ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Гайс, перед началом главы хочу поделиться с вами своим маленьким наблюдением... Меня для выпускного попросили написать стихотворения, которые будут прочитаны перед всей школой, всё такое... И, присутствуя на генеральной репетиции, когда другие ребята из моей параллели читали их... Знаете, внутри что-то ёкает, переворачивается от осознания, что твоё творчество, пусть даже в качестве обычных стихотворений, будет услышано таким количеством людей... И что написал его именно ты... Что хотела то сказать: если вы занимаетесь каким-либо творчеством/спортом, неважно, никогда не бросайте, потому что однажды обязательно добьётесь успехов и будете услышаны. Всех люблю.

Лия открыла глаза.

Первое, что она почувствовала, – тишина. Не та давящая тишина, от которой звенит в ушах в ожидании удара, а спокойная, ватная, осенняя. За окном моросил дождь, капли лениво стучали по стеклу. Она потянулась, чувствуя, как приятно ноет заживающее бедро, как хрустят позвонки после долгого, глубокого сна. Настоящего сна – без кошмаров, без криков, без пробуждений в холодном поту.

А потом она подняла взгляд к потолку. И перестала дышать.

На люстре, свисая грязными нитями, тянулась паутина. Густая, серая, с вплетёнными в неё чёрными волокнами, которые покачивались от сквозняка. По стене, прямо над столом, расползалось что-то тёмно-красное. Похожее на кровь. Слишком натуральное, слишком густое – не краска, не декорация, а самая настоящая, запёкшаяся...

Сердце забилось в горле. Жёстко и глухо, перекрывая дыхание. Руки стали ледяными. Лия вжалась спиной в изголовье кровати, не в силах отвести глаз от красных разводов. Это сон. Это очередной кошмар. Сейчас откроется дверь, и войдёт отец. Или монстр с жёлтыми глазами. Или что-то ещё хуже. То, что всегда приходит после тишины.

В тишине дома раздался вой.

Протяжный, низкий, гортанный. Он шёл снизу, с первого этажа, волнами накатывая и затихая, как ветер в водосточной трубе. Вой прерывался, срывался на шипение и снова набирал силу – будто кто-то звал кого-то по имени на разные лады. Или пел песню без слов. Или...

Лия зажала рот ладонью. Её колотило – крупной, противной дрожью. Она хотела остаться в кровати, накрыться одеялом с головой, зажмуриться и дождаться, пока кошмар кончится. Но ноги сами спустились на пол. Тело, наученное годами выживать, двигалось тихо, бесшумно. Она не наступала на скрипучие половицы – выучила их все ещё в первую неделю проживания здесь, сама не заметив как.

В коридоре было темно. Сумрак сгущался по углам, и что-то чернело на перилах лестницы – какая-то фигура, застывшая в неестественной позе. Вой усилился. Теперь он звучал ближе, отчётливее, и в нём слышалось что-то нечеловеческое.

На верхней ступеньке Лия остановилась. Её взгляд упал на узкую напольную вазу в углу коридора – высокую, белую с золотистыми прожилками. Она стояла там всегда, сколько Лия себя помнила в этом доме, но никогда не обращала на неё внимания. А теперь её пальцы сами сомкнулись на прохладном горлышке. Оружие. Пусть хрупкое, пусть стеклянное – но хоть что-то.

Она спускалась. Ступенька. Ещё одна. Пальцы на вазе побелели от напряжения. Вой доносился из кухни, и в дверном проёме маячило что-то белое, колышущееся, бесформенное. Высокое. С неестественно длинными руками. Привидение.

Лия сделала шаг назад. Босой ногой она наступила на что-то круглое, твёрдое. Игрушка. Резиновый мячик Шарка с пищалкой внутри. Он предательски взвизгнул под её весом – тонко, пронзительно, оглушительно в тишине дома. Лия вздрогнула, потеряла равновесие, взмахнула руками...

Ваза выскользнула из пальцев.

Звук бьющегося стекла разрезал вой пополам. Осколки разлетелись, застучали по деревянному полу, зазвенели, ударяясь о плинтусы. Привидение оборвало вой на середине ноты, резко развернулось и уставилось на неё из-под простыни.

– Господи, Лия!

Простыня слетела. Под ней стояла Билли. В спортивных штанах, мятой футболке, растрёпанная. В одном наушнике, второй болтался на шее. В руке телефон, на экране – включённый диктофон.

– Это просто я, – быстро сказала она, шагнув вперёд и поднимая ладони. – Это я. Всё нормально. Смотри, это простыня. Просто простыня. – Она потрясла тканью для убедительности.

Лия не двигалась. Рука всё ещё сжимала воздух на месте, где только что была ваза. Грудь ходила ходуном.

Билли подошла ближе – медленно, осторожно, как к испуганному зверю, – и положила ладонь ей на плечо. Тёплую. Живую.

– Я репетировала, – пояснила Билли, виновато улыбаясь. – Новый трек. Там нужен был вой, и я подумала, что под простынёй акустика лучше. Глупая идея.

Лия стояла, вжавшись спиной в стену. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но страх уже отступал, оставляя после себя горячую волну стыда и облегчения. Она смотрела на осколки под ногами, на тёмное стекло, разлетевшееся по всему коридору, на золотистые прожилки, которые теперь бессмысленно блестели в утреннем полумраке.

– Я... я разбила... – прошептала она.

Билли проследила взглядом за Лией, посмотрела на останки вазы и присвистнула.

– Ох... Это была керамика. Италия. Семнадцатый век, кажется, – произнесла она с серьёзным лицом. – Ручная работа, золотое напыление...

Лия побелела так, что Билли тут же расхохоталась, шагнула к ней через осколки и притянула к себе, зарываясь носом в спутанные со сна волосы.

