24.
Предупреждение:
Гайс, в этой главе есть сцена, связанная с едой, отвращением и рвотным рефлексом (текст, выделенный курсивом). Если у вас РПП или что-то похожее – пожалуйста, пропустите этот фрагмент. Берегите себя.
Они возвращались домой около шести. Очередная перевязка прошла спокойно – врач остался доволен, рана заживала, никаких признаков инфекции больше не было. Лия чувствовала себя почти человеком. Почти.
Дождь настиг их на полпути от клиники.
Сначала он был почти незаметен - мелкая водяная пыль, оседающая на лобовом стекле. Затем небо, серое с самого утра, будто прорвало. Вода обрушилась сплошной стеной, забарабанила по крыше машины с такой силой, что Билли включила дворники, хотя это почти не помогало. За окном исчез Лос-Анджелес – остались только размытые огни, мокрый асфальт и бесконечный поток воды.
Лия сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри неё медленно разгорается что-то горячее и неприятное. В горле першило. Каждый глоток воздуха отдавал сухостью, будто она не дышала, а глотала пыль. Она списывала это на кондиционер, на усталость, на всё что угодно – кроме того, чем это было на самом деле.
К дому они подъехали, когда дождь лил уже почти горизонтально. От машины до входной двери было метров десять, но этого хватило, чтобы промокнуть насквозь. Лия бежала, втянув голову в плечи, чувствуя, как ледяная вода затекает за шиворот и стекает по спине. Билли ругалась, роясь в карманах в поисках ключей, пока наконец не распахнула дверь и не втолкнула Лию внутрь.
Шарк встретил их в прихожей – вилял хвостом, обнюхивал мокрые кроссовки и чихал. В доме было тепло. Пахло деревом и чем-то едва уловимо цветочным – не то духи Билли, не то освежитель воздуха.
Лия стянула мокрую толстовку и повесила на крючок, чувствуя, как по спине всё ещё бегут капли.
– Переодевайся, – бросила Билли, стягивая толстовку. – Я разогрею ужин.
Лия поднялась к себе, скинула мокрую одежду, натянула сухие пижамные штаны и тёплую кофту с растянутым воротом. Озноб не проходил. Она спустилась на кухню и села за стол, обхватив ладонями кружку с чаем.
Билли поставила перед ней тарелку. Суп. Куриный. С лапшой и морковью. От тарелки поднимался пар – густой, тёплый, пахнущий домом. Лия взяла ложку. Зачерпнула. На ложке оказался небольшой кусочек куриного филе – белое мясо, край волокна. Обычный кусок. Она поднесла его к губам.
И запах коснулся её ноздрей.
Ложка замерла в нескольких сантиметрах от лица. Мир вокруг качнулся и потерял резкость. Кухня исчезла. Голос Билли исчез. Всё исчезло. Остался только этот запах – куриный, варёный, влажный.
В Гэри всегда пахло чем-то несвежим. Даже когда отец готовил – а готовил он редко и всегда одно и то же, – запах был не как у нормальной еды. Он был тяжёлым, кисловатым, как будто продукты начинали портиться ещё до того, как попадали в кастрюлю. Но Лие было восемь. Или семь. Она не помнила точно. Она помнила только голод – постоянный, грызущий изнутри, с которым она ложилась спать и просыпалась.
В тот день отец был в хорошем настроении. Он не орал с порога, когда вернулся с работы, и не швырнул ботинки в стену. Он даже что-то насвистывал – мотив, который Лия никогда не могла узнать, всегда один и тот же, фальшивый и немного жуткий. На плите булькала большая кастрюля с облупленной эмалью.
– Иди жрать, – бросил он через плечо и поставил на стол тарелку.
Она забралась на стул.
Ноги болтались, не доставая до пола. Перед ней стояла тарелка с мутным бульоном, в котором плавали разварившиеся куски чего-то. Пахло странно – не то чтобы отвратительно, но и не аппетитно. Скорее, никак. Просто горячей водой и старым мясом. Но Лия была голодна. Она так давно не ела горячего – кажется, с прошлой недели.
Она взяла ложку. Зачерпнула поглубже, потому что на поверхности плавала только лапша и жир, а она хотела мяса. Ложка за что-то зацепилась. Что-то тяжёлое, большое. Она поднажала – и вытащила это на поверхность.
Сначала она не поняла.
На ложке лежало нечто. Бесформенное. Покрытое белёсой, разварившейся кожей. Потом она разглядела гребень – сморщенный, сдутый, бледный, как старая резина. А под ним – пустые провалы глазниц. Тёмные дыры, в которых застыла какая-то жидкость. И клюв. Клюв был раскрыт – будто петух закричал в тот самый момент, когда его окунули в кипяток, и так и застыл. Навсегда. В беззвучном крике.
Мёртвая голова смотрела на неё. С ложки.
С её собственной ложки.
