которым ты, по-моему, являешься. А не как...

– Как кто?

– Как старший брат, который боится за сестру.

Финнеас моргнул. Открыл рот, чтобы возразить, – и осёкся. Потому что возразить было нечего. Она попала в точку, и он это знал. Знал лучше всех. С пятнадцати лет – защищать, оберегать, закрывать собой от всего мира, который слишком громкий, слишком требовательный, слишком жестокий.

И тут Билли расхохоталась.

Они оба повернулись к ней. Она сидела в своём кресле, закинув голову, и смеялась.

– Вы закончили? – спросила она, вытирая выступившую слезу. – Потому что, если честно, вы меня оба достали.

– Я пытаюсь защитить... – начал Финнеас.

– Я знаю, что ты пытаешься. – Билли встала с кресла, и теперь они стояли втроём: Лия у дивана, Финнеас у двери, Билли посередине. Как три точки на карте, которые никак не могли соединиться в треугольник. – Ты всегда пытаешься. С четырнадцати лет. Ты защищал меня от лейблов, от продюсеров, от журналистов, от всего мира. Но сейчас – посмотри на меня. Я взрослая. Я люблю тебя, ты мой брат, и я не прошу тебя перестать им быть. Я прошу тебя перестать решать за меня. Хотя бы иногда. Хотя бы в чём-то.

– Я не...

– Решаешь. Ты врываешься сюда, даже не позвонив. Кричишь, что это никогда не выйдет, даже не спросив, чего я хочу. А я хочу оставить эту запись. Не выпускать – пока. Просто оставить. Как что-то важное. Как что-то наше. – Она перевела дыхание и посмотрела сначала на Финнеаса, потом на Лию. Её голос дрогнул – впервые за всё время. – Вы понимаете, что я третий месяц подряд постоянно слушаю твои крики – она кивнула на Финнеаса – и твои слёзы – она перевела взгляд на Лию. – Постоянно. Каждый раз, когда вы пересекаетесь. Каждый раз, когда вы в одной комнате. Вы не можете просто, как взрослые люди, нормально поговорить? Финн, а ты не можешь перестать лезть в мою личную жизнь с советами, которые я не прошу?

Финнеас долго молчал. Его пальцы, всё ещё сжимавшие ключи, медленно разжались, и ключи со звоном упали на пульт. Он посмотрел на сестру. На её уставшее лицо. На тени под глазами – такие же, как у него. На Лию, которая стояла у дивана, сжав кулаки, и смотрела на него без страха. Впервые – без страха.

– Я понял, – сказал он наконец, коротко, почти незаметно кивнув.

– Вот и хорошо, – Билли направилась к двери. – А теперь извините, я пойду к себе. Вы меня достали. Разбирайтесь сами. Я тоже человек, я тоже устаю. – Она задержалась на пороге, обернулась через плечо. – И если вы убьёте друг друга, пока меня не будет – я вас из-под земли достану и убью снова. Имейте в виду.

Дверь за ней закрылась. В студии остались двое: Финнеас у пульта и Лия у дивана. И тишина – густая, вязкая, как воздух перед грозой.

– Это всё ты виновата, – нарушил молчание Финнеас.

– Ты первый полез, – Лия не отвела глаз. – Она сколько раз тебя просила не лезть в её жизнь? Сколько раз просила быть спокойнее? Почему ты не можешь вести себя как взрослый человек?

Финнеас выдохнул – длинно, со свистом, как выпускают воздух из сдувающегося шарика. Потёр переносицу.

– Ладно. Пошли. – Он развернулся и направился к лестнице.

– Куда?

– На кухню. Будем печь печенье.

Лия поднималась по лестнице следом за Финнеасом, чувствуя себя так, будто мир только что перевернулся вверх дном и теперь висел на ниточке. Час назад её голос – её собственный голос – звучал в наушниках вместе с голосом Билли. Десять минут назад Финнеас орал на неё так, что, казалось, дрожали стены студии. А теперь он шагал впереди, распахнув дверь кухни, и деловито поправлял рукава мятой футболки, будто ничего необычного не происходило.