– Да шучу я, шучу! – сквозь смех выдохнула она. – Это барахло из IKEA. Мне его подарила какая-то радиостанция на гастролях в Европе, она мне никогда не нравилась. Так что ты мне помогла, спасибо.

Молчание длилось секунд пять. Лия выдохнула. А потом, впервые за это утро, уголок её губ дрогнул.

– Ты ужасно поёшь, – сказала она хрипло.

Билли удивлённо моргнула. А потом расхохоталась – звонко, с облегчением.

– Конечно, ужасно, – ответила она, вытирая выступившую слезу. – Ты что, думала, я правда петь умею? Это всё автотюн. Я вообще не певица. Всю жизнь под фанеру выступаю.

Она отстранилась, заглянула во всё ещё перепуганное лицо Лии, и её улыбка стала мягче:

– Хэй... Сегодня тридцать первое октября, – сказала она тихо. – Забыла? Хэллоуин. Праздник такой. Все притворяются, что страшно. Понимаешь? Всё понарошку.

Лия моргнула. Хэллоуин.

Она знала это слово. Знала, что где-то в мире дети наряжаются в костюмы и ходят по домам, собирая конфеты. Знала, что люди украшают дворы тыквами и скелетами. Но это всегда было где-то там – в телевизоре, в фильмах, в чужой, не её жизни. В Гэри, в их доме, тридцать первое октября было обычным днём. Иногда – хуже, чем обычным, потому что отец в праздники пил особенно много.

Билли, кажется, поняла это без слов. Она открыла рот, будто хотела что-то спросить, и тут же закрыла. Отвела взгляд. А потом всё-таки спросила, тихо и осторожно:

– Вы... никогда не отмечали, да?..

Лия покачала головой.

– Никогда.

Повисла пауза. Короткая, но достаточная, чтобы воздух в коридоре стал чуть плотнее. А потом Билли тряхнула головой – и улыбнулась. Не жалостливо, не с сочувствием, а широко, по-детски, почти восторженно.

– Тогда у тебя сегодня первый раз. Идём. Я тебе всё покажу.

Она взяла Лию за руку и потянула за собой – не дожидаясь ответа, не оставляя времени на неловкость.
Её ладонь была тёплой и крепкой, а шаг – быстрым, пружинистым, как у человека, который сам едва сдерживает нетерпение.

– Смотри.

Она остановилась у перил лестницы, где белела та самая фигура, которую Лия заметила в темноте. Теперь, вблизи, это оказалось чучело ворона. Огромного, с неестественно блестящими глазами и растопыренными крыльями. Он сидел на перилах, будто живой, и его клюв был приоткрыт.

– Его зовут Эдгар. Эдгар Аллан Ворон. Потому что я ужасно остроумная, – Билли почесала чучело под клювом, и Лия невольно фыркнула.

В гостиной, в углу комнаты, сидел скелет. Пластиковый, с глупой ухмылкой на черепе и сдвинутой набок ковбойской шляпой. Просто Билли другой не нашла. Шарк уже проснулся и теперь с подозрением обнюхивал скелета, тычась носом в берцовую кость и недоумённо поскуливая.

– Шарк, фу! Он не настоящий! – Билли всплеснула руками. – Третий год уже на этого скелета лает. Никак не привыкнет.

Под потолком парили привидения – три белых фигуры из ткани, подвешенные на невидимых лесках. От сквозняка они покачивались, создавая жутковатое, но какое-то уютное впечатление. А в углу, над дверным проёмом, притаился паук. Огромный, мохнатый, с шевелящимися лапами. Когда Лия подошла ближе, он вдруг дёрнулся и прыгнул прямо на неё – и она бы закричала, если бы не заметила в последний момент тонкую ниточку, на которой он был подвешен.

– Реагирует на движение, – с гордостью объяснила Билли. – Датчик в брюхе. Я его в прошлом году заказала, но он пришёл только в декабре. Пришлось ждать целый год. Но оно того стоило – видела бы ты лицо Финнеаса, когда он сюда зашёл!

Она вела Лию по дому, и с каждым шагом её голос становился всё более оживлённым, глаза горели, а жесты – размашистыми и немного нелепыми. Она напоминала ребёнка, который показывает свою коллекцию мягких игрушек. Взрослая женщина, которая потратила три часа с утра на то, чтобы превратить свой дом в съёмочную площадку фильма ужасов, теперь сияла от гордости, как пятилетка.

Лия смотрела на неё и чувствовала, как остатки страха растворяются, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому. Та самая Билли Айлиш, которую она видела на сцене – огромной, недосягаемой – сейчас стояла перед ней и с восторгом показывала резинового паука на ниточке.

– А вот это – моя гордость, – Билли указала на стену в коридоре, где тянулась та самая паутина, которую Лия видела утром. – Искусственная, но я её сама плела. Три часа. У меня теперь пальцы болят.

Она подвела Лию ближе и ткнула пальцем в красные разводы на стене:

– А это – кукурузный сироп с пищевым красителем. Выглядит как настоящая, да? Я в интернете рецепт нашла. Там ещё был вариант со свекольным соком, но он пахнет. А этот – без запаха и липнет приятно. Правда... я пока не придумала, как я буду это оттирать с обоев, но... какая разница?

– Ты сумасшедшая, – тихо сказала Лия.

– Знаю, – с гордостью ответила Билли. – Идём. Я покажу тебе кухню. Вернее – лабораторию безумного учёного. Мою лабораторию.

В кухне на столешнице выстроились баночки с красителями, миски с чем-то разноцветным и липким, и пучки сушёных трав, подвешенные к потолку. Билли подвела Лию к плите и театральным жестом указала на миску с зеленоватой жижей:

– Зелёный омлет. Со шпинатом. Будет как болото. А ты пока режь маслины – это будут глаза. Кривые, косые, страшные.

