ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

– Лия, солнышко, просыпайся.

Голос пробивался сквозь сон, как свет сквозь толщу воды, – далёкий, размытый, почти неразличимый. Лия хмурилась, переворачивалась на другой бок, зарывалась лицом в подушку. Сон был тёплым, глубоким, и она не хотела с ним расставаться.

– Ли... Вставай.

Она открыла глаза. За окном было темно. Не предрассветная синева, не серый утренний сумрак, а самая настоящая глубокая ночь – та, в которой горят уличные фонари и молчат птицы. Голые ветки старого клёна за стеклом чернели на фоне мутного неба, и где-то далеко, на соседней улице, мигали огни. Уже начало ноября, и ночи стали длиннее, холоднее, темнее.

Лия повернулась на голос. Перед ней, сидя на корточках у кровати, была Билли. Уже собранная. Уже накрашенная. Свежая, как будто и не ложилась вовсе.

– Что происходит? – Голос Лии был хриплым со сна, и она сама едва узнала его.

– У нас сегодня запланированы две фотосессии и несколько интервью в Нью-Йорке.

Лия приподнялась на локте и уставилась на неё. В тишине спальни что-то тихо гудело – кажется, холодильник внизу.

– Билли... Второй час ночи.

– Знаю, милая. – Билли вздохнула, и её взгляд на секунду стал виноватым. – Мне вчера в одиннадцать позвонили. Сказали, срочно быть на съёмках завтра в десять. Вернее, уже сегодня. Я собиралась отказаться, но там контракт, неустойка, и вообще... проще слетать, чем разгребать последствия.

Лия села, потирая глаза кулаками, как ребёнок. Волосы спутались за ночь и торчали в разные стороны. Пижама сбилась. Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и попыталась осознать услышанное. Нью-Йорк. Фотосессии. Интервью. Сейчас. Ночью.

– У тебя... такая работа? – спросила она наконец.

Билли пожала плечами. Жест был простым, но в нём читалось всё: бессонные ночи, отменённые планы, самолёты вместо дома, чужие города вместо своей постели.

– Да. Иногда за несколько часов мне надо оказаться на другом конце страны. А оставить тебя одну на два дня я не могу. Вещи я уже собрала. Твои тоже. Давай-давай, нам скоро выезжать. В самолёте поспишь.

Лия вздохнула. За три месяца жизни со звездой она успела понять, что гастроли, интервью и спонтанные перелёты – это часть пакета. Но когда тебе семнадцать, а на часах два ночи, единственным осознанным желанием остаётся зарыться обратно в одеяло и забыть о существовании мира. Не лететь через полстраны. Не вставать. Не просыпаться.

Но Билли смотрела на неё с таким выражением – смесь вины и нежности, – что Лия, вздохнув ещё раз, откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

– Ладно. Дай мне пять минут.

– Конечно. И вот, держи. – Билли протянула ей кружку. Чай. Горячий. С мятой. Как она любила. – Я пока вызову такси.

Лия взяла кружку обеими руками и сделала глоток. Чай обжёг горло, но это было приятно – почти как возвращение в реальность. Она побрела в ванную, всё ещё покачиваясь, и плеснула в лицо холодной водой.

Из зеркала на неё смотрела заспанная, взлохмаченная девчонка с красными глазами. Она усмехнулась своему отражению и начала собираться.

Дальше всё понеслось быстро. Сборы – Лия хватала вещи, которые Билли уже сложила в сумку, проверяла, не забыла ли зубную щётку. Машина – чёрный внедорожник с тонированными стёклами ждал у ворот, и водитель, немолодой мужчина в кепке, помог загрузить сумки в багажник. Дорога в аэропорт – Лия проспала весь час, привалившись к плечу Билли, и та сидела неподвижно, стараясь не шевелиться.

В аэропорту было пусто. Их провели через отдельный терминал – Билли здесь знали, – и Лия снова задремала в зале ожидания, свернувшись в кресле. Ей казалось, что прошло всего несколько минут, когда Билли снова тронула её за плечо и сказала: «Посадка».

В самолёте она уснула окончательно, даже не дослушав инструктаж по безопасности.

Прилетели они рано утром. Серое ноябрьское небо над Нью-Йорком ещё только начинало светлеть. Такси провезло их через мост, мимо бесконечных башен, мимо рекламных щитов и жёлтых такси, и Лия, прижавшись лбом к стеклу, смотрела на город, который видела раньше только в фильмах. Он был громким, быстрым, равнодушным – и прекрасным.

Отель оказался где-то в центре Манхэттена. Высотное здание, стеклянный холл, швейцар в ливрее. Их номер был на сороковом этаже. Лия вошла, бросила сумку у порога и, не раздеваясь, даже не сняв кроссовки, рухнула на кровать. Матрас был огромным, белым, невероятно мягким. Она зарылась лицом в подушку, пахнущую кондиционером для белья, и засопела через минуту.

Билли, стоя в дверях, улыбнулась и принялась разбирать сумки.

Лия проснулась оттого, что почувствовала, как её гладят по волосам. Легко, почти невесомо – как будто ветер, но тёплый. Она не стала открывать глаза сразу – просто лежала и впитывала это ощущение. Тёплое. Мягкое. Безопасное.

Спустя пару минут она всё-таки приоткрыла веки. Рядом, прямо у кровати, на коленях сидела Билли. Она улыбалась и медленно, бережно проводила ладонью по её волосам. И Лия на секунду подумала, что это всё ещё сон. Потому что в её жизни никто никогда не сидел у её кровати и не гладил по волосам, пока она спала. Такого просто не было. Никогда.

– Ты... – прошептала Лия.

– Доброе утро, солнце.

Билли провела тыльной стороной ладони по её щеке – медленно, почти невесомо. Кожа у неё была мягкая, но подушечки пальцев – шершавые, гитариста. Лия прикрыла глаза и подалась лицом к этому прикосновению. Как котёнок. Как тот белый котёнок с синими глазами, которого она когда-то не спасла. Но сейчас она не думала о нём. Сейчас она думала только о тепле.