– Значит так, – сказал он, вставая у кухонного острова, ладонями упираясь в столешницу. – Мы с тобой накосячили. Очень сильно.

– Мы? – Лия замерла в дверях.

– Ты и я. Она сказала «разбирайтесь сами». Мы разбираемся. – Он уже отвернулся к шкафчикам и начал их открывать один за другим.

Дверцы хлопали, ящики выдвигались, и Лия заметила, что Финнеас явно знает, где что лежит. Мука – в верхнем левом. Сахар – в банке с синей крышкой, рядом с чаем. Масло – в холодильнике, на средней полке. – Поэтому мы делаем печенье.

– Что? – Лия всё ещё стояла в дверях. Ей казалось, что она ослышалась. – Печенье? Сейчас? После всего, что там было?

– Печенье. Для Билли. Ты и я. Вместе. – Он достал из шкафчика большую миску и поставил на стол.

– Я не понимаю...

– Когда она расстроена, я пеку печенье, – объяснил Финнеас, не оборачиваясь. Его руки уже отмеряли муку – на глаз, без весов, потому что он делал это сотни раз. – Когда я расстроен, она печёт печенье. Это у нас с детства. Так мама научила. Не можешь говорить – готовь. Не можешь готовить – хотя бы ешь. Но вместе. Всегда вместе.

Он замолчал и повернулся к Лии. В его взгляде больше не было ни злости, ни пренебрежения. Только усталость – глубокая, застарелая, как вода в колодце.

– Сегодня она расстроена. Значит, печём мы.

– Мы?

– переспросила Лия. Она всё ещё не могла поверить, что этот разговор происходит на самом деле.

– Ты и я, – повторил Финнеас с расстановкой, будто объяснял что-то ребёнку. – Она сказала: «Разбирайтесь сами». Мы разбираемся. Не словами. Словами у нас с тобой не очень получается. – Он чуть заметно дёрнул уголком губ. – Будем печеньем.

Лия медленно подошла к столу. Финнеас уже придвинул ей миску с тестом – большую, стеклянную, в которой лежал желтоватый комок, пахнущий ванилью. Рядом лежали формочки для печенья: звёздочки, сердечки и что-то, отдалённо напоминающее единорога.

– Я не умею, – сказала Лия.

– Ничего, научишься. – Он взял формочку-звезду и показал. – Смотри: обмакиваешь в муку, чтобы не прилипало. Потом давишь. Сильно, но не слишком. Держишь ровно. Потом отпускаешь. Всё. Звезда готова.

Лия взяла формочку, поднесла к муке. И тут её пальцы дрогнули – старый знакомый тремор, который всегда приходил в самый неподходящий момент. Формочка выскользнула, упала в миску, и белое облако муки полетело на стол, на фартук, на лицо. Она замерла.

– Прости, – выдохнула она. – Я... у меня не очень с руками. Они не всегда слушаются. Иногда вообще не слушаются. Я сейчас всё уберу.

Финнеас посмотрел на неё, на следы муки на щеке, на формочку, утонувшую в миске, на пальцы, которые всё ещё дрожали. И вдруг сказал – совсем не зло, скорее устало, но в этой усталости было что-то почти братское:

– Дай сюда. – Он взял формочку, вытер её полотенцем и вложил Лии в ладонь. Его пальцы на секунду задержались поверх её – поправили большой палец, придержали указательный. – Вот так. Медленнее. Тесто не убежит. Держи ровнее. Давишь – отпускаешь. Ещё раз.

Лия попробовала снова. Звезда вышла кривоватой – один луч был длиннее остальных, а другой вообще куда-то исчез, – но она была звездой. Настоящей. Вырезанной из теста.

– Ну вот, – сказал Финнеас. – Уже лучше. Через пару раз получится нормально.