Лия взяла нож. Пальцы слушались плохо – диспраксия всегда давала о себе знать в самые неподходящие моменты, – но сегодня это почему-то не злило. Маслины разъезжались под лезвием, половинки получались рваными и неровными, и Лия тихо выругалась себе под нос.

– Отлично, – бросила Билли через плечо, взбивая яйца. – Кривые глаза – ещё страшнее. У настоящих монстров не бывает симметрии.

Готовый омлет они выложили на огромную тарелку. Билли выдавила из тюбика кетчуп и старательно, высунув кончик языка, нарисовала на зелёной поверхности жуткую оскаленную ухмылку.

– Пожалуйста, – объявила она. – Завтрак Франкенштейна.

Они сели за стол. Билли налила в два высоких бокала томатный сок и театральным шёпотом произнесла:

– Кровь.

Лия закатила глаза, но улыбку скрыть не смогла. Она взяла бокал и сделала глоток. Сок был холодный, немного солёный, с кислинкой. Самый обычный томатный сок. Но почему-то он казался вкуснее всего, что она пила за последние годы.

Завтракали молча. Слова были не нужны. Шарк, получив свою порцию корма, улёгся под столом, положив тяжёлую голову на ступню Лии. Дождь за окном стих. И впервые за долгое время в этом доме было просто тихо и просто хорошо.

После завтрака Билли позвала Лию в гостиную, сама куда-то исчезла на несколько минут, а потом вернулась с огромной коробкой. Поставила её на стол и откинула крышку – внутри рядами лежали баночки с аквагримом, кисточки всех размеров, спонжи, карандаши, тюбики с блёстками и какие-то загадочные флакончики, от которых пахло ванилью и спиртом.

– Такой праздник, – сказала Билли, – не обходится без ужасающего грима. Садись. – Она указала на стул посреди гостиной. Лия послушно села, чувствуя себя подопытным кроликом.

– Что хочешь? – спросила Билли, перебирая кисточки. – Зомби? Вампира? Оборотня? Инопланетянина? Я могу всё. Кроме, пожалуй, нормального макияжа. Нормальный я не умею.

Лия замялась. Она не привыкла, чтобы её спрашивали, чего она хочет. Это был слишком сложный вопрос. Она хотела всего и ничего. Хотела быть красивой. Хотела быть неузнаваемой. Хотела, чтобы Билли продолжала на неё так смотреть – с этим странным, тёплым интересом.

– Я не знаю, – пробормотала она, опуская глаза.

Билли заметила её замешательство. Уголок её губ дрогнул, но она не стала допрашивать.

– Тогда я решу сама, – сказала она мягко, но с той уверенностью, которая не оставляла пространства для возражений. – Закрывай глаза.

Лия закрыла.

Билли работала молча. Её пальцы двигались по лицу Лии легко, почти невесомо. Сначала – холодная основа, нанесённая спонжем. Потом – кисточка, тонкая и мягкая, как пёрышко. Она вела линии по вискам, по скулам, по подбородку. Что-то серебряное ложилось на веки, что-то тёмное – под глаза. Лия чувствовала прикосновения – нежные, осторожные, ничуть не похожие на грубые руки медсестёр в клинике или на хватку отца. Это было похоже на заботу? На... ласку?

Прошло минут пятнадцать. Билли тихо напевала себе под нос – на этот раз не вой, а какую-то расслабленную мелодию, смутно знакомую, из тех, что крутят по радио поздним вечером.

– Готово, – сказала она наконец. – Можешь открывать.

Она протянула Лие зеркало – большое, круглое, в тяжёлой раме. Лия взяла его обеими руками, поднесла к лицу и замерла.

На неё смотрела незнакомка. Нет – это была она, но какая-то другая, преображённая. Тёмная фея из старинной сказки. Серебряные линии расходились от висков, словно паутина или морозные узоры на стекле. На скулах переливались мельчайшие блёстки – серые и голубые, как лунный свет на снегу. Тени делали глаза огромными, бездонными, загадочными. А через левую бровь, наискосок, тянулся шрам – нарисованный, ненастоящий, но выглядевший до жути правдоподобно. Только этот шрам не уродовал. Он добавлял лицу что-то опасное, воинственное, почти королевское.

Это было красиво-страшно. Именно то, что она хотела. И даже больше.

– Ну? – спросила Билли. – Как тебе?

Лия открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Это... это я? – прошептала она.

– Ты. Только версия 2.0. Специальное хэллоуинское издание.

– Мне... – Лия не могла оторвать глаз от своего отражения. – Мне нравится. Очень.

Билли улыбнулась. Не той сценической улыбкой, которую она дарила толпе. Тихой, домашней, чуть-чуть гордой.

Лия вдруг встрепенулась. Отвела взгляд от зеркала и посмотрела на Билли – с вызовом, с каким-то новым, неожиданным азартом.

– Теперь я тебе.

– Мне? – Билли театрально прижала руку к груди. – Ты уверена? У меня очень чувствительная кожа. И очень дорогое лицо. Оно застраховано на много миллионов долларов.

– Я думала, ты не боишься, – сказала Лия тихо, демонстративно делая вид, что обиделась.

Билли усмехнулась – широко, открыто, с вызовом.

– Ладно. Давай.

Она села на стул, который только что освободила Лия, и откинулась на спинку с видом человека, готового к любым пыткам. Лия встала перед ней, взяла кисточку. Замерла. В её пальцах кисточка казалась чужеродным предметом – слишком тонкая, слишком лёгкая, слишком непохожая на всё, что она держала в руках раньше.

– А... что рисовать? – спросила она растерянно.

– Что угодно. Только что-то очень страшное. Я хочу, чтобы соседи шарахались. Чтобы дети плакали. Чтобы Шарк завыл и спрятался под диван.