Она не закричала. Крик умер где-то на полпути, потому что горло перехватило спазмом. Ложка выпала из её пальцев и звякнула о край тарелки, и бульон плеснул на клеёнку. Она сползла со стула. Не встала – именно сползла, потому что ноги вдруг перестали её держать. Упала на колени возле кухонного шкафа, и её начало рвать. Прямо на пол, на линолеум в коричневую крапинку, на собственные колени. Желудок был почти пуст – он выталкивал только желчь. Но спазмы не прекращались. Они скручивали её в узел, выдирали воздух, выбивали слёзы.
Она стояла на четвереньках, и тело снова и снова пыталось исторгнуть этот момент – саму реальность, в которой такое могло случиться с ней.
А за столом сидел отец. Он даже не обернулся. Он хлебал свой суп, громко причмокивая, и смотрел в телевизор, где без звука мелькали какие-то люди. И только когда её наконец перестало рвать, он бросил через плечо:
– Дура. Мясо и есть мясо. Ещё раз выблюешь – вылизывать заставлю. И убери потом за собой.
Она продолжала стоять на коленях. На линолеуме расплывалась лужа. В тарелке – уже остывшей – всё ещё плавала голова. А за окном шёл дождь, и вода стекала по стеклу, размывая серые дома Гэри, серое небо, серую жизнь, в которой не было ничего, кроме голода и этого супа.
И с тех пор каждый раз, когда она чувствовала запах варёной курицы, её желудок сводило.
Лия рывком вернулась в настоящее.
Ложка всё ещё была у неё в руке. Кусок куриного филе на ней был обычным – просто белое мясо, просто волокна. Никакого клюва. Никаких глазниц.
Но желудок уже скрутило.
Она вскочила, опрокинув стул, и в два шага оказалась у кухонной раковины. Ложка упала на пол. Тарелка осталась на столе. А её уже выворачивало – прямо туда, где лежала немытая чашка из-под утреннего кофе. Спазм шёл за спазмом. В глазах потемнело. Рот наполнился горечью.
Билли подскочила мгновенно.
– Лия! Лия, что случилось?
Лия не могла ответить. Она стояла, вцепившись в края раковины, и её всё ещё рвало, хотя желудок был пуст. Билли обнимала её за плечи и молчала. Не задавала вопросов. Просто ждала. Только когда спазмы отпустили и Лия выпрямилась, вытирая рот дрожащей рукой, Билли тихо сказала:
– Всё. Всё. Дыши.
Лия включила воду. Холодную. Она смотрела, как вода уносит всё в слив, и не могла заставить себя обернуться. Стыд был липким и горячим, как испарина на лбу.
– Я сейчас всё уберу, – сказала она, не оборачиваясь. – Прости. Я просто...
– Не извиняйся, – перебила Билли. – И не смей убирать. Садись.
– Это не из-за тебя. Я думала, уже прошло. Я думала, я...
– Садись.
Голос Билли был негромким, но таким, что Лия села. Билли взяла её тарелку с супом и вылила содержимое в унитаз. Без комментариев. Без брезгливости. Просто вылила и спустила воду. Потом вернулась, убрала кастрюлю в холодильник – подальше с глаз. Открыла хлебницу. Достала тостовый хлеб, масло, сыр.
– Я сделаю сэндвичи. Горячие. С сыром. Это не суп. От этого тебя не... – Она запнулась. – Хорошо?
Лия сидела за столом, обхватив плечи руками, и смотрела, как Билли нарезает сыр. Движения у неё были быстрые, уверенные – как всегда, когда она понимала, что от неё требуется.
– Я не рассказывала тебе, – сказала Лия тихо.
– Не надо.
– Но ты не понимаешь, почему...
Билли оторвалась от сыра. Посмотрела на неё – прямо, спокойно.
– Ты расскажешь, если захочешь. Когда захочешь. Сейчас тебе нужно поесть хоть что-то. А мне – убедиться, что ты не грохнешься в обморок. Всё остальное подождёт.
Она отвернулась к плите. На сковороде зашипело масло. В воздухе поплыл запах поджаренного хлеба и плавленого сыра – совсем другой запах. Не куриный. Не бульонный. Безопасный.
– Я, наверное, не смогу много, – сказала Лия.
– Съешь сколько сможешь. Хотя бы кусочек.
Билли поставила перед ней тарелку. Сэндвич. Разрезанный по диагонали. Сыр тянулся, поблёскивая на срезе. Лия взяла половину. Откусила. Прожевала. Вкуса почти не чувствовала – после рвоты во рту всё ещё стояла горечь, – но это было неважно. Важно было то, что Билли не стала допрашивать. Важно было то, что она просто вылила суп и сделала другое.
– Спасибо, – сказала Лия.
Билли села напротив, взяла вторую половину хлеба и надкусила. Они сидели на кухне, жевали и молчали. Шарк под столом тихо вздыхал, надеясь на упавший кусок сыра.