– Почему ты настроен против меня? – спросила Лия негромко, не поднимая глаз от теста.

Финнеас не ответил сразу. Он выкладывал печенье на противень – ряд за рядом, аккуратно, соблюдая расстояние между звёздами и сердечками.

– Я не против тебя, – сказал он наконец. – Я против того, что может случиться. Я видел, как она выгорала. После тура. После интервью. После того, как все вокруг чего-то хотят, чего-то ждут, что-то требуют. Ты не представляешь, сколько людей хочет от неё кусок. Лейблы, продюсеры, журналисты, фанаты. Все чего-то хотят. Все что-то требуют. И она даёт. Всегда даёт. Потому что не умеет по-другому.

Он замолчал и переложил последнее печенье на противень.

– А теперь... ты. И она с тобой другая.

– Другая – это плохо?

– Не знаю. – Он закрыл духовку, выпрямился и посмотрел на Лию. – Я ещё не решил.

Лия вытерла руки полотенцем. Мука всё равно осталась на пальцах – белая пыльца, въевшаяся в линии на ладонях.

– Я не сделаю ей больно.

– Все так говорят.

– Я не все.

Финнеас посмотрел на неё долгим взглядом. Потом хмыкнул – коротко, почти незаметно.

– Посмотрим.

Печенье пеклось. Духовка тихо гудела, и кухня наполнилась запахом – тёплым, сладким, уютным. Ваниль, сахар, горячее тесто. Шарк, почуяв неладное, пришёл из гостиной и улёгся у порога, делая вид, что ему совершенно не интересно, но на самом деле надеясь, что хоть одно печенье упадёт на пол.

– Ты вообще сама-то откуда? – спросил Финнеас, прислонившись к столешнице. – Вы вместе из Чикаго прилетели, да?

Лия кивнула.

– Из Индианы, – сказала она. – Гэри. – И добавила тише, будто это что-то объясняло: – Но это неважно.

Финнеас ничего не сказал – только коротко кивнул. Гэри, кажется, не нуждалось в пояснениях.

– Билли говорила, ты пешком сорок километров прошла, это правда?

– Да...

Лия видела, как он отвернулся к окну, вскинул брови, пробубнив себе под нос что-то похожее на «Сумасшедшая».

– А чем ты занимаешься вообще? Тебе же семнадцать, да?

– Да... Билли устроила меня в школу. Онлайн занимаюсь. И... рисую иногда.

Финнеас вдруг обернулся и взял её за руку. Неожиданно, без предупреждения. Лия вздрогнула, но не отдёрнула ладонь.

– Пальцы длинные, хорошие, – сказал он задумчиво, разглядывая её руку. – У тебя бы получилось на гитаре играть. Серьёзно. У тебя подушечки мягкие – это хорошо для струн. И растяжка неплохая. Потенциал есть.

– Я... – Лия запнулась. – Они дрожат иногда. И один немного кривой.

– У всех музыкантов что-то кривое, – Финнеас отпустил её руку и отвернулся к плите. – У меня левое ухо не слышит низкие частоты. Ничего, живу. Продюсирую. Даже «Грэмми» получил. Как-то так.

Лия посмотрела на свои руки. На пальцы, которые утром впервые в жизни сыграли аккорд, а час назад впервые в жизни записали песню. На муку под ногтями.

Духовка пискнула.

Финнеас открыл дверцу, и волна жара ударила в лицо. Он достал противень – печенье было золотистым, рассыпчатым, идеальным. Переложил его на тарелку, пододвинул Лии сахарную пудру в маленьком ситечке.

– Держи. Посыпь сверху.

– Зачем?

– Она любит с пудрой. Говорит, так красивее.

Лия взяла ситечко обеими руками. Пудра просыпалась мимо – белыми сугробами легла на печенье и на стол, – но Финнеас ничего не сказал. Просто убрал лишнее. Потом взял тарелку и направился к двери.