– Страшное, – повторила Лия. – Хорошо.

Билли закрыла глаза, всё ещё улыбаясь. Лия набрала на кисточку чёрную краску – и начала.

Она старалась. Правда, старалась. Вела линии, которые должны были стать шрамами. Добавляла красного – кровавые подтёки. Пыталась изобразить что-то жуткое, что-то, от чего кровь стынет в жилах. Но что-то шло не так. Её пальцы, всегда такие непослушные, сегодня гнулись как-то иначе. Вместо рваных ран получались круглые формы. Вместо оскала – что-то мягкое, пушистое. Она хмурилась, высовывала кончик языка, пыхтела – и продолжала рисовать.

Билли, сидевшая с закрытыми глазами, вдруг что-то почувствовала. Какое-то движение воздуха. Какое-то слишком близкое присутствие. Она приоткрыла один глаз и увидела Лию – та стояла вплотную, склонившись над её лицом, с кисточкой в одной руке, с баночкой краски в другой, с кончиком языка, предательски высунутым наружу. Сосредоточенная до жути. Настоящий маленький маньяк с кисточкой вместо скальпеля.

Билли прыснула.

– Что?! – Лия отпрянула, чуть не выронив кисточку.

– Ничего-ничего, – Билли зажмурилась обратно, но плечи её тряслись от смеха. – Просто ты так сопишь... И у тебя язык высунут. Это очень мило.

– Не мешай! – голос Лии прозвучал строже, чем она сама ожидала. – Я сейчас всё испорчу. Сиди смирно.

– Сижу-сижу. Молчу. Рисуй свои шрамы.

Лия, пыхтя от возмущения, вернулась к работе. Прошло ещё несколько минут. Она добавила последний штрих – чёрную точку на носу (когда-то давно она видела в книжке картинку с кошачьей мордой и запомнила, что там должна быть точка) – и выдохнула:

– Всё. Готово.

Билли открыла глаза. Встала и, не говоря ни слова, вышла в коридор – туда, где на стене висело большое, в полный рост, зеркало в резной раме. Лия пошла за ней, затаив дыхание.

Билли подошла к зеркалу. Подняла глаза на своё отражение. И замерла.

Секунду она просто смотрела. На кривоватые усы. На глаза разного размера. На круглые, неровные уши. На чёрную точку на носу. На полоски, которые должны были быть шрамами, но стали тигриными полосами. И на выражение этой морды – наглое, удивлённое, совершенно нелепое.

Кот. Самый настоящий кот. Точнее – кошка-зомби. Та, что упала лицом на асфальт, но не расстроилась, а поднялась, отряхнулась и пошла мстить человечеству за свою испорченную шкурку.

Билли расхохоталась. В голос. До слёз. Она согнулась пополам, держась за живот, и смеялась так, что где-то в гостиной Шарк поднял голову и насторожённо заскулил, не понимая, что происходит.

– Это... это... – она не могла говорить, захлёбываясь смехом. – Ты!.. мне... кота!

– Ты просила страшное, – сказала Лия, но уже улыбалась, не в силах сдерживаться.

– Вот именно! Я просила страшное! – Билли вытерла слезу под глазом, стараясь не размазать грим. – А ты мне нарисовала кота! Кота, которого переехал грузовик! Это в сто раз лучше!

– Я не умею рисовать шрамы...

– Да и не надо! – Билли повернулась к ней, всё ещё задыхаясь от смеха. Её глаза сияли. – Это лучший мейкап в моей жизни. Серьёзно. У меня теперь персональный гримёр. По котам-зомби. Я буду тебя всем рекомендовать.

– Ты опять смеёшься надо мной.

– Ни капли. – Билли подошла ближе и легонько щёлкнула Лию по носу. – Ты нарисовала мне кота. Я хотела быть страшной, а стала кошкой. Это лучший хэллоуинский подарок. Честно.

Она бросила последний взгляд в зеркало, ухмыльнулась своему отражению и развернулась к Лии.

– Ладно, Кошка-Зомби и Тёмная Фея. Конфеты сами себя не соберут. Пора идти.

На улице распогодилось. Дождь ушёл, оставив после себя мокрый асфальт, блестящие листья на газонах и тот особенный, чуть горьковатый запах осени, который бывает только в конце октября. Лия шагала рядом с Билли, прижимая к груди пустой мешок для конфет – оранжевый, с нарисованными летучими мышами, который Билли торжественно вручила ей перед выходом со словами: «Держи. Это твой первый улов. Отнесись серьёзно».

Район был украшен. На каждом втором крыльце горели тыквы – кривозубые и ровные, злые и смешные, с настоящими свечами внутри и с электрическими гирляндами. С деревьев свисали привидения. На одной лужайке торчали пластиковые надгробия с дурацкими эпитафиями. Где-то лаяла собака, где-то играла зловещая музыка из колонок, спрятанных в кустах.

Лия вертела головой по сторонам, стараясь запомнить всё и сразу. Это было странно: всю жизнь она жила в часе езды от Чикаго, но никогда не видела ничего подобного. Вернее – видела, но в фильмах. А теперь это происходило с ней. Настоящее. Живое.

– Trick or treat, – прошептала она, пробуя слова на вкус.

– Сладость или гадость, – кивнула Билли. – Мы выбираем сладость. Всегда.

Первый дом. Крыльцо, увитое оранжевыми гирляндами. На двери – венок из чёрных веток с пластиковыми пауками. Билли легонько подтолкнула Лию локтем:

– Давай. Ты.

– Я?!

– Ты. Это твой первый раз. Я здесь, рядом.