– Ты замёрзла, – сказала Билли, разглядывая Лию. – У тебя губы дрожат.
– Всё нормально. Согреюсь.
– Доедай и иди спать. Я принесу тебе таблетки.
– Какие таблетки?
– Жаропонижающее. У тебя щёки красные. И ты кутаешься в кофту так, будто у нас тут Аляска, а не Калифорния.
Лия не спорила. Не было сил. Она доела сэндвич, вернее, половину половины – больше не смогла, и поднялась. Лестница показалась бесконечной.
В спальне она рухнула на кровать не раздеваясь. Даже тапочки не сняла. Просто легла поверх одеяла и закрыла глаза. Вошла Билли. Поставила на тумбочку стакан воды и таблетки.
– Выпей.
Лия проглотила, поморщилась и снова уронила голову на подушку. Билли постояла над ней, потом поправила одеяло, укрыла и вышла, притворив дверь неплотно.
Внизу она села на диван, включила телевизор и уставилась в экран невидящим взглядом. Шарк положил голову ей на колени. За окном шумел дождь.
И никто из них ещё не знал, что эта ночь только начинается.
В спальне было тихо. Дождь барабанил по крыше – теперь мягче, приглушённее. Свет уличного фонаря просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и рисовал на полу бледные полосы.
Мне не стоило ложиться.
Мысль пришла неожиданно и засела где-то в глубине сознания, как заноза. Не стоило ложиться, потому что, когда она лежала, дышать становилось труднее. Что-то в положении тела – горизонтальном, беззащитном – заставляло хрипы становиться громче, а воздух - гуще. Она попыталась сделать глубокий вдох и почувствовала, как горло сжимается в ответ – не спазмом, нет, но предупреждением.
А что, если я задохнусь во сне?
Она замерла. Мысль была чужой, непрошеной, но она уже пустила корни. Лия села в кровати. Сердце забилось быстрее. Она прижала ладонь к груди и почувствовала, как внутри что-то клокочет – мелко, часто, как пузырьки в газировке.
Ведь может случиться? Если горло распухнет сильнее? Если мокрота перекроет дыхание? Если я просто перестану дышать и никто не узнает?
Она помотала головой. Глупости. Обычная простуда. У неё сто раз так было в Гэри – температура, кашель, хрипы. И ничего, выжила. Но тогда она была младше, и тогда рядом не было никого, кто мог бы заметить, что она не дышит. А теперь есть Билли. Билли внизу, смотрит свой дурацкий фильм. Билли услышит. Билли придёт.
Но страх не уходил.
Лия потянулась к тумбочке и включила ночник. Достала книгу – старый, потрёпанный детектив, который нашла на полке в гостиной ещё неделю назад и теперь читала медленно, растягивая, потому что чтение было одним из немногих занятий, помогавших ей не думать. Она попыталась вчитаться в строчки - буквы плыли перед глазами. Голова была тяжёлой, как чужая, и всё внутри будто налилось свинцом.
Что-то было не так. Что-то неуловимое, тревожное, как предчувствие беды.
Она сглотнула – и поморщилась. Горло не просто болело. Оно сжималось при каждом глотке, как будто внутри разбухал тугой узел. Лия поднесла руку к шее и нащупала лимфоузлы – горячие, увеличенные. В груди начинался тот самый тихий влажный свист, который она уже слышала однажды, в детстве, когда болела бронхитом и отец не вызывал врача, потому что «дорого и сама оклемается».
В тот раз она действительно оклемалась. Через две недели кашля, жара и удушья.
Но сейчас, сидя на кровати и слушая, как собственные лёгкие издают звук, похожий на треснувшую флейту, она почувствовала страх. Глубокий, липкий, иррациональный страх, который подступал откуда-то изнутри, вместе с жаром. Ей не хотелось ложиться. Казалось, что если она ляжет – то больше не встанет. Что темнота сомкнётся над ней, и никто не услышит. Что она будет лежать и задыхаться, а Билли – в соседней комнате или внизу, у телевизора – даже не узнает.
Но тело требовало покоя. Веки наливались тяжестью, перед глазами плыли тёмные пятна. Она отложила книгу, погасила свет и легла, свернувшись в клубок под одеялом.
Дождь за окном шумел, и в этом шуме было что-то почти колыбельное, почти успокаивающее. Лия слушала его и считала вдохи: раз, два, три, четыре...
Она не заметила, как уснула.
Разбудил её кашель.
Не тот поверхностный, которым она кашляла за ужином. Глухой, грудной, надсадный – он скрутил её пополам на кровати, выдирая воздух из лёгких и не давая вдохнуть обратно. Она зашлась в приступе, прижимая ладонь ко рту и чувствуя, как в груди что-то клокочет и булькает при каждом спазме.
Когда кашель отступил – медленно, неохотно - она попыталась вдохнуть и не смогла.
Совсем.