– Слушай сюда, – он задержался на пороге. – Сейчас я отнесу печенье. Ты – чай минут через десять. Чтобы она не догадалась, что мы вместе это сделали. И как бы помирились. Понятно?

– Почему?

Финнеас помедлил.

– Не думай, что я вдруг стал тебя любить или что-то подобное. Нет. Я всё ещё считаю, что ты – угроза. Может, не карьере. Но её сердцу – точно. – Он помолчал. – Но она тебя выбрала. Не спрашивай меня почему. Я не понимаю. Но она выбрала тебя. И я... я уважаю её выбор.

Он уже взялся за ручку двери, когда добавил:

– Никто не должен знать. Я всё делаю исключительно ради неё. И она не должна видеть, что мы с тобой резко стали лучшими друзьями. Это не так. Временное перемирие. Ради Билли.

И вышел.

Лия осталась на кухне одна. Шарк подошёл, ткнулся носом в её колено и тихо заскулил. Она потрепала его за ухом, чувствуя, как внутри медленно, нехотя, отпускает напряжение. Печенье пахло ванилью. На столе всё ещё лежали формочки: звёзды, сердечки и единорог. Она взяла единорога – того самого, с кривоватым рогом, – и положила в карман. Просто так. На память.

Лия подождала ровно десять минут. Засекла на телефоне – десять минут и ни секундой меньше, как велел Финнеас. Всё это время она сидела на кухне, барабаня пальцами по столешнице, и смотрела на формочку единорога, которую стащила со стола. Пластиковый рог был кривоват, в царапинах – видимо, формочка была старая, ещё из детства Билли и Финнеаса.
Из тех времён, когда они вместе пекли печенье и не кричали друг на друга. Из времён, когда всё было проще.

Когда телефон показал десять минут, она встала, заварила чай – две ложки сахара, как любила Билли, – и пошла наверх. Кружка грела ладони. Чай был горячим, почти обжигающим, и пар поднимался к потолку, закручиваясь в спиральки. На лестнице она задержалась на секунду, прислушиваясь. Из спальни Билли не доносилось ни звука – ни голосов, ни смеха. Тишина. Может, они помирились? Или, наоборот, поругались ещё сильнее, и Финнеас уже ушёл, а она и не заметила? Лия поднялась на последнюю ступеньку и остановилась перед дверью. Постучала – тихо, костяшками пальцев.

– Входи, – донеслось изнутри. Голос у Билли был уставший, но не сердитый. Скорее, как у человека, который только что перестал плакать.

Лия толкнула дверь.

Билли сидела на кровати, привалившись спиной к изголовью. На коленях у неё лежала тарелка с печеньем, и половины уже не было – только крошки на одеяле и одинокая звезда с отломанным лучом. Рядом с ней, вытянув длинные ноги и привалившись плечом к спинке кровати, сидел Финнеас. Он смотрел в окно с таким видом, будто считал капли дождя на стекле и уже сбился со счёта в десятый раз.

Билли подняла голову. Увидела Лию – с кружкой в руках, с пятном муки на рукаве, с единорогом, торчащим из кармана, – и улыбнулась. Той самой улыбкой. Тёплой. Домашней. Настоящей.

– Заходи, – сказала Билли. – Мы как раз пробуем. Очень вкусное печенье. Кто готовил?

Лия и Финнеас переглянулись поверх её головы. Взгляд, которым обмениваются сообщники, только что провернувшие дело, – быстрый, красноречивый. Финнеас чуть заметно покачал головой: не говори.

– Я, – сказал он вслух.

– А я... – начала Лия и запнулась. – А я принесла чай.

– Садись, – Билли похлопала по кровати с другой стороны. – Места хватит.

Лия обошла кровать и села с другой стороны – так, что Билли оказалась между ними. Протянула Билли кружку. Та взяла её обеими руками – ладони у неё были холодные, Лия заметила это, когда их пальцы соприкоснулись, – и сделала глоток. Закрыла глаза. Выдохнула.