Лия глубоко вздохнула, поднялась на крыльцо и нажала кнопку звонка. Изнутри донеслась мелодия – не обычное «дзынь», а замогильный вой. Дверь открылась, и на пороге возник мужчина в костюме вампира: чёрный плащ, белое лицо, капелька искусственной крови в уголке рта. Он глянул на Лию, на её серебряные узоры, и одобрительно кивнул.

– Ого. Тёмная фея. Редкий вид. Держи.

В мешок упали две шоколадки и один леденец в форме черепа. Лия просияла.

– Спасибо! – выпалила она и, не удержавшись, добавила: – С праздником!

– И тебя, – вампир улыбнулся, сверкнув пластиковыми клыками, и закрыл дверь.

Лия сбежала с крыльца, едва не споткнувшись, и подлетела к Билли, демонстрируя добычу:

– Он дал мне шоколадку! И череп!

– Я видела, – Билли улыбнулась. – Ты молодец. Пошли дальше. У нас ещё много дверей.

Ко второму дому Лия шла уже увереннее. К третьему – почти бежала. Она звонила в двери, улыбалась незнакомым людям в костюмах ведьм, скелетов и зомби, получала конфеты – горсть за горстью, – и с каждым разом её голос звучал всё твёрже:

– Trick or treat!

Дети на улице тоже были в костюмах. Крошечный динозавр протопал мимо, держась за мамину руку. Компания подростков в масках призраков со смехом пронеслась к соседнему дому. Две девочки-близняшки в платьях вампирш остановились поглазеть на Шарка, который гордо вышагивал рядом с Билли в своём костюме скелета.

А потом одна из девочек подняла взгляд на Билли. На её кошку-зомби с кривыми усами и разными глазами. И захихикала. Вторая подхватила. Через секунду они уже смеялись в голос, тыча пальцами в Билли, и их смех – звонкий, заливистый, совершенно не обидный – разнёсся по всей улице.

Билли замерла. Медленно повернулась к девочкам. Театрально упёрла руки в бока.

– Что?! – с искренним возмущением воскликнула она. – Почему все ржут?! Это вообще-то страшная кошка-зомби! Она выжила после встречи с грузовиком и теперь хочет отомстить человечеству! Её должны бояться!

Девочки засмеялись ещё громче. Одна из них – та, что посмелее, – выдавила сквозь хохот:

– Она... она с усами! Кривыми!

– Усы – это страшно! – Билли всплеснула руками. – Усы – это очень, очень жутко! Вот у тебя есть усы? Нет. А у меня есть. Значит, я страшнее.

Девочки уже не могли стоять – они сползли по забору, держась друг за друга. Лия смотрела на эту сцену и чувствовала, как уголки её губ ползут вверх. Билли – та самая Билли Айлиш, которую она видела на сцене, – стояла посреди улицы в костюме зомби-кошки и спорила с детьми о том, страшные ли у неё усы. И проигрывала. С треском.

– Ладно, – сдалась Билли, поднимая руки. – Смейтесь. Но когда кошки-зомби захватят мир, вы вспомните этот день. И пожалеете.

Она развернулась и зашагала дальше, а девочки ещё долго махали ей вслед.

– Они правда смеялись, – заметила Лия, догоняя её.

– Я знаю, – вздохнула Билли. – Это потому что у меня доброе лицо. Даже с кошкой-зомби на нём. Никакого страха. Одно умиление.

– Это не так уж плохо. Для разнообразия.

Билли покосилась на неё и ничего не ответила. Но улыбнулась.

Они дошли до перекрёстка, где стоял дом с самым богатым убранством на всей улице: целое кладбище на лужайке, дым-машина на крыльце и огромный надувной дракон, который качал головой из стороны в сторону. Здесь было многолюдно – сразу несколько семей с детьми толпились у дверей, ожидая своей очереди за конфетами.

И среди них была она.

Маленькая девочка лет пяти в пушистом костюме единорога. Белая юбочка, блестящий рог на капюшоне, серебряные искры на щеках. Русые волосы выбивались из-под капюшона мягкими прядями. А глаза – огромные, голубые, с длинными ресницами – смотрели на мир с тем доверчивым любопытством, которое бывает только у детей, ещё не знавших боли.

Она испуганно застыла перед высокой фигурой в костюме смерти с косой – хозяином дома, который слишком увлёкся своей ролью. Девочка попятилась, вцепилась в руку матери, и её нижняя губа задрожала.

Билли среагировала мгновенно. Она присела перед девочкой на корточки – легко, привычно, будто делала это каждый день – и заговорила. Её голос стал мягким, почти детским:

– Эй, солнышко? Не бойся. Это всё ненастоящее. Смотри.

Она дотронулась пальцем до нарисованной точки на своём носу, стирая краску.

– Я не настоящий зомби. Ну, кошка-зомби. Я просто певица, которая очень плохо выспалась. А этот страшный дядя – он на самом деле добрый. У него, наверное, самые вкусные конфеты на всей улице.

Девочка недоверчиво посмотрела на неё. Хозяин в костюме смерти, услышав слова Билли, тут же стянул капюшон и оказался улыбчивым мужчиной с седой бородой.

– У меня есть мармеладные червяки, – сказал он таинственным шёпотом.

Девочка перевела взгляд с него на Билли. Потом – на Лию. Их глаза встретились. Голубые в голубые. И что-то дрогнуло в груди Лии – странное, незнакомое, тёплое. Словно она смотрела на себя саму. Маленькую, ещё не сломленную, ещё верящую в единорогов и добрых незнакомцев. На ту девочку из Гэри, которая когда-то тоже хотела костюм, и конфеты, и праздник.

– Хочешь? – Лия протянула девочке шоколадку из своего мешка. – Она с карамелью внутри.

Девочка секунду поколебалась, потом улыбнулась. Конфета исчезла в её маленьком кулачке.