Горло сжалось в тугой комок. Воздух не проходил. Она открыла рот шире – ничего. Лёгкие, разгорячённые и воспалённые, отказывались принимать кислород. В груди разрасталась паника – горячая, ослепляющая, затапливающая всё сознание, как приливная волна.
Дверь открылась.
Билли появилась на пороге – в старой футболке, которую носила уже вторую неделю, со сбитыми в небрежный пучок волосами и тревогой в глазах. Видимо, услышала сквозь шум дождя. Видимо, почувствовала что-то - то самое, что всегда чувствуют близкие люди за миг до беды.
– Лия!
Она пересекла комнату в три шага. Опустилась на колени перед кроватью. Взяла лицо Лии в ладони – пальцы были прохладные, и это было так хорошо, так спасительно, что Лия подалась к ним, всё ещё не в силах вдохнуть.
– Тише. Тише, смотри на меня. Ты сейчас дышишь. Слышишь? Ты дышишь.
Голос Билли был низким и ровным – тем самым голосом, которым она, наверное, говорила со своей командой в моменты кризиса. Тем самым, которым она успокаивала саму себя, когда всё шло не по плану.
– Ты просто испугалась. Это спазм. Он пройдёт. Давай вместе. Вдох – через нос. Давай. Попробуй вдохнуть.
Лия попыталась. Воздух прошёл тонкой струйкой, едва-едва, но всё же прошёл. За ним – ещё один вдох. Глубже. Медленнее. Кашель отступил, оставив после себя саднящее жжение в гортани и тупую боль где-то за грудиной.
– Вот так, – прошептала Билли. – Ты молодец.
Она поднялась. Вышла. Через минуту вернулась со стаканом воды и таблетками. Жаропонижающее. Противовоспалительное. Что-то ещё – Лия не разбирала названий.
– Пей.
Лия проглотила таблетки. Вода обожгла горло, но она стерпела. Билли стояла рядом и смотрела, как она пьёт, и в глазах её Лия видела то же выражение, что видел весь её персонал и все фанаты, – ту самую холодную, почти пугающую собранность, за которой скрывалось что-то совсем иное. Что-то, о чём Билли никогда не говорила вслух.
– Ты как? – спросила Билли, когда Лия отставила стакан.
– Лучше, – прохрипела Лия. – Правда. Уже лучше. Это просто кашель. Я разбудила тебя, извини.
– Не извиняйся.
Билли помедлила. Потом опустилась на край кровати и положила ладонь Лии на лоб.
– Ты горячая.
– Я знаю. Но таблетки помогут. Уже помогают.
Билли не выглядела убеждённой, но Лия так настойчиво кивала, так упрямо смотрела на неё красными, блестящими от лихорадки глазами, что она сдалась.
– Хорошо. Но если станет хуже – сразу зови меня. Я буду внизу. Поняла?
– Поняла.
Билли поднялась. Постояла ещё секунду – будто ждала, что Лия передумает и попросит остаться. Но Лия молчала, и она вышла, прикрыв за собой дверь неплотно, оставляя узкую полоску света из коридора.
Лия опустилась на подушку. Прислушалась к себе. Свист в груди стал тише. Горло всё ещё саднило, но спазм ушёл. Наверное, это действительно было что-то нестрашное. Наверное, таблетки помогут. Наверное, она просто слишком много думает.
Она закрыла глаза.
Дождь за окном всё шумел и шумел, и под этот шум она снова провалилась в сон – на этот раз глубокий, тяжёлый, без сновидений.
А через час всё началось по-настоящему.
Лия проснулась от того, что не могла вдохнуть. Совсем не могла. Горло сжалось в тугой горячий узел, не пропускающий воздух, и она лежала с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба, и ничего не происходило. Лёгкие горели. В груди что-то клокотало, булькало, и каждый новый спазм был острее предыдущего. Перед глазами плыли тёмные пятна, сливающиеся в сплошную черноту.
Она села в кровати. Резко, рывком – и тут же закашлялась так, что потемнело в глазах. Кашель был глубокий, влажный, выдирающий воздух из самых глубин грудной клетки и не дающий ничего взамен. Она согнулась пополам, вцепившись пальцами в одеяло. В висках стучало. Грудь ходила ходуном.
Надо было встать. Надо было позвать на помощь. Надо было сделать хоть что-нибудь.
Она спустила ноги с кровати. Пол качнулся навстречу – или это её повело. Она попыталась сделать шаг и запуталась в подвернувшемся одеяле. Ноги подкосились. Она рухнула на пол с глухим стуком, ударившись плечом о деревянный край тумбочки. Книга, забытая на одеяле, слетела следом и раскрылась страницами вниз, смявшись под её телом.
В глазах плясали искры. Воздуха не было. Совсем.