– Пора вставать.

– Опять?

– Да. Но на этот раз – ехать на съёмки. Мы же пару часов назад прилетели в Нью-Йорк, забыла?

Лия села на постели, всё ещё плывя в тумане, и вдруг увидела окна. Панорамные, от пола до потолка, во всю стену. И за ними – Нью-Йорк. Настоящий. Утренний туман клубился между небоскрёбами, и верхушки башен терялись в нём, как острова в море. Где-то вдалеке зеленел прямоугольник Центрального парка. А внизу – крошечные, совсем игрушечные – ползли жёлтые такси. Людей было не разглядеть – только движущиеся точки. Сорок этажей. Они были на сороковом этаже.

Лия встала. Босые ноги утонули в ковре. Она подошла к окну и прижалась ладонями к холодному стеклу. Отсюда, с высоты сорокового этажа, мир казался ненастоящим – слишком красивым, слишком далёким, слишком непохожим на всё, что она знала раньше. Гэри, Индиана, был где-то там, за горизонтом, но сейчас он казался не просто далёким – невозможным. Как будто его никогда и не было. Как будто это произошло не с ней, а с кем-то другим, кто остался там, внизу, среди игрушечных машин.

Сзади послышался смешок.

– Нравится?

Голос Билли раздался прямо за спиной. Лия не обернулась – она всё ещё не могла оторваться от вида.

– Очень, – выдохнула она. И тут же почувствовала, как тёплые ладони ложатся ей на живот. Медленно. Осторожно. Как будто давая время отстраниться.

– Можно? – тихо спросила Билли.

Лия кивнула. И перестала дышать.

Билли обняла её сзади – мягко, но крепко, прижавшись грудью к спине. Подбородок лёг Лии на макушку. От неё пахло кофе, мятной пастой и чем-то ещё – тем самым запахом, который Лия уже научилась узнавать за эти месяцы: запах Билли. Запах дома. Безопасность. Тепло.

Город просыпался: где-то сигналили такси, где-то гудел паром, где-то открывались ставни кафе, и первые прохожие спешили по тротуарам, пряча носы в шарфы. Но всё это было где-то там, внизу. А здесь, на сороковом этаже, в тишине гостиничного номера, время остановилось.

Они стояли так – две фигуры на фоне утреннего Нью-Йорка, – и Лия думала, что, наверное, это и есть счастье. Не громкое, не фанфарное. А вот такое: стекло, холодящее ладони, тепло чужих рук на животе, дыхание над ухом, город в тумане. И ты жива. И ты здесь. И ты не одна.

– Знаешь, чем славится Нью-Йорк? – Голос Билли прозвучал где-то над ухом, низкий, хрипловатый. Лия почувствовала его вибрацию спиной. – Нереально вкусной уличной едой. И знаешь, что мы сейчас будем делать? Пойдём есть самый жирный сочный фастфуд, который только найдём. Я ужасно голодная. А работать на голодный желудок я не собираюсь.

Она поцеловала Лию в макушку – легко, мимолётно, как что-то само собой разумеющееся.

– Всё, собирайся.

И отошла. Лия только тогда вдохнула. Громко. Рвано. Как будто всё это время действительно не дышала. Воздух хлынул в лёгкие – прохладный, гостиничный, пахнущий кондиционером, – но внутри остался жар. Она постояла ещё несколько секунд, прижимая ладонь к животу – туда, где только что были другие руки. Кожа всё ещё помнила их. Тёплые. Надёжные. Свои.

Она посмотрела в окно – Нью-Йорк мерцал в утренней дымке – и улыбнулась. Своему отражению. Городу за стеклом. Этому дню.

Билли выбрала кафе прямо рядом с Верхней Нью-Йоркской бухтой. Маленькое, с деревянными столиками на открытой веранде. Отсюда, если прищуриться и смотреть поверх воды, была видна Статуя Свободы – зелёная, величественная, с поднятым факелом. В утреннем свете она казалась не настоящей, а нарисованной – открыточной, идеальной. Лия сидела, обхватив ладонями кружку с кофе, и не могла оторвать от неё взгляд.

– Это... – начала она.

– Ага, – кивнула Билли, перехватив её взгляд. – Она самая.

– Я думала, она больше.

– Все так думают. А потом подплывают ближе и понимают: она ровно такая, как на картинках. Просто мы привыкли, что всё в реальности меньше ожиданий. А она – нет. Она ровно такая.

Лия хотела ответить, но тут принесли еду. И она забыла обо всём.

Сначала пицца. Огромные, тонкие, гибкие ломтики, с которых капал расплавленный сыр и томатная паста. Билли взяла свой ломтик – без сыра, сложила пополам – уверенно, привычно – и кивнула Лие, чтобы делала так же.

– Их принято есть сложенными. Так удобнее.

Лия попробовала повторить, но у неё вышло криво. Сыр потёк по пальцам. Она слизнула его и смущённо покосилась на Билли, но та только улыбнулась и продолжила жевать.

Потом принесли сэндвич с пастрами. Гора нежнейшей копчёной говядины, выложенная на ржаной хлеб с острой горчицей. От одного вида у Лии потекли слюнки. Она набросилась на сэндвич, едва тарелка коснулась стола, и откусила огромный кусок.

– Осторожнее, Ли, – засмеялась Билли. – Не спеши, у нас есть время.

– Прости... – Лия прикрыла рот ладонью. Щёки у неё стали пунцовыми. – Просто очень вкусно...

– Я вижу.

Билли смотрела на неё с тем самым выражением, которое Лия уже научилась узнавать, но ещё не научилась называть. Нежность пополам с грустью. Как будто Билли радовалась, что Лия наконец-то ест с аппетитом, и одновременно помнила, почему это вообще стало событием. Потому что ещё пару недель назад Лия не могла проглотить ни куска. Потому что от запаха куриного бульона её выворачивало наизнанку. Потому что еда не была для неё радостью. Она была полем боя. А теперь – это. Сэндвич с горчицей на пальцах. Смех над неловкостью. Солнце над Гудзоном.