– Спасибо, – пропищала она и убежала догонять маму, которая уже направилась к следующему дому.

Билли выпрямилась. Посмотрела на Лию долгим взглядом – тем самым, который ничего не объяснял, но говорил всё.

Они пошли дальше.

Парк встретил их тишиной. Здесь было меньше людей – только пара таких же сборщиков конфет на другом конце аллеи, и ворона, деловито копавшаяся в мусорной урне. Лия и Билли устроились на скамейке под старым клёном и высыпали добычу между собой. Получилась целая гора шоколадок, леденцов, жевательных мишек и карамелек в разноцветных фантиках. Шарк улёгся у их ног и делал вид, что ему совершенно не интересны сладости. Врал, конечно.

– Так, – деловито сказала Билли. – Шоколадные к шоколадным. Леденцы к леденцам. Мармеладки отдельно.

– Почему мармеладки отдельно?

– Потому что я их не люблю. Они все твои.

Лия принялась сортировать. Шоколадки – аккуратной горкой слева. Леденцы – справа. Мармеладных червяков, пауков и черепов – целую кучу – себе в мешок. Пальцы слушались плохо, и несколько конфет упало на землю, но она не злилась. Просто поднимала и продолжала.

– У тебя неплохой улов для новичка, – заметила Билли, разглядывая шоколадку с орехами. – В мой первый раз я собрала всего шесть конфет. И одну из них мне дала мама.

– Правда?

– Правда. Я стеснялась говорить «trick or treat». Мне казалось, что это какое-то попрошайничество. А потом Финн сказал, что это не попрошайничество, а традиция. И что соседи обидятся, если к ним никто не придёт. И я поверила.

– И что? Помогло?

– Нет. Я всё равно стеснялась. Зато Финн собрал два мешка и половину съел втихаря до того, как мы вернулись домой. У него потом живот болел.

Лия усмехнулась, представляя маленького Финнеаса с двумя мешками конфет. Картинка получалась забавная, но тёплая. Брат, который заботится о сестре. Брат, который...

– Подожди, – вдруг сказала Билли. Лия вздрогнула от неожиданности и подняла на неё взгляд. – Карамель – в отдельную кучку, это стратегический запас. Не перепутай.

– Почему стратегический? – спросила Лия, перебирая конфеты.

– Потому что карамель – это валюта. На неё можно выменять всё что угодно. Хочешь шоколадку – даёшь карамельку. Хочешь леденец – две карамельки. За три можно попросить Финнеаса помолчать. Правда, он всё равно всё разболтает, но попробовать стоит.

Лия фыркнула. Они сидели в тишине, нарушаемой только шуршанием фантиков и далёкими криками детей с соседней улицы. Фонарь горел жёлтым, и в его свете серебряные узоры на лице Лии переливались, как настоящие.

И тут у Билли зазвонил телефон.

Билли глянула на экран, и её лицо на мгновение окаменело. Она поднялась со скамейки, отошла на несколько шагов. Лия видела, как она прижала трубку к уху и отвернулась.

– Да, Финн. Да, я тебя слушаю.

Голос Билли был ровным, но в нём появилась та особенная стальная нотка, которую Лия уже научилась распознавать. Так Билли разговаривала только с братом.

Лия не хотела подслушивать. Она честно пыталась сосредоточиться на конфетах, но голос Билли долетал до неё, и она не могла заставить себя не слышать.

– Нет. Нет, я не приеду. Потому что сегодня Хэллоуин.

Пауза. Билли слушала, и её плечи напрягались.

– Что?.. Нет, послушай меня. Ты ведёшь себя как... Финн, я тебя люблю, но прекрати.

Снова пауза. Долгая. Голос Билли стал жёстче:

– Ты уже говорил это. Да. Да, я слышала. Студия, записи, концерты, интервью. Я всё помню. Но я не приеду. Потому что у меня есть планы. Потому что я хочу провести этот день так, как я хочу. И потому что ты не можешь мне приказывать.

Пауза. Тишина была густой. Осязаемой.

– Нет, это ты ведёшь себя как идиот, Финн, – беззлобно, почти устало сказала Билли. – Всё, пока.

Она сбросила звонок. Постояла секунду, глядя в темнеющее небо. Потом повернулась к Лии.

Лия сидела, сжимая в руке нераспечатанную шоколадку. Её лицо погасло. Та самая тень, которую Билли так хорошо знала, вернулась – затопила серебряные узоры, погасила блеск в глазах.

– Это всё из-за меня, – тихо сказала Лия. – Он прав. Ты тратишь на меня время. А у тебя студия. Записи. Ты...

– Стой.

Билли вернулась на скамейку. Села рядом, взяла Лию за руку – крепко, тепло.

– Посмотри на меня. Ты ничего не портишь. Ты никому не мешаешь. Я здесь, с тобой, потому что я так хочу. Не потому что должна. Не потому что обязана. А потому что это мой выбор. Поняла?

Лия молчала, глядя в землю.

– Не смей вешать нос, – добавила Билли. – У нас ещё куча конфет. И вообще – я хочу яблоко в карамели.

Она поднялась и потянула Лию за собой. На другом конце парка горели огоньки миниатюрного киоска – того самого, о котором Лия читала только в книгах и видела в фильмах. Попкорн, сладкая вата, яблоки в карамели на палочках. Уютный, тёплый, пахнущий сахаром и осенью.

Билли купила два яблока и одно протянула Лие. Они отошли в сторону, глядя на огни района вдалеке.

Лия откусила кусочек. Вся карамель осталась на зубах, а рот наполнился сладостью – густой, тёплой, тягучей. Она зажмурилась от удовольствия.

– Ну как? – спросила Билли. Её голос звучал легко, невинно, но в глазах плясали чёртики. – Тебе какая карамель больше нравится? Сладкая или солёная?

