ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

После той ночи между ними что-то изменилось.

Это не бросалось в глаза. Они не стали обниматься чаще, чем раньше, не начали говорить о чувствах за вечерним чаем и уж точно не превратились в сентиментальных героинь какого-нибудь подросткового сериала. Внешне всё осталось на своих местах: Билли всё так же пила кофе по утрам, сидя в телефоне, и всё так же оставляла носки где попало. Да, она тоже была неидеальна. Лия всё так же читала в своей комнате перед сном и убирала за Шарком его игрушки.

Но что-то сдвинулось.

Может быть, дело было в том, как Билли теперь смотрела на Лию. Не оценивающе, не изучающе – она и раньше так не смотрела. Но был в её взгляде какой-то новый, едва заметный оттенок – как будто она боялась моргнуть и пропустить что-то важное. Как будто за то время, что Лия лежала без сознания в ванной, Билли успела прожить самый страшный час в своей жизни и теперь не до конца верила, что он закончился.

Может быть, дело было в том, как Лия теперь говорила с Билли. Тише, но прямее. Она перестала взвешивать каждое слово на весах «а вдруг меня прогонят». Не потому что страх исчез – нет, до этого было ещё далеко. А потому что где-то на дне этого страха поселилась другая, более упрямая мысль: «Она вернулась. Я чуть не умерла – но она вернулась. Я наглоталась таблеток – а она вытащила меня с того света своими руками и не позвонила в скорую, не сдала меня, не подписала документы для клиники, о которых говорил Финнеас. Она просто сидела рядом и держала меня за руку, пока я не очнулась. Шептала "désolé, mon amour" с таким лицом, будто это она во всём виновата. Будто это её нужно прощать».

Такое не забывается. Не проходит бесследно. Такое меняет саму структуру отношений – тихо, без фанфар, на клеточном уровне.

Теперь, когда они сидели на кухне и молчали, это молчание больше не было неловким. Оно было общим. Как одеяло, под которым тепло двоим.

Теперь, когда Билли наливала ей чай, она не спрашивала «будешь?» – просто наливала и пододвигала кружку. Потому что знала: Лия по-прежнему ничего не попросит. Не потому что не хочет, а потому что семнадцать лет её никто не спрашивал, чего она хочет, и она отвыкла отвечать на этот вопрос даже сама себе.

Теперь, когда Лия просыпалась посреди ночи от кошмара и сидела в темноте, обхватив колени, она знала: в соседней комнате спит человек, которому не всё равно. Это было новое знание. Хрупкое. Почти невыносимое. От него хотелось плакать, но плакать Лия всё ещё не умела.

Всё изменилось. И ничего не изменилось. Так всегда бывает после катастрофы.

В то утро Лия проснулась первой.

Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. За окном светлело промозглое октябрьское небо, голые ветки клёна царапали стекло. В доме было тихо – ни шагов, ни звона посуды, только далёкое посапывание Шарка из коридора.

И боль.

Она почувствовала её сразу, как только попыталась пошевелиться. Не та старая, знакомая, фоновая боль в костях, к которой она привыкла за годы. Новая. Глубокая, режущая, сосредоточенная где-то в области таза и отдающая в бедро при малейшем движении.

Что-то острое и горячее, поселившееся глубоко в теле, тянуло и пульсировало, как будто там, под кожей, билось второе сердце – больное и маленькое, но настойчивое. Она полежала немного, надеясь, что пройдёт. Не прошло. Она замерла, пережидая очередную волну. Потом осторожно, по сантиметру, спустила ноги с кровати.

Встала. Шаг. Ещё шаг. Каждое движение отзывалось тупым пульсирующим эхом где-то глубоко внутри, там, где сходились старые белые полосы шрамов.

В ванной она заперла дверь. Стянула пижамные шорты. И замерла перед зеркалом.

Это было... плохо.