На десерт был знаменитый нью-йоркский чизкейк: плотный, кремовый, невероятно насыщенный. Его принесли на маленькой белой тарелочке, с ягодным соусом, нарисованным зигзагом по краю.

– Его делают на основе сливочного сыра, – сказала Билли. – Попробуй. Это не просто десерт. Это достопримечательность.

Лия отрезала ложечкой кусочек. Отправила в рот. Закрыла глаза. Чизкейк был холодным, сладким, тающим на языке – совсем не похожим на ту еду, к которой она привыкла в Гэри. Там были консервы. Были макароны из пакета. Был суп из... А здесь – сливочный сыр и ягодный соус на белом фарфоре.

Она открыла глаза. Билли смотрела на неё поверх своей чашки кофе.

– Ну как?

– Я... – Лия запнулась. – Я не знала, что еда может быть... такой.

Билли опустила чашку.

– Может. Ещё как может. И будет. Мы ещё столько всего попробуем.

После завтрака, как бы сильно этого ни хотелось избежать, пришлось ехать на интервью. Студия находилась где-то на окраине Манхэттена – небольшой лофт с кирпичными стенами, мягкими диванами и камерами, расставленными по периметру. Журналистка, молодая женщина в очках, встретила их у входа и проводила Билли в гримёрку, пока Лия устраивалась за кадром.

– Она с вами? — спросила журналистка, кивнув на Лию.

– Моя ассистентка, – ответила Билли, не дав Лие и рта раскрыть. – Отвечает за макияж.

Лия чуть не поперхнулась воздухом, но промолчала.

Интервью шло своим чередом. Билли сидела на диване, закинув ногу на ногу, и отвечала на вопросы. О новом альбоме. О процессе написания песен. О том, что вдохновляет её в последнее время.

– Что-то изменилось в твоём звучании, в последних демозаписях... – заметила журналистка, перелистывая страницы заготовленного материала. – Оно стало... теплее, что ли. Мягче. Некоторые треки звучат почти как колыбельные.

Билли помолчала. Лия, сидевшая в углу с чашкой кофе – заботливо предложенной кем-то из персонала, – замерла.

– Наверное, да, – сказала Билли наконец. – В моей жизни появилось кое-что... кое-кто, кто изменил мой взгляд на многие вещи. И это не может не отражаться на музыке.

Лия уткнулась в журнал мод, который взяла со столика, и сделала вид, что очень увлечена статьёй о трендах осеннего сезона. Но кончики ушей у неё горели.

Через пару часов Билли наконец отпустили. Она вышла к Лии – довольная, но уставшая, с той особенной бледностью, которая появлялась у неё всегда после долгих разговоров.

– Ну как дела? Скучаешь?

Лия кивнула.

– Я все журналы по три раза перечитала.

– Моя умница. – Билли потрепала её по голове. – Поехали погуляем.

– Но ты же устала. Ты не спала по прилёте сюда, да?

– Почему? Спала.

– У тебя глаза красные.

Билли закатила глаза, но как-то обречённо.

– Ладно. Не спала. Но у нас фотосессии перенесли на завтра, так что можем погулять подольше. А то притащила тебя в Нью-Йорк и ничего не показала.

– Да ладно, я не хочу, – сказала Лия. И тут же поняла, что соврала. Хотела. Конечно, она хотела. Очень хотела. Просто до сих пор не научилась говорить «да» на предложения, которые были слишком хороши, чтобы быть правдой.

Билли посмотрела на неё скептически.

– Ну да, конечно. Любого привези в Нью-Йорк – он тут каждый метр изучит, а ты, Лия Грейвс, прямо не хочешь. Пошли давай.

И потащила её за собой.

Они гуляли до самого вечера. Билли показывала ей всё – Таймс-сквер, Бродвей, Бруклинский мост. Они зашли в сувенирный магазин, и Билли купила две одинаковые кепки с надписью «I ♥️ NY». Лия надела свою сразу, не снимая бирки. Билли заметила, оторвала бирку и выбросила в урну, даже не комментируя. Просто сделала. Просто как само собой разумеющееся.

Они купили пончики – огромные, пышные, с розовой глазурью, которая липла к пальцам и оставляла следы на всём, к чему прикасалась, – и устроились на скамейке в Центральном парке. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небоскрёбы в розовый и золотой. Озеро мерцало. Где-то вдалеке играл уличный музыкант – саксофон, что-то джазовое, тягучее.

Лия сидела, облизывая пальцы, и думала, что это, пожалуй, самый лучший день в её жизни. Не потому что Нью-Йорк. Не потому что пончики. А потому что Билли сидела рядом – в такой же дурацкой кепке, с таким же перепачканным носом, – и смотрела на озеро с таким видом, будто ей семнадцать и она тоже впервые здесь.

– Эй, – сказала Билли.

Лия обернулась. Билли указала на свой нос.

– У тебя... вот тут.

Лия скосила глаза к переносице, но, конечно, ничего не увидела. И тогда – она сама не поняла, что на неё нашло, – она взяла и мазнула Билли по носу остатками глазури с пончика. Розовой. Липкой.

Билли замерла. Глаза у неё стали круглыми.

Лия расхохоталась. В голос. Запрокинув голову. Так, что на них обернулись голуби, а проходящая мимо пара с коляской улыбнулась. Она смеялась и не могла остановиться – от того, что лицо Билли было таким ошарашенным, от того, что глазурь была повсюду, от того, что Нью-Йорк был настоящим, от того, что она сидела в Центральном парке с пончиком в руке и не боялась.

– Лия... – медленно произнесла Билли. – Ты хулиганка.

Лия успокоилась, вытирая слёзы в уголках глаз, и вдруг осознала, что только что сделала. Щёки залила краска – та самая, предательская, которая всегда выдавала её с головой.

– Прости... я...