Лия, всё ещё погружённая в свои мысли, кивнула:

– Да, сладкая.

И тут же замерла. Потому что Билли смотрела на неё как-то странно. Слишком довольно. Слишком... Уголок её губ пополз вверх.

– Так... – медленно, со вкусом произнесла Билли, выдерживая паузу. – А карамель-то какая нравится?

Лия моргнула.

Дошло.

Краска прилила к лицу мгновенно – горячей волной, от шеи до корней волос. Она открыла рот, закрыла, снова открыла:

– Я... я про карамель!

– Ну да, ну да, – Билли откусила от своего яблока с самым невинным видом, но глаза её смеялись. – Конечно, про карамель. А я про что?

Лия уткнулась в своё яблоко, чувствуя, как горят уши. Она готова была провалиться сквозь землю. Или зарыться целиком в конфеты. Или убежать обратно в глубь парка и никогда больше не возвращаться.

А Билли хохотала. Негромко, но искренне. Не над Лией – над ситуацией. Над неловкостью, которая была такой тёплой и живой, что хотелось смеяться вместе с ней.

– Ты сейчас покраснела так, что даже серебряный грим не спасает, – заметила она.

– Замолчи.

– Ладно-ладно. Молчу. Сладкая так сладкая.

И она действительно замолчала. Но её плечо легонько касалось плеча Лии, и это прикосновение говорило больше всяких слов.

Они доели яблоки в тишине. Конфеты в мешке Лии уже не казались такими важными. Важным было другое: этот вечер, этот парк, это плечо, прижатое к её плечу, и сладкий вкус карамели на губах.

Обратно они шли медленно. Мешок с конфетами приятно шуршал при каждом шаге, и Лия время от времени запускала туда пальцы – просто чтобы потрогать фантики, убедиться, что всё это ей не приснилось. Шоколадки, леденцы, мармеладные черепа. Её. Собранные её руками. В её первый Хэллоуин.

Шарк бежал рядом, уставший и довольный. Костюм скелета слегка съехал набок, и пёс то и дело останавливался, чтобы потрясти лапой – ткань мешала. Но терпел. Ради конфет, которые ему всё равно потом не доставались. Но процесс был важнее.

Район затихал. Гирлянды ещё горели, тыквы ещё светились на крыльцах, но детей на улицах почти не осталось. Праздник уходил, уступая место обычной октябрьской ночи – влажной, тёмной, пахнущей листвой.

– Знаешь, чего не хватает для полного завершения? – спросила Билли, когда они подошли к дому.

– Чего?

– Тыквы. Нашей собственной. На этом крыльце.

Лия проследила за её взглядом. Крыльцо их дома было украшено – гирлянда из оранжевых лампочек, скелет в углу, паутина на перилах, – но ступеньки действительно пустовали. Не хватало главного.

– Но у нас нет тыквы, – заметила она.

– Есть, – Билли ухмыльнулась. – Две штуки. Я ещё вчера купила. Ждут своего часа на кухне.

Кухня встретила их теплом и светом. На столе, застеленном старыми газетами, действительно красовались две тыквы. Крупные, оранжевые, с зелёными хвостиками. Рядом лежали ножи – острый, с зазубренным краем, и маленький, для мелких деталей.

Билли скинула худи, оставшись в тонком чёрном лонгсливе, закатала рукава и жестом указала на стол:

– Выбирай.

Лия подошла, потрогала обе тыквы. Одна была чуть больше, вторая – чуть круглее. Она выбрала ту, что круглее. Просто потому, что та показалась ей уютнее.

– Хороший выбор, – одобрила Билли. – Тогда эта моя.

Они встали друг напротив друга. Билли взялась за дело уверенно, быстро – было видно, что она проделывала это не раз. Её нож вошёл в тыкву легко, с хрустом, и она начала вырезать крышку – ровную, аккуратную, с зазубренным краем, как положено.

У Лии получалось иначе.

Нож в её руке казался чужим, непослушным предметом. Пальцы скользили по рукоятке, лезвие уходило в сторону, вместо ровной линии получалась кривая – рваная, с зазубринами не там, где надо. Она попробовала ещё раз. Ещё. Надавила сильнее – и нож соскользнул с твёрдой корки, едва не порезав пальцы.

Она отдёрнула руку. Сердце ёкнуло – не от страха за себя, а от глухой, знакомой досады. Опять. Опять руки не слушаются.

Она даже не сказала этого вслух. Но Билли, кажется, услышала. Она подняла взгляд от своей тыквы, посмотрела на Лию – на её побелевшие пальцы, сжимающие нож, на сжатые губы, на лёгкую складку между бровей, – и отложила свой нож в сторону.

Ни слова. Она просто обошла стол и встала за спиной Лии.

Лия замерла. Она почувствовала тепло – сначала где-то у плеч, потом ближе. Билли прижалась грудью к её спине, и её руки легли поверх рук Лии. Тёплые пальцы накрыли холодные. Крепко. Бережно. Она не отобрала нож. Не сказала «давай я сама». Просто стала частью движения.

– Вместе, – тихо сказала Билли. – Давай. Медленно.

Её правая рука мягко направила лезвие. Левая – чуть повернула тыкву, фиксируя её на месте. Лия почувствовала, как напряглись мышцы на предплечьях Билли – не от усилия, от сосредоточенности. Они резали вместе. Медленно, сантиметр за сантиметром. Лезвие входило в плоть тыквы плавно, послушно, словно сама тыква соглашалась с тем, что с ней делают.

– Вот. Видишь? Уже получается.

Крышка вышла почти ровной. Почти – но в этой неровности было что-то живое.