– Две ложки сахара, – сказала она с улыбкой. – Ты запомнила.

Билли открыла глаза и посмотрела на Лию поверх кружки. Взгляд был долгим, изучающим – как будто она смотрела на что-то дорогое и хрупкое, что боится разбить. Потом перевела взгляд на Финнеаса, который всё ещё гипнотизировал дождь за окном. Потом – обратно на Лию. И вдруг, без предупреждения, отставила кружку на тумбочку, отложила печенье и раскинула руки в стороны. Одной рукой она обняла Финнеаса – притянула к себе, не обращая внимания на его удивлённое «Эй!». Другой – обняла Лию, прижав её голову к своему плечу.

– Ты чего... – начал Финнеас, но Билли перебила:

– Люблю вас. Обоих. – Она потрепала Финнеаса по волосам – он дёрнулся, но не отстранился – и поцеловала Лию в макушку. Легко, почти невесомо. Как дуновение ветра. Как слово, сказанное шёпотом. – Просто люблю. И вы оба меня достали. Но я всё равно вас люблю.

Финнеас замер. Лия замерла. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на первом этаже Шарк пьёт воду из миски. А потом – почти одновременно – они оба расслабились. Финнеас перестал держать спину так, будто проглотил шпагу, и позволил сестре притянуть себя ближе. Его голова легла на её плечо – неловко, потому что он был выше и ему пришлось согнуться, но он всё равно лёг. А Лия прижалась щекой к плечу Билли с другой стороны и закрыла глаза.

– Печенье правда вкусное, – сказала Билли куда-то в пространство, и её голос вибрировал в грудной клетке, отдаваясь в ухе Лии.

– Это он готовил, – призналась Лия, не открывая глаз.

– А она посыпала пудрой, – добавил Финнеас. Его голос звучал глухо – он всё ещё утыкался лицом в плечо сестры.

Билли переводила взгляд с одного на другую. Потом усмехнулась.

– Я так и думала, – сказала она. – У тебя пудра на носу.

Лия отдёрнулась и потёрла нос тыльной стороной ладони. На руке остался белый след. Финнеас фыркнул – коротко, отрывисто, но это был смех. Самый настоящий. Билли засмеялась следом – тихо, устало, тепло. И в этой тишине, под светом ночника, под запахом печенья и чая, под шум дождя за окном, случилось то, ради чего всё это затевалось. Перемирие. О котором никто не говорил вслух. Которое не скрепляли подписями и обещаниями. Которое просто было – как воздух, как тепло, как три человека на одной кровати, которые наконец-то перестали выяснять, кто прав, а кто виноват.

Позже, когда чай был допит, а печенье доедено до последней крошки, Финнеас засобирался уходить. Он неловко поднялся с кровати – высокий, сутулый, с затёкшей от неудобной позы шеей, – и потянулся, хрустнув позвонками. Натянул куртку, взятую со спинки стула. Взял ключи с тумбочки – те самые, которые уронил на пульт в студии, а потом, видимо, подобрал по дороге наверх.

– Ладно, – сказал он. – Я поеду. У меня ещё с утра дела.

Лия поднялась.

– Я провожу, – сказала она.

Финнеас посмотрел на неё, потом на Билли – та уже почти дремала, уткнувшись в подушку, – и кивнул.

Они вышли в коридор. Дверь в спальню Билли осталась приоткрытой – узкая полоска жёлтого света падала на тёмный пол. Шаги глухо отдавались в тишине дома. Шарк, спавший в гостиной, приоткрыл один глаз, но не поднялся – узнал своих и снова засопел.

В прихожей Финнеас остановился и повернулся к Лии. Света здесь не было – только тусклый уличный фонарь, пробивавшийся сквозь стекло входной двери, рисовал на его лице длинные тени. Он посмотрел на неё сверху вниз – не с вызовом, не с пренебрежением, а как-то иначе. Как смотрят на человека, которого впервые видят по-настоящему.