Билли посмотрела на неё. Потом на свой перепачканный нос в отражении телефона. Потом обратно на Лию. И расхохоталась сама – звонко, заливисто, совсем не по-взрослому.

– Ладно, – сказала она, всё ещё смеясь, и обняла Лию за плечи. – Ладно. Один-один. Поехали в отель, пока ты не начала кидаться голубями.

– Я не собиралась...

– Ага, рассказывай. У тебя глаза горят.

В отель они вернулись затемно. Ноги гудели. В сумке лежали два брелока со Статуей Свободы, магнит на холодильник и три открытки, которые Лия, скорее всего, никогда никому не отправит, но которые просто было приятно держать в руках.

– Завтра рано вставать, – сказала Билли, падая на кровать и раскидывая руки. – Две фотосессии. Обе перенесены на утро. А перед этим ещё интервью. Тоже два. Так что давай спать.

– Я не хочу спать, – сказала Лия.

– Врёшь.

– А кто хочет спать, когда за окном Нью-Йорк? – ответила Лия, но всё-таки легла прямо поверх одеяла, не раздеваясь. Закрыла глаза. И прежде чем провалиться в сон, почувствовала, как Билли накрывает её пледом. Осторожно. Почти невесомо.

– Сладких снов, солнце, – прошептала она.

И Лия улыбнулась в темноту.

На следующее утро Билли разбудила её в шесть.

За окном ещё толком не рассвело. Небоскрёбы Манхэттена тонули в серой предрассветной дымке, и только кое-где в окнах горел свет – люди, проснувшиеся на работу, такие же несчастные, как они. Лия сидела на кровати, обхватив колени руками, и пыталась открыть глаза. Получалось плохо.

– Держи. – Билли протянула ей чашку. Чай. С мятой. Уже заваренный. Лия взяла её обеими руками и сделала глоток, даже не спрашивая, когда Билли успела.

– Два интервью, – сказала Билли, переодеваясь на ходу. – Потом обе фотосессии разом, потому что перенесли со вчера. Потом самолёт домой. Ты как?

– Я... – Лия зевнула, не успев прикрыть рот. – Нормально. Только спать хочется.

– В самолёте поспишь. Обещаю. – Билли натянула толстовку и обернулась. – Ты вообще можешь не ехать, если хочешь. Останься в отеле. Я договорюсь, чтобы тебе принесли завтрак.

– Нет, – сказала Лия. – Я с тобой.

Билли замерла на секунду. Потом кивнула – сдержанно, но в уголках губ пряталась улыбка.

– Ну со мной так со мной. Тогда допивай чай, и поехали.

Первое интервью прошло спокойно. Небольшая радиостанция в центре, ведущий в розовых носках, вопросы про альбом, про планы, про «что бы ты сказала себе пятнадцатилетней». Билли отвечала ровно, иногда шутила, иногда задумывалась. Лия сидела в углу студии, на стуле с высокой спинкой, и клевала носом. Дважды она почти засыпала, но каждый раз вздрагивала и выпрямлялась, надеясь, что никто не заметил.

Второе интервью было хуже. Телевидение. Большая студия, яркий свет, ведущая с неестественно белыми зубами и вопросами, от которых у Билли желваки заходили на скулах.

– Билли, в прошлом году ты говорила, что слава – это бремя. А теперь?

– Теперь я говорю, что бремя – это когда тебе задают один и тот же вопрос пять лет подряд.

Ведущая натянуто рассмеялась, перевела тему. Билли бросила взгляд на Лию – та сидела за камерами и показывала ей большой палец. Билли чуть заметно улыбнулась и продолжила.

После интервью они ехали в первую студию, и Билли молчала всю дорогу. Лия не спрашивала. Она уже знала: когда Билли молчит так – плотно, сжав челюсти, – лучше не лезть. Просто быть рядом.

Студия оказалась огромной, холодной и тёмной. Высокие потолки терялись в темноте. Софиты горели только в центре, заливая белый фон таким резким светом, что у Лии заслезились глаза, едва она переступила порог. Где-то гудел генератор. Пахло пылью, старым железом и химией – то ли лаком для волос, то ли краской.

Билли тут же забрали визажисты, гримёры, стилисты и увели за ширму. Лия постояла одна в тишине, а потом заметила в углу старый продавленный диван. Она прошла и села на него, обняв колени руками. От дивана пахло пылью и чужими духами. Она закуталась в огромное худи Билли, пахнущее домом, – и не заметила, как задремала.

– Да! Вот так! Повернись, я хочу видеть искру во взгляде! Ещё!

Лия вздрогнула и открыла глаза.

Перед ней – вернее, перед Билли – метался мужчина с усами. По акценту итальянец. Он безостановочно щёлкал фотоаппаратом, приседал, вскакивал, размахивал свободной рукой, как дирижёр, и его голос эхом разносился по студии, отражаясь от высоких потолков. От этого крика у Лии зазвенело в ушах.

Она повернула голову и увидела Билли. Та стояла на белом фоне. Идеальная. Безупречная. Чужая. Выглаженная одежда без единой складки. Макияж – острые скулы, тёмные тени, холодный блеск на губах. Причёска, которую, наверное, делали час. Билли смотрела в камеру с выражением, которого Лия никогда не видела у неё дома, – холодным, хищным, почти злым. Таким, какое бывает на обложках журналов.

– А теперь вот так. Улыбнись. Хотя нет, я хочу видеть другой взгляд. Будто ты идёшь убивать. Да, вот так.

Лия поморщилась и плотнее закуталась в худи, зажимая уши руками. Крики фотографа били по вискам, и каждое слово отдавалось внутри глухой волной тревоги. Она не боялась этого человека. Просто громкие звуки – особенно мужские, особенно похожие на приказы, – всегда заставляли её сжиматься.

– Эй... Ли? Хочешь тоже сфотографироваться?

Лия подняла голову. Билли стояла перед ней – уже не та ледяная девушка с обложки, а обычная, настоящая. Глаза уставшие, но тёплые. С макияжем и в идеально выглаженной одежде, но всё равно своя.