Она попыталась встать. Упёрлась ладонями в пол, но руки дрожали и подгибались. Она рванулась вперёд, схватилась за ножку стула – стул покачнулся и отъехал в сторону. Тогда она вцепилась в край стола, подтянулась на одних руках, чувствуя, как мышцы горят от напряжения. Ноги скользили по деревянному полу. Она ползла. Она ползла к двери, оставляя за собой сбитое одеяло и опрокинутый стул.
В горле хрипело. Из груди вырывался влажный, страшный звук – не крик, не стон, а какое-то клокотание, как будто она дышала сквозь воду. Она доползла до середины комнаты и замерла, уткнувшись лбом в пол. Сил не было даже на то, чтобы позвать.
Внизу, в гостиной, Билли смотрела фильм. Звук был приглушён, на экране мелькали какие-то лица, но она не следила за сюжетом – просто перещёлкивала каналы, не в силах уснуть. Шарк лежал у её ног, положив тяжёлую голову на тапок. За окнами шумел дождь, монотонный и ровный, убаюкивающий.
И вдруг – грохот.
Где-то наверху что-то упало. Не стакан, не книга – что-то большое, тяжёлое, с глухим стуком о деревянный пол. А за ним – ещё один звук. Влажный, сиплый, клокочущий. Такой, что у Билли кровь застыла в жилах раньше, чем она успела подумать.
Она сорвалась с дивана мгновенно. Шарк вскочил следом, заскулил, но она уже не слышала его – она летела по лестнице через две ступеньки, сердце колотилось где-то в горле.
Дверь спальни была приоткрыта. Она рванула её на себя.
Лия лежала на полу. Посередине комнаты, в нескольких шагах от кровати – на боку, скорчившись, вцепившись одной рукой в ворот пижамы, другой судорожно шаря по полу, будто искала, за что ухватиться. Одеяло сбилось в стороне. Стул был опрокинут. Тумбочка сдвинута с места. Губы Лии были синими. Глаза – расширенными, дикими, полными чистого животного ужаса. Она пыталась вдохнуть и не могла – воздух застревал в гортани с влажным свистом, переходящим в хрип, а потом в бульканье. Лицо было мокрым от слёз.
– Лия!
Билли упала на колени рядом, схватила её за плечи, развернула к себе. Глаза Лии метались по её лицу, не фокусируясь, – она была где-то на грани, где уже нет ни мыслей, ни страха, ничего. Только темнота и невозможность дышать.
Ингалятор. Сумка в углу. Она помнила, что он там.
Билли бросилась в коридор к сумке, вывернула содержимое прямо на пол: ключи, бумажник, помада, мятый чек, – и нашла. Маленький пластиковый баллончик с мундштуком. Старый, ещё с тех времён, когда у неё самой были проблемы с лёгкими. Она не пользовалась им уже больше года, но он был там. Должен был быть. И он был.
Она встряхнула его на бегу и рухнула обратно на колени перед Лией.
– Открой рот. Открой рот, Лия, сейчас же, давай. Я держу. Вдохни сюда.
Она прижала мундштук к посиневшим губам. Нажала. Раз. Лия дёрнулась, когда лекарство ударило в горло. Ещё раз.
Тишина.
А потом – вдох. Первый, судорожный, рваный, болезненный вдох. Со свистом, с клокотанием, но – вдох. За ним второй. Третий. Воздух проходил. Губы начали розоветь.
Лия закашлялась - надсадно, отхаркивающе, прижимая руки к груди и сгибаясь пополам. Спазм отпускал медленно, нехотя, слоями. Но отпускал. Каждый новый кашель был уже не борьбой за жизнь, а просто кашлем. Просто телом, которое пыталось очиститься.
– Вот так. Дыши. Ещё.
Билли не отпускала её. Одна рука лежала на затылке, придерживая голову, вторая – на спине, чувствуя, как ходят ходуном рёбра. Лия дрожала всем телом – крупной, неконтролируемой дрожью. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Она вцепилась в рукав футболки Билли и не отпускала.
– Я думала... я думала, я умру... – прохрипела она. - Я правда думала...
– Нет. Нет, не умрёшь.
Билли подняла её с пола. Подхватила под мышки, закинула её руку себе на плечо и практически донесла до кровати. Уложила. Укрыла одеялом. И коснулась губами её лба.
Температура была такой, что кожа была сухой, почти обжигающе горячей.
– Таблетки не помогли, – сказала Билли тихо. – Совсем.
Лия не ответила.
Она лежала, закрыв глаза, и всё ещё пыталась выровнять дыхание. В груди свистело, но теперь тише – ингалятор сделал своё дело. Но жар никуда не делся. Как и кашель. Как и болезнь, загнанная на время, лишь отступила, чтобы собраться с новыми силами.
Билли дала ей ещё таблетку. Другую, сильнее. Лия проглотила, не открывая глаз. Билли сидела рядом и ждала.
Прошёл час. Может быть, два.