– Слушай сюда, – сказал он. Голос у него был не злой. Скорее, уставший. Но серьёзный – такой, каким говорят важные вещи.

Лия замерла. Она знала этот тон. Так говорил её отец перед тем, как сообщить что-то, что ей не понравится. Но сейчас – сейчас это было другое. Она чувствовала: другое.

– Я тебя по-прежнему не люблю. Не уважаю. Ты для меня – никто. – Он помолчал. – Это не изменится за одно печенье.

Лия кивнула. Она и не ждала другого.

– Но, – продолжил Финнеас, и это «но» повисло в воздухе, как многоточие, – у тебя на самом деле неплохой голос. Сырой. Необработанный. Местами мимо нот. Но... что-то в нём есть. Что-то настоящее. То, о чём она говорила.

Он замолчал. Лия видела, как он борется с собой – как слова застревают в горле и выходят с трудом, будто каждое из них приходится выталкивать силой.

– И если ты когда-нибудь захочешь его развить – я могу помочь, – сказал он наконец. – Не ради тебя. Ради Билли. Потому что она слышит в тебе то, чего я пока не слышу. Но я ей доверяю. – Он помолчал. – Больше, чем кому-либо. Если она говорит, что в тебе что-то есть, – значит, так и есть. Я ей верю.

Лия стояла, прижимая к груди формочку единорога, которую она забыла вытащить из кармана. Пластик впивался в ладонь.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Это не похвала. – Финнеас сунул руки в карманы куртки. – Это просто факт. Не обольщайся.

– Тогда... я приму к сведению.

Финнеас чуть заметно дёрнул уголком губ – то ли усмешка, то ли нервный тик. Не поймёшь. Но потом его лицо снова стало серьёзным.

– Ещё одно, – сказал он. – Я уже говорил это раньше. И скажу снова. Если с ней что-то случится – если ты её обидишь, если из-за тебя она пострадает, – я тебя порву. На куски. Ты поняла?

– Поняла, – сказала Лия, и голос её не дрогнул.

– Хорошо.

Он развернулся к двери, взялся за ручку. Уже открыл дверь, уже впустил в прихожую холодный ноябрьский воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прелыми листьями, когда Лия окликнула его:

– Финнеас.

Он обернулся. Свет уличного фонаря упал на его лицо – и в этом свете он показался Лии не врагом. Не злым старшим братом, который вечно орёт. А просто человеком. Уставшим. Взрослым. Который слишком долго нёс на себе слишком многое и не привык делить эту ношу ни с кем.

– С ней ничего не случится. Пока я рядом. Обещаю.

Финнеас посмотрел на неё долгим взглядом. Очень долгим. А потом кивнул – коротко, почти незаметно. И вышел в ноябрьскую ночь, закрыв за собой дверь.

Лия ещё несколько секунд стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом она вернулась в спальню Билли. Та уже почти спала, свернувшись калачиком под одеялом. Тарелка с крошками печенья всё ещё стояла на тумбочке. Кружка с недопитым чаем – рядом.

Лия тихо, на носочках, чтобы не разбудить, подошла к кровати, поправила одеяло. И уже хотела уйти, когда Билли, не открывая глаз, пробормотала:

– Ты тоже его полюбишь. Со временем. Он вредный, но хороший.

Лия замерла.

– Я знаю, – сказала она тихо. – Уже.

Билли улыбнулась, не открывая глаз. И, кажется, заснула по-настоящему – дыхание стало ровным, глубоким, спокойным.

Лия ещё немного постояла в дверях, глядя на спящую Билли, на тени от света на полу, на крошки печенья на подоконнике. А потом вышла в коридор, прикрыла дверь и пошла к себе. Завтра будет новый день. Но сегодня – сегодня они испекли печенье. И спели песню. И Финнеас сказал, что у неё неплохой голос. И, кажется, впервые за всё время она не чувствовала себя лишней в этом доме.