– Я не... не знаю...

– Не бойся. Эти фотографии никуда не пойдут. Они просто для нас. В альбом.

Лия неуверенно поднялась и вышла на белый фон. Яркий свет софитов ударил в лицо – резкий, безжалостный, выбеливающий всё. Она зажмурилась.

– Это что такое?! – Взвизгнул фотограф. – Кто вы?! А ну...

– Эй, спокойно. – Голос Билли прозвучал резко, не терпя возражений. – Она со мной. Надо сделать пару обычных фотографий.

Итальянец окинул Лию взглядом. Медленным. Оценивающим. Таким, каким смотрят на пятно на скатерти. Лия физически почувствовала, как её измеряют, взвешивают и отбрасывают.

– Боже. – Он вздохнул. – Я уважаемый фотограф. На кого я трачу время... Ладно. Это... стань как-нибудь. Вот так. Нормально пойдёт.

Он сделал два снимка. Даже не глядя в видоискатель толком – просто махнул рукой. Щёлк. Щёлк. На Лию он больше не смотрел.

– Всё. Хватит. Давай, уходи из кадра. Быстрее. Мы ещё не закончили с мисс...

– Мы закончили.

Голос Билли прозвучал ровно, но Лия услышала в нём ту самую стальную ноту, которая не предвещала ничего хорошего. И увидела, как на виске у Билли проступила вена. Та самая.

– Я отказываюсь продолжать съёмки.

– Что?! Да как вы смеете?! Да я! Да...

– Лия, мы уходим.

Лия не смела возражать. Она видела лицо Билли – спокойное, но побелевшее на скулах. Всю дорогу до следующей студии Билли молчала. Только один раз, уже в машине, сказала негромко, глядя в окно:

– Он не имеет права так с тобой разговаривать. Никто не имеет права.

И Лия не нашлась, что ответить.

Следующая студия оказалась совсем другой. Они приехали на тихую улочку в Бруклине. Никакой вывески, никакой толпы ассистентов. Просто дверь в кирпичной стене, а за ней – светлое помещение с огромными окнами. Никаких софитов. Только естественный свет, мягкий и рассеянный, падающий на бежевый диван в углу и на подоконник, где стоял горшок с каким-то растением. Пахло чаем и старой бумагой. Где-то тихо играло радио – что-то джазовое, спокойное, с саксофоном.

Их встретила пожилая женщина. Невысокая. Седая. В больших круглых очках, которые делали её похожей на сову – добрую, мудрую, немного смешную. У неё были морщинки вокруг глаз – такие, какие бывают у людей, которые много улыбались в жизни. И руки – мягкие, тёплые, с тонкими пальцами. Она пожала Лии руку и улыбнулась:

– Чай? Кофе? У меня есть травяной, с мятой и ромашкой. И печенье. Домашнее. С корицей.

Лия юркнула за Билли в гримёрку и потянула её за рукав.

– А где фотограф?

– Она и есть фотограф.

– Эта женщина?

– Лия выглянула из-за плеча Билли. – Я думала, там всегда огромная команда и всё такое...

Билли пожала плечами, переодеваясь в простой бежевый свитер.

– Я тоже так думала. Но у неё прекрасные работы. Вот, посмотри. – Она протянула Лие журнал. – И знаешь что? Здесь можно быть собой.

Билли вышла. Лия пролистала пару страниц. На разворотах красовались лица – известные, знаменитые, узнаваемые с первого взгляда. Но выглядели они иначе, чем на обложках. Настоящими. Живыми. Кто-то смеялся, кто-то смотрел в сторону, кто-то сидел в старом кресле с книгой в руках. Никаких «искра во взгляде». Никаких «будто ты идёшь убивать».

Она выглянула из-за ширмы. Женщина и Билли работали вместе – если это вообще можно было назвать работой. Они разговаривали. О погоде. О джазе. О том, что осень в Нью-Йорке пахнет яблоками и дымом. Иногда фотограф поднимала камеру – одну, старенькую, – и делала снимок. Всего один. А потом опускала её и продолжала разговор. Никаких криков. Никаких «повернись, я хочу искру». Только тихий голос, мягкий смех и щелчки затвора, редкие, как капли дождя.

– Эй, Ли! – Билли обернулась. – Иди сюда.

Лия вышла из-за ширмы. Билли протянула ей второй свитер – такой же бежевый, мягкий, пахнущий чем-то уютным.

– Надень.

– Что?..

– Я вас сфотографирую вместе, девочки, – сказала фотограф. И улыбнулась.

Лия открыла рот. Закрыла. И пошла переодеваться. Через минуту она вышла – в свитере, который был ей чуть великоват, и в носках, потому что обувь попросили снять. Пол был тёплым, деревянным, чуть скрипучим. Билли стояла на белом фоне. Увидев Лию, она протянула руки.

– Иди сюда.

Лия медленно подошла. Билли обняла её и встала позади. Тёплые ладони легли на талию. Подбородок – на макушку. Лия почувствовала, как сердце колотится где-то в горле, но это был не страх. Это было что-то другое.

– Лия, дорогая, расслабься. – Голос фотографа был тихим, успокаивающим. – Вы прекрасно смотритесь вместе. Вот так. Не двигайся.

Щелчок.

Билли поцеловала её в макушку. Лия почувствовала это – мягкое прикосновение губ через волосы – и покраснела. Фотограф улыбнулась и опустила камеру.

– Чудесно, – сказала она. – Просто чудесно.

– Хочешь одна? – спросила Билли.

И Лия, сама не зная, что двигало ею в тот момент, сказала:

– Нет. Останься.

Билли осталась. Женщина сделала ещё несколько снимков – не постановочных, живых: как Билли поправляет Лии воротник, как Лия смеётся над какой-то шуткой, как они стоят рядом и смотрят друг на друга. А потом – последний кадр. Билли и Лия сидят на том самом бежевом диване, плечом к плечу, без косметики, без масок, без «сценического взгляда». Просто две уставшие девочки в одинаковых свитерах, которые прилетели в Нью-Йорк посреди ночи и теперь сидят и улыбаются, потому что день наконец-то кончился. Потому что они вместе.