Дождь за окном всё шумел – то тише, то громче. В комнате горел только ночник, отбрасывая на стены длинные тени. Шарк лежал в углу, положив морду на лапы, и смотрел на Билли влажными глазами.
Лия начала метаться. Сначала просто ворочалась во сне, сбрасывая одеяло и натягивая обратно. Потом заговорила – бессвязно, обрывками слов. «Нет... не надо... пожалуйста... я не хочу...» Голос был чужим, сиплым, прерывистым. Она то вскидывала руки, будто от кого-то защищаясь, то сжималась в комок и затихала, чтобы через минуту снова заметаться. Лоб покрылся испариной. Волосы прилипли к вискам мокрыми несвежими прядками. Она была где-то далеко – в том самом кабинете с зелёными стенами, на кушетке с рваной бумагой, перед отцом, который кричал, перед иглой, которая входила без предупреждения.
Билли коснулась её плеча.
– Лия. Лия, очнись.
Лия распахнула глаза – и не увидела её. Смотрела сквозь, в потолок, в темноту за окном, в никуда. Зрачки расширены. Губы беззвучно шевелились.
– У тебя жар. Очень сильный. Это бронхит. Или ангина. Или всё вместе, – Билли говорила быстро, сбивчиво. Внутри всё дрожало. – Таблетки не работают. Нужен укол. Я вызову скорую.
Слово «скорую» пробило бред.
– Нет! – Лия дёрнулась, вцепилась в руку Билли с неожиданной силой. Глаза её на мгновение прояснились, и в них стоял тот самый страх – древний, глубокий, затвердевший годами. – Нет. Только не скорая. Никаких чужих врачей. Пожалуйста. Я не могу. Я... они опять... пожалуйста...
– Лия, посмотри на меня.
Лия посмотрела. Билли стояла перед кроватью, и в её глазах было то самое выражение, которое Лия видела всего пару раз за всё время их знакомства. Страх. Не за карьеру. Не за репутацию. За неё.
– Ты только что чуть не умерла, – сказала Билли раздельно. – У тебя, кажется, бронхит. Или ангина. Или всё сразу. Я не знаю. Ты не можешь дышать. Таблетки не работают. Если это повторится, ингалятор может не помочь. Нужен врач.
– Ты, – прохрипела Лия. – Ты будешь врачом. Ты уже... ты умеешь.
– Лия, я не врач. Я певица. С туристическим аттестатом по оказанию первой помощи.
– Ты лучше, чем врач. Ты... ты не делаешь больно. Ты предупреждаешь.
Билли закрыла глаза. Выдохнула. Открыла. Лия видела, как борются на её лице страх и решимость, и решимость победила.
– Хорошо. Хорошо, я сама.
Она встала, вышла из спальни, бросилась в ванную, распахнула шкафчик над раковиной - там, за бутылочками с шампунем и старыми пластырями, стояла аптечка. Она схватила её, вытряхнула содержимое на кафельный пол: ампулы, шприцы, спиртовые салфетки. Всё, что оставил врач после того раза, когда она полгода назад прямо в туре подхватила серьёзную инфекцию и мучилась несколько месяцев.
– Верхний наружный квадрант. Угол девяносто градусов. Медленно, плавно. Блять, где я это видела...
На ходу она открыла телефон. Нашла то самое видео, по которому тогда училась сама – «Внутримышечная инъекция: как правильно». Поставила на паузу, вгляделась в стоп-кадр. Верхний наружный квадрант. Угол девяносто градусов. Медленно, плавно.
Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, переждала секунду. Вдох. Выдох. Ещё раз.
Вернулась в спальню.
Лия металась на кровати. Одеяло давно сбилось в ногах. Пижама промокла от пота. Она уже не реагировала ни на что – ни на свет, ни на голос, ни на прикосновения.
Бред унёс её далеко, и там, в этом бреду, она снова была пятилетней девочкой, которую никто не предупредил.
Билли вскрыла первую ампулу. Пальцы, держащие шприц, дрогнули. Она стиснула зубы, попыталась унять дрожь – и не смогла. Игла вошла не под тем углом и погнулась с тихим хрустом.
– Блять, – выдохнула Билли.
Швырнула шприц в мусорное ведро. Вторая попытка. Новая ампула. Новый шприц. Руки тряслись уже по-настоящему. Она сжала ампулу в кулаке – просто чтобы унять дрожь. Сжала слишком сильно. Стекло лопнуло. Осколки впились в ладонь. Кровь потекла по пальцам.
Боль отрезвила.
Билли посмотрела на свою окровавленную ладонь. На осколки на полу. На Лию, которая хрипела и металась в жару, даже не подозревая о том, что происходит рядом.
Она вытерла кровь о собственную футболку. Достала третью ампулу. Вскрыла зубами – пальцы не слушались. Набрала лекарство. Выпустила воздух. Откинула край одеяла, обнажая бедро Лии. И замерла.