Дальше пошло легче. Они выскребли семечки – скользкие, пахнущие свежестью, с оранжевыми нитями мякоти. Вырезали глаза: Лия вела, Билли направляла. Рот: широкий, с неровными, но старательными зубами. Один зуб вышел чуть длиннее остальных, и Лия хотела его подровнять, но Билли остановила её:

– Оставь. С характером. Как у меня.

Нос – треугольный, чуть кривой. И улыбка. Не страшная, не злая – а тёплая, немного удивлённая, немного смущённая. Как будто тыква тоже не ожидала, что у неё получится.

– Готово, – выдохнула Билли.

Она отступила на шаг, и Лия вдруг ощутила холод на спине – там, где только что было тепло. Она обернулась. Билли смотрела на тыкву, склонив голову к плечу, и на её лице было странное выражение. Нежность. Гордость.

– Она красивая, – сказала Билли. – Правда. Самая красивая тыква из всех, что я видела.

– Ты мне помогала.

– Я просто держала руки. Резала ты.

Лия посмотрела на тыкву. Кривоватая, с длинным зубом, с треугольным носом. Она действительно была красивой. Самой красивой. Потому что она была их.

– Пойдём. Поставим её на крыльцо.

Они вынесли тыкву вместе – Лия держала её обеими руками, прижимая к груди, как что-то хрупкое и драгоценное. Билли придерживала дверь. Шарк, выбежавший следом, тут же обнюхал тыкву и чихнул.

На крыльце было тихо. Улица опустела окончательно – только вдалеке, у соседнего дома ещё мигали гирлянды. Билли достала откуда-то небольшую свечу в металлической подставке, зажгла её и аккуратно опустила внутрь тыквы. Оранжевый свет заплясал в прорезанных глазах, оживил улыбку, заставил зуб – тот самый, длинный – отбрасывать смешную тень на стену.

Лия стояла на ступеньках, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на этот огонёк. Он был живой. Тёплый. Настоящий. И он был её. Нет. Их.

– Я никогда не вырезала тыкву, – сказала она тихо.

– Я знаю, – ответила Билли. – Поэтому мы это сегодня и сделали.

Она не стала добавлять «в следующем году сделаем ещё». Не стала обещать того, чего не могла гарантировать. Просто стояла рядом – плечо к плечу, – и они вместе смотрели, как их тыква улыбается темноте.

В гостиной было тепло. Билли зажгла торшер – единственный источник света, приглушённый, уютный, – и бросила на диван два пледа. Лия принесла конфеты. Все, что они насобирали, – мешок и ещё половину мешка Билли, потому что «у тебя первый Хэллоуин, тебе нужнее». Шарк, освобождённый от костюма скелета, блаженно растянулся на ковре у дивана, вытянув лапы и периодически подёргивая ушами во сне.

Билли порылась в меню телевизора и нашла то, что искала:

– «Кошмар перед Рождеством». Классика. Страшное, но не очень. И там поют.

– Без фонограммы? – невинно спросила Лия.

Билли ахнула и запустила в неё диванной подушкой. Лия поймала – ну, почти поймала, подушка попала ей в плечо и упала на Шарка, который даже ухом не повёл, – и рассмеялась. Тем самым смехом, который Билли слышала всего несколько раз: тихим, коротким, но самым настоящим.

Фильм начался. На экране Джек Скеллингтон шагал по городу Хэллоуина. Салли пела свою грустную песню. Лия смотрела, поджав ноги под себя, завёрнутая в плед до самого подбородка. Конфеты лежали прямо на пледе – она перебирала их пальцами, выбирая то шоколадку, то леденец.

Билли сидела рядом, откинувшись на спинку дивана. Иногда она тихо подпевала знакомым песням – без слов, просто мурлыкала мелодию себе под нос. От этого звука Лие становилось ещё теплее. Словно музыка была не только в фильме, но и здесь, рядом, на этом самом диване.

Где-то на середине фильма, когда Джек только открыл для себя Рождество и ещё не начал всё портить, голова Лии стала тяжелее. Она медленно, незаметно сползла с подушки и легла Билли на колени.

Билли замерла. Опустила взгляд.

Лия спала. Её лицо, всё ещё хранящее следы серебряных узоров, было спокойным – таким спокойным, каким Билли не видела его никогда. Дыхание было ровным, глубоким. Пальцы, всё ещё сжимавшие неразвёрнутую шоколадку, постепенно разжались, и конфета тихо упала на плед.

Билли не стала её убирать. Не стала будить Лию. Не стала перекладывать её голову на подушку. Она просто поправила плед, укрыв её плечи, и осталась сидеть – в полутьме, в тишине, в тепле.

На экране Джек пел: «The monsters are all missing and the nightmares can't be found!»

За окном, на крыльце, горела тыква. Кривоватая, с длинным зубом, с треугольным носом. Она улыбалась в темноту – добрая, немного удивлённая улыбка, которую они сделали вместе.

Билли смотрела на Лию и думала о том, что завтра придётся отвечать на звонки, разбираться с Финнеасом, что-то решать с опекунством, возвращаться в студию. В мир, который требует её внимания, её голоса, её присутствия. Но это всё – завтра. А сегодня был Хэллоуин. Первый Хэллоуин Лии. И она заснула не от боли, не от слёз, не от усталости после очередного срыва, а просто потому, что устала собирать конфеты и вырезать тыкву. Как самый обычный ребёнок. Как самый обычный человек. Как та девочка из Гэри, Индиана, которая заслужила этот день больше, чем кто-либо.

Билли провела ладонью по её волосам – легко, едва касаясь, чтобы не разбудить. И тихо, почти беззвучно, прошептала в темноту:

– Сладкая.

И улыбнулась.

За окном огонёк в тыкве мигнул в последний раз и погас. Но темнота больше не была страшной.

P.s. Думаю, после прочтения гормоны счастья были получены :)