После съёмок пришлось снова собирать вещи и тащиться в аэропорт. До вылета обратно в Калифорнию оставалось совсем немного. Лия чувствовала, как усталость наваливается на неё – не та, от которой хочется спать, а та, от которой всё вокруг становится неважным. Она смотрела, как Билли заполняет какие-то документы, как водитель грузит сумки, как мимо проносятся улицы Манхэттена, и всё это было как в тумане. Два дня. Всего два дня – а казалось, прошла неделя.

В самолёте она уснула, едва пристегнув ремень.

Прилетели они уже под вечер. Лос-Анджелес встретил их привычной ноябрьской прохладой и мокрым асфальтом – здесь, кажется, тоже шёл дождь, пока их не было. Такси довезло их до дома. Знакомый поворот, знакомая подъездная дорожка, знакомые окна, в которых не горел свет.

Лия сразу же ушла к себе и упала на кровать. Слишком много всего произошло за эти два дня. Нью-Йорк, съёмки, вкусная еда, Центральный парк, пончики, глазурь на носу Билли. Она закрыла глаза и уже почти провалилась в сон, когда услышала голос.

Билли с кем-то говорила по телефону. Сначала спокойно. Потом громче. Потом что-то с грохотом полетело в стену. Лия села на кровати, сердце забилось быстрее. Она узнала этот грохот. В Гэри так летели бутылки. Так летели стулья. Так летело всё, что попадалось отцу под руку.

Она вышла из комнаты. В гостиной на диване сидела Билли, схватившись за голову. У её ног валялся телефон – экраном вниз, к счастью, целый. Рядом, на полу, – разбитая кружка. Та самая, из которой Билли всегда пила чай. Лия замерла в дверях.

– Мои друзья, – сказала Билли, не поднимая головы. Голос был глухим, уставшим. – Хотят приехать. Поздравлять меня с очередным миллиардом прослушиваний. Сегодня. Через час.

Лия перевела взгляд с разбитой кружки на Билли. Потом обратно.

– Я тогда побуду у себя, – сказала она тихо.

Билли кивнула, не поднимая головы. А потом вдруг сказала в пространство:

– Они что, не понимают, что я устаю? Им так принципиально приехать именно сегодня? И не откажешь ведь. Обидятся.

Лия не знала, что на это ответить. Она не умела утешать. Но она умела исчезать вовремя, и сейчас был именно такой момент.

– Я буду у себя, – повторила она и выскользнула за дверь.

Через час дом наполнился людьми. Крики, поздравления, хлопанье пробок, музыка из колонок. Лия сидела в своей комнате, слушая музыку в наушниках, и старалась не думать о том, что происходит внизу. Но когда дверь открылась и на пороге появилась Билли – бледная, с залёгшими под глазами тенями, – она сразу всё поняла.

– Ли... Может, пойдёшь с нами, посидишь? А? Пожалуйста. Я сама там с ума схожу.

И Лия, которая больше всего на свете хотела остаться в комнате и никуда не выходить, посмотрела на Билли и сказала:

– Хорошо.

В гостиной было шумно и душно. Кто-то включил музыку на колонке, кто-то уже танцевал, кто-то громко спорил о чём-то, перекрикивая басы. Пахло пиццей, духами, алкоголем и чем-то сладким – кажется, пролитым коктейлем. Лия спускалась по лестнице медленно, наступая на каждую ступеньку так, будто та могла проломиться. Она ненавидела такие сборища. Слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много возможностей сделать что-то не так.

Билли взяла её за руку и вывела в центр комнаты.

– Эй, ребят! – Гул голосов чуть стих. – Это Лия. Кто-то её уже знает, мы были вместе в Сиднее.

Повисла пауза. Короткая, но достаточная, чтобы Лия успела почувствовать, как на неё устремляются взгляды. Кто-то улыбнулся. Кто-то недоумённо вскинул бровь. Кто-то просто отвернулся, потеряв интерес. Она была здесь чужой, и все это знали. И она знала.

Она заняла место на диване – в самом углу, у подлокотника, где тень от торшера падала так, что её почти не было видно. Взяла со столика стакан с соком. Апельсиновый. Холодный. Она сжала его обеими руками и постаралась слиться с мебелью.

Рядом кто-то сел на диван. Парень. Кудрявый. С улыбкой, которая не обещала ничего хорошего.

– Лия, значит, да?

Она поёжилась и кивнула.

– Мм. Понятно. И как? Как с Билли живётся? Нормально?

Лия снова кивнула, не поднимая глаз.

Парень замолчал. Но не ушёл. Он сидел рядом, вальяжно откинувшись на спинку дивана, и молчал. И это молчание было хуже расспросов. В нём было что-то выжидающее. Оценивающее. Как будто он ждал, когда она ошибётся.

Лия взглядом выискивала в толпе Билли. Та стояла в другом конце комнаты, окружённая людьми, и что-то говорила, жестикулируя. Кто-то похлопал её по плечу. Кто-то сунул бокал. Она улыбалась, но Лия уже научилась различать её улыбки. Эта была натянутой.

– Лия!

Окрик ударил по ушам. Громкий. Резкий. Прямо над головой.

Она вздрогнула. Рука дёрнулась сама собой, и стакан накренился. Сок выплеснулся – на футболку, на джинсы, на обивку дивана. Холодная липкая лужица растеклась по ткани.

– Ой, – протянул парень. В его голосе не было ни капли сочувствия. Только довольная, ядовитая усмешка. – Какая же ты неловкая. Руки дрожат, да? Бывает.

Лия открыла рот, но не нашла слов. Щёки залила краска – та самая, горячая, предательская. Она сидела, прижимая к себе мокрый стакан, и чувствовала, как сок пропитывает джинсы. Холодный. Липкий. Как тот леденец в Гэри. Как всё, к чему она прикасалась.

И тут рядом с ними возникла Билли.