Шрам. Тот самый. Крошечный белый рубец с неровными краями – там, где двенадцать лет назад в тело пятилетнего ребёнка вошла игла. Без предупреждения. Без объяснений. Без пощады.
Она прижала большой палец к старому шраму – туда, где не было крови, только горячая кожа – и провела медленно, аккуратно, бережно.
– Я предупреждаю, – прошептала Билли. – Я считаю до трёх. Даже если ты не узнаешь. Даже если ты потом не вспомнишь. Но я предупреждаю. Раз. Два...
На «три» игла вошла.
Медленно. Плавно. Под правильным углом. Поршень пошёл вниз – плавно, без рывков. Лия не дёрнулась. Её лицо на мгновение разгладилось, как будто даже в бессознательном состоянии тело поняло: эта боль – другая. Эта боль – чтобы спасти.
Билли вытащила иглу. Прижала ватку. Положила шприц на тумбочку.
И рухнула.
Лицом в пол. Колени подкосились разом, и она просто упала - губами, носом, лбом в холодные половицы, чувствуя, как кровь с порезанной ладони течёт по руке и капает на дерево. В голове было пусто. В теле – вата. Она лежала, прижавшись щекой к полу, и смотрела в темноту под кроватью, где лежал одинокий носок.
Сколько прошло – минута, пять, десять – она не знала. Потом с трудом оторвала голову от пола. Поднялась на четвереньки. Потом на ноги – держась за край кровати. Перелезла через Лию – неуклюже, медленно – и легла рядом.
Прижалась грудью к её спине. Обняла – одну руку себе под голову, вторую поперёк её живота. Порезанная ладонь саднила. Лия всё ещё горела, но дыхание её становилось ровнее. Глубже. Хрипы утихали. Спазм отступал.
Билли закрыла глаза. Прижалась губами к мокрым волосам на затылке.
– Боже, mon amour, прости... – прошептала она в темноту. – Правда, прости...
И заснула.
Утро пришло тихо.
Дождь кончился. За окном впервые за несколько дней сияло солнце - бледное, октябрьское, но настоящее. Свет лежал на полу золотыми квадратами. Шарк спал в ногах кровати, свернувшись в тугой бублик.
Лия открыла глаза.
Первое, что она почувствовала, – это липкость.
Она была мокрая, потная, волосы прилипли к вискам, пижаму можно было выжимать. От неё пахло кисловато, болезненно, как пахнет от любого, кто только что пережил сильнейший жар. Она поморщилась, попыталась приподняться на локте и тут же почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое обнимает её поперёк живота.
Билли спала рядом, прижавшись к ней всем телом. Её рука, замотанная бинтом, не очень аккуратно, явно наспех, лежала на талии Лии. На футболке темнели ржавые пятна. Лицо было измождённым, с тёмными кругами под глазами, с залёгшей между бровей складкой, которая не разгладилась даже во сне.
Лия оглядела комнату: опрокинутый стул, сдвинутая тумбочка, одеяло на полу в другом конце спальни. И аптечка на тумбочке, открытая, с выглядывающей упаковкой от шприца.
Она ничего не помнила.
Ну, почти ничего. Дождь. Ужин. Книга, которую она читала, сидя в кровати, и мысли – дурацкие мысли о том, что если она ляжет, то может больше не встать. А потом – темнота. Провал.
Она пошевелилась. Билли тут же открыла глаза.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
– Ты дышишь, – сказала Билли хрипло. Голос был низкий, усталый, но в нём звенело что-то ещё – облегчение.
– Дышу.
– Хорошо дышишь?
Лия прислушалась к себе. Воздух входил в лёгкие глубоко и ровно. Хрипов не было. Горло ещё саднило, но это была та боль, которая говорит не о болезни, а о выздоровлении. Она сделала глубокий вдох – просто ради удовольствия, просто чтобы почувствовать, что может.
– Хорошо. Почти не больно.
Билли закрыла глаза и выдохнула – длинно, со свистом, как будто до этого момента сама не дышала несколько часов.
Лия перевернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Билли. Поморщилась, почувствовав, как мокрая пижама прилипла к спине, как волосы сальными прядями упали на лоб, как от неё самой пахнет так, что скорее надо идти в душ.
– Я, наверное, выгляжу ужасно, – прошептала она. – Вонючая, потная, страшная.
Билли медленно подняла руку. Замотанную бинтом, всё ещё дрожащую. Протянула и осторожно, почти невесомо, убрала мокрую прядь со лба Лии. Заправила за ухо. Провела костяшками пальцев по горячей щеке – туда, где ещё недавно горел лихорадочный румянец, а теперь осталась только болезненная бледность.
– Ты самая красивая, – сказала она тихо. – Самая красивая из всех, кого я знаю.
Её голос был низким и серьёзным.
Лия смотрела на неё и чувствовала, как в горле поднимается что-то горячее и тесное, совершенно невозможное.
– Ты врёшь, – прошептала она.