– Ли?.. Всё в порядке?

– Она запачкала весь диван, – подал голос парень. В его тоне было столько искреннего возмущения, будто Лия только что разбила музейный экспонат.

Билли посмотрела на него. Потом на Лию. Потом на лужицу сока на диване.

– Ли, сходи, пожалуйста, на кухню. Принеси соусницу, она там на столе. Хорошо? И переоденься.

Лия вскочила – слишком быстро, чуть не споткнувшись о край ковра, – и метнулась наверх. В спальне она стянула мокрую футболку, натянула первую попавшуюся сухую. Руки дрожали. Она постояла минуту, прижав ладони к лицу, и глубоко вздохнула. Потом спустилась на кухню.

Соусница стояла на столе. Белая, керамическая, полная какого-то красного соуса – не то сальса, не то кетчуп с приправами. Лия взяла её обеими руками. Осторожно. Очень осторожно. И развернулась к двери.

В дверном проёме стоял тот самый парень.

Она не услышала его шагов. Он появился внезапно и загородил собой выход. Лия отшатнулась. Руки дёрнулись. Соусница выскользнула из пальцев – она видела это как в замедленной съёмке: белый керамический бок, красное пятно, вращение в воздухе...

Звон.

Осколки разлетелись по всему полу. Соус – густой, тёмно-красный, похожий на кровь – растёкся у её ног и забрызгал белые носки. Лия стояла посреди кухни, прижав пустые руки к груди. Её колотило. Мелкой, противной дрожью.

– Она разбила! – Голос парня прозвучал торжествующе. – Представляешь, Билли? М-да уж.

Билли возникла в дверях через секунду. Окинула взглядом осколки. Соус на полу. Лию – бледную, с побелевшими костяшками. Парня – с довольной ухмылкой.

– Ли... – Она шагнула к ней, минуя осколки. – Сходи, пожалуйста, в магазин, а? У нас хлеб закончился. И себе что-нибудь купишь. Деньги на тумбочке в прихожей. Я всё уберу.

Лия не заставила просить дважды. Она юркнула в коридор, стараясь не встречаться взглядами с теми, кто выглянул из гостиной посмотреть, что случилось. Села на пол у двери. Надела кроссовки и замерла.

Шнурки.

Пальцы не слушались. Она пыталась сделать петлю – петля распадалась. Пыталась затянуть узел – узел скользил. Диспраксия всегда обострялась в моменты стресса, а сейчас стресса было столько, что она едва чувствовала собственные руки. Дрожь, которая началась ещё в гостиной, так и не прошла. Лия попробовала снова. И снова. Шнурки выскальзывали из пальцев, как живые.

– Билли?

– Позвала она тихо. – Ты... можешь подойти? Пожалуйста.

Билли вышла из кухни с тряпкой в руке и замерла. Посмотрела на Лию. На кроссовки. На беспомощно висящие шнурки. Она не сказала ни слова. Просто отложила тряпку, опустилась на колени прямо в коридоре, у ног Лии, и взялась за шнурки.

Петля. Узел. Её пальцы двигались уверенно, привычно. Она уже делала это. В торговом центре, сто лет назад. Но тогда вокруг не было никого.

– Она что... настолько беспомощная, что не умеет завязывать шнурки?

Голос. Тот самый. Гнусавый, ядовитый, невыносимый. Кудрявый парень стоял в дверях кухни. Смотрел на них, скрестив руки на груди. На Билли, стоящую на коленях. На Лию, застывшую с пылающими щеками. На её дрожащие пальцы. На шнурки, которые никак не поддавались.

– Билли, что за ребёнка ты себе взяла? Боже, сколько ей лет? И она до сих пор не научилась завязывать шнурки? Ты серьёзно? Ты, Билли Айлиш, на коленях перед какой-то... – Он осёкся. То ли понял, что перегнул. То ли просто не подобрал слова.

Билли закончила завязывать. Медленно. Аккуратно. Поднялась. Отряхнула колени. Протянула Лие деньги – несколько купюр с тумбочки.

– Иди. Хлеб. И себе что-нибудь сладкое. – Она выставила Лию за дверь и плотно притворила её.

И развернулась.

– Пошёл вон.

– Что?

– Парень даже отшатнулся.

– Я сказала: пошёл вон.

– Билли, мы с тобой столько знакомы. Я твой лучший друг. Одумайся. Из-за неё? Из-за какой-то...

– Вон из моего дома!

– Ну и пошла ты. Идиотка.

Он схватил куртку с вешалки и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Билли осталась стоять в коридоре. Кулаки были сжаты до побелевших костяшек. На виске пульсировала вена. Она закрыла глаза, досчитала до десяти. И зашла в гостиную.

Там всё ещё играла музыка, но тише – кто-то убавил громкость. Десяток лиц одновременно повернулись к ней.

– Ну?! – Голос Билли прозвучал резко, громко. Она почти кричала. – Кто-то ещё хочет что-нибудь сказать?! А?! Да как же вы меня все достали!

Она развернулась и быстро пошла наверх, не оборачиваясь.

В гостиной повисла тишина. Кто-то кашлянул. Кто-то потянулся за курткой. Через десять минут дом опустел.

Лия вернулась через полчаса.

Она открыла дверь – тихо, осторожно, – и прислушалась. В доме стояла тишина. Не просто отсутствие звуков, а та особенная, оглушительная тишина, которая бывает после того, как все ушли. В гостиной на столе – недопитые напитки и недоеденные снэки. На диване – чья-то забытая толстовка. На кухне – осколки соусницы, которые так никто и не убрал. Красный соус размазался по полу и уже начал подсыхать.

– Билли?

Никто не ответил. Лия обошла первый этаж. Пусто. Она поднялась по лестнице. И тут услышала звук.

Он доносился из спальни Билли. Не плач. Не стон. Что-то среднее – прерывистое, неровное, как будто кто-то пытался говорить, но слова застревали в горле и выходили наружу скомканными, рваными обрывками.