– Я никогда не вру тебе. Ты же знаешь.
И Лия знала. Это было, пожалуй, единственное, в чём она была уверена на сто процентов в этой жизни: Билли никогда ей не врала. Даже когда правда была страшной. Даже когда проще было соврать. Она никогда этого не делала.
Лия снова оглядела комнату. Стул. Тумбочка. Простыня. Аптечка. Бинт на руке Билли.
– Это всё случилось за одну ночь?
Билли открыла глаза и посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.
– Да.
– Что я натворила?
– Ты болела. Сильно. Очень сильно. Но сейчас всё в порядке.
– Я ничего не помню. Вообще.
– Это к лучшему.
Билли сказала это так просто и так уверенно, что Лия вдруг поняла: да, наверное, к лучшему. Не всё в жизни нужно помнить. Некоторые вещи можно просто оставить в темноте. Доверить тем, кто рядом.
Её взгляд зацепился за книгу на полу – и тут она вспомнила про висок, про удар, про острый уголок обложки, царапнувший кожу. Она поднесла руку к виску. Пальцы нащупали крошечную царапину – совсем маленькую, но ощутимую. Книга задела её, когда падала.
– Откуда это? – спросила Билли. Она тоже заметила. Провела кончиками пальцев по царапине – легонько, почти невесомо.
– Книгой. Когда я упала. Уголком.
– Ещё один шрам. Тебе они, кажется, нравятся.
– Коллекционирую.
Билли не улыбнулась. Она наклонилась и прижалась губами к крошечной царапине на виске Лии. Легко. Сухо. Нежно.
– Шрамы тоже бывают красивыми, – сказала она. – Особенно когда заживают.
Билли отстранилась и посмотрела на Лию долгим взглядом. Потом перевела взгляд на замотанную бинтом ладонь, на разводы от крови на футболке, на аптечку, из которой выглядывала пустая упаковка от шприца. И тихо спросила:
– Ты вообще ничего не помнишь?
Лия покачала головой.
– Нет. Не знаю. Кажется, вообще ничего. Но я дышу. Значит, ты всё сделала правильно.
Билли опустила глаза. Пальцы рассеянно перебирали край футболки.
– Я чуть тебя не убила.
– Но не убила же.
– Я смотрела ютуб, Лия. Ютуб. Я смотрела, как делать укол, пока ты задыхалась. А потом у меня тряслись руки так, что я сломала иглу и разбила ампулу. И только с третьей попытки... если бы не получилось...
– Но получилось же.
Билли замолчала. Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла: она плачет. Беззвучно, без всхлипов, одними слезами, которые текли по щекам и падали на скомканное одеяло.
– Я думала, что ты умрёшь, – сказала Билли. – У меня на руках.
– Я не умерла.
– Я не могла дышать. Пока ты не могла дышать, я тоже не могла.
Лия молча смотрела на неё. Потом потянулась – медленно, осторожно, потому что тело всё ещё слушалось плохо, – и вытерла большим пальцем слёзы с её щеки. Билли вздрогнула, но не отстранилась.
– Я не умерла, – повторила Лия. – И ты тоже. Мы обе здесь. Дышим.
Билли поймала её руку и прижала к своей щеке. Замерла.
– Откуда ты взялась на мою голову такая?..
Уголки губ Лии дрогнули. Она прижалась лбом ко лбу Билли.
– Я больше никогда не приготовлю куриный суп, – прошептала Билли.
И тут Лия тихо рассмеялась – впервые за всё это время.
– Я тебя умоляю. Не надо. Лучше сэндвичи.
– Сэндвичи, – согласилась Билли. – Каждый день. С сыром.
За окнами разгоралось солнце. Шарк приоткрыл один глаз, вильнул хвостом и снова засопел.
Лия подняла голову и, встретившись с Билли взглядом, прижалась мокрым лбом к её груди, закрыв глаза.
– Спасибо, – сказала она едва слышно. – За то, что ты есть.
Билли ничего не ответила. Она просто прижала её к себе крепче и уткнулась носом в макушку. И в комнате, залитой бледным октябрьским солнцем, наступила та самая тишина – после бури. Когда всё уже случилось и всё уже позади, и можно просто лежать и дышать.
Вдвоём.
P.s. Гайс. Двадцать четыре главы. За это время мы прошли путь от побега из Гэри до ночи, когда Лия почти умерла на руках у Билли, а Билли сломалась и собрала себя обратно. Огромный пласт истории позади.
Вопрос к вам: как думаете, наступит ли у них наконец затишье после бури? Пережили ли они самое худшее – или самое страшное ещё впереди?
Жду ваши мысли. Вы же знаете: я читаю всё:)
И ещё кое-что. У меня вышла новая история в письмах – «Не сотвори себе кумира». Но из-за отвратительных проблем с Ваттпадом уведомления никто не получил. Можете заглянуть после этой главы. Предупреждаю: там стекло.