Лия приоткрыла дверь.

Билли сидела на полу, у кровати. Привалившись спиной к матрасу. Колени были подтянуты к груди, руки обхватывали плечи, голова вжата в них. Её трясло. Не просто дрожь. Крупные, рваные движения, как от ударов током. Плечо дёргалось – раз, другой, третий – с интервалом в несколько секунд. Между этими рывками она замирала, а потом снова вздрагивала.

– Б-б-б... – Голос сорвался на полуслове. – Ч-чёрт...

Губы дрожали, пытаясь вытолкнуть слово, но вместо него наружу вырывался только бессвязный звук – то ли всхлип, то ли слог, застрявший где-то в гортани.

– Билли? – Позвала Лия.

Билли дёрнулась всем телом и обернулась. Её лицо было мокрым. Глаза – красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами. Тушь размазалась, оставив тёмные полосы на щеках. Губы дрожали. Она выглядела так, будто провела в этой комнате не полчаса, а целую ночь.

– Лия, – выдохнула она. И тут же её голова дёрнулась в сторону – резко, неконтролируемо. Подбородком ударившись о плечо. – Выйди. Не смотри. Выйди сейчас же.

Лия не двинулась с места.

Билли отвернулась, уткнулась лицом в колени, но плечо снова дёрнулось. Потом ещё раз. И ещё. Она пыталась сдержаться – Лия видела, как напряглись мышцы на шее, как побелели пальцы, вцепившиеся в собственные плечи. Но тики не спрашивают разрешения. Они приходят, когда хотят.

– Я не хочу... – Голос Билли прервался. Губы снова задрожали. – ...чтобы ты видела меня... такой.

Лия опустилась на колени. Медленно. На четвереньках – потому что подходить в полный рост казалось неправильным, почти агрессивным, – она поползла к ней. Пол был жёстким. Холодным. Она не замечала. Она ползла, пока не оказалась рядом.

– Билли. Посмотри на меня.

– Нет... Лия, уходи... Я ужасно выгляжу... я не хочу...

– Посмотри на меня. – На этот раз голос Лии прозвучал твёрже.

Билли подняла голову. Их глаза встретились. Между ними было не больше полуметра. Лия видела каждую слезинку, каждую дрожащую ресницу, каждую неровную линию на мокрых щеках.

– Ты от меня не отвернулась, – сказала Лия. Голос был тихим, но твёрдым. – За все эти два месяца. Когда меня рвало от одного запаха куриного супа. Когда я порезала пальцы и испачкала твою футболку кровью. Когда я наглоталась таблеток в ванной. Когда я задыхалась и не могла вдохнуть. Когда у меня не получалось завязать шнурки – ты опускалась на колени и завязывала их. Ты ни разу не отвернулась. Ни разу. Так почему я должна отвернуться сейчас?

Билли смотрела на неё. Её бровь дёрнулась. Раз. Другой. Третий.

– Лия, – выдохнула она и больше ничего не сказала.

Лия придвинулась ближе. Осторожно, медленно – как к раненому зверю, который может убежать, если сделать резкое движение, – она обняла Билли за плечи. Билли снова дёрнулась. Всем телом. Сильно. Спазм прошёл сквозь Лию, как электрический разряд. Но она не разжала рук. Наоборот – обхватила крепче.

– Я здесь, – сказала она.

Билли уткнулась лицом в её плечо.

– Лия, – прошептала она. – Лия. Лия.

Она повторяла её имя снова и снова – как молитву, как единственное слово, которое она могла произнести без запинки. Плечи и голова неконтролируемо дёргались. Пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Но Лия держала её. Просто держала.

– Тебе нужны какие-то таблетки? – спросила она. – Давай я принесу...

– Нет. – Пальцы Билли вцепились в её футболку. – Посиди. Со мной. Пожалуйста.

– Я здесь. Я никуда не уйду.

Они сидели на полу, привалившись спинами к кровати. Билли дышала часто и рвано, но тики постепенно становились реже. Её голова лежала на плече Лии – тяжёлая, горячая. Лия не шевелилась. Она смотрела на стену напротив, на тени от голых ноябрьских веток за окном, на смятое одеяло на кровати. И чувствовала странное, почти невозможное: она нужна. Не как обуза. Не как проблема. Как тот, кто может держать. Тот, кто может остаться.

Прошло много времени. Может, полчаса. Может, час. Тики стали совсем редкими – только бровь иногда вздрагивала, и пальцы время от времени выбивали дробь по её ладони.

– Когда мне было одиннадцать, – сказала вдруг Билли, – Финнеас впервые увидел меня в приступе. Он заплакал. Ему было пятнадцать. И я подумала: если даже брат плачет, то остальные просто сбегут.

– Я не сбежала, – тихо сказала Лия.

Билли подняла голову и посмотрела на Лию. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но лицо было спокойным – уставшим, но спокойным.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За то, что осталась.

Лия ничего не ответила. Она просто взяла руку Билли – ту самую, что дёргалась и не слушалась, – и крепко сжала в своей. Пальцы дрожали. Но она держала. И постепенно дрожь становилась меньше. Медленно. Почти незаметно. Но становилась.

В доме было тихо. Где-то внизу Шарк цокал когтями по полу. За окном шелестели голые ноябрьские ветки. Ноябрь. Месяц, когда всё затихает. Месяц, когда темнеет рано. Месяц, когда особенно важно знать, что ты не один.

Лия закрыла глаза и прижалась щекой к макушке Билли. Та не пошевелилась. Только вздохнула – глубоко, с облегчением, как будто сбрасывая с плеч невидимый груз.

– Знаешь, – сказала Билли тихо, – я думала, что должна всегда быть сильной. Для тебя. Для всех.

– Ты не должна.

– Теперь знаю.

Они ещё долго сидели на полу, привалившись друг к другу, и молчали. Слова были не нужны. Всё уже было сказано – раньше, в другие дни, в другие ночи. А то, что не было сказано, просто висело в воздухе, тёплое и невесомое, как дыхание.