Кожа на внутренней стороне бедра, там, где рубцы были самыми глубокими, воспалилась – покраснела, припухла, пошла нездоровым глянцевым блеском. И – она наклонилась ближе, бледнея – под кожей угадывалось желтоватое пятно. Гнойник. Глубокий.

Лия смотрела на своё отражение и чувствовала, как внутри всё сжимается в знакомый холодный узел. Она знала, что это. Инфекция. Старые рубцы иногда воспалялись – она помнила это по прошлому опыту в Гэри. Иммунитет, подкошенный годами стресса и недоедания, сдавал в самые неподходящие моменты. А последние дни были... ну, она чуть не умерла. Так что организм, кажется, решил добить её окончательно. Ничего смертельного. Просто тело в очередной раз напоминало ей, что оно не железное.

Лия прижалась лбом к холодному зеркалу. Посмотрела в свои глаза – бледные, испуганные, с красными прожилками.

«Только не сейчас. Только не снова. Только не быть проблемой».

Она умылась ледяной водой. Одевшись – свободные спортивные штаны, футболка на размер больше, чтобы ничего не давило, – глубоко вдохнула, выдохнула и вышла к завтраку, стараясь не хромать.

На кухне пахло тостами и кофе. Билли стояла у плиты и переворачивала омлет. Для Лии – обычный, для себя – из нутовой муки. Шарк лежал под столом и медитировал на кусок бекона, который пока ещё не упал, но обязательно упадёт – он верил в это всей своей собачьей душой.

– Доброе утро, – бросила Билли через плечо. – Ты чего такая бледная? Опять кошмары?

Лия села за стол. Вернее, попыталась сесть – в последний момент мышцы бедра прострелило такой острой болью, что она чуть не охнула вслух. Сдержалась. Опустилась на стул медленно, деревянно, надеясь, что это выглядит как обычная утренняя заторможенность.

– Всё нормально.

Билли поставила перед ней тарелку, села напротив, взяла вилку и замерла, так и не прикоснувшись к еде.

– У тебя что-то болит.

Это был не вопрос. Это было утверждение.

Констатация факта, произнесённая тоном человека, который привык, что ему говорят правду – или по крайней мере пытаются.

Лия уставилась в свою тарелку. Омлет. Подгоревший край. Бекон – хрустящий, как она любила. От вида еды желудок скрутило – она не могла есть. Горло саднило так, будто она глотала наждачную бумагу.

– Нет, – сказала она, и слово прозвучало слишком громко. Слишком резко. Как выстрел. – Потянула мышцу. На пробежке. Бывает.

Она тут же пожалела о тоне. Билли ничего не сделала – просто спросила. А она уже ощетинилась, как зверёк, которого загнали в угол.

Билли помолчала. Отрезала кусок омлета. Прожевала.

– Ты не бегаешь по утрам, – сказала она ровно. – И ты хромаешь. Уже второй день.

– Я не хромаю.

– Лия.

Одно слово. Просто имя. Но сказанное так, что врать дальше становилось почти невозможно. Билли смотрела на неё поверх кружки – не давила, не требовала. Просто ждала. И это ожидание было хуже любого допроса.

Лия заставила себя поднять глаза.

– Это правда просто мышца, – сказала она тише. – Ну, может, не на пробежке. Может, просто потянула где-то. Я не знаю. Само пройдёт. Не надо... – она запнулась.

– Не надо что?

– Не надо из-за меня так... дёргаться.

Билли поставила кружку. Вытерла руки о салфетку. Посмотрела на Лию – долго, внимательно, как смотрят на сложный пазл, в котором один кусочек никак не встаёт на место.

– Я не дёргаюсь, – сказала она наконец. – Я просто смотрю. Ты моя... – она осеклась. – Ты живёшь в моём доме. И если у тебя что-то болит, я имею право знать. – Билли откинулась на спинку стула. Сцепила руки на груди. Посмотрела долгим взглядом – тем самым, от которого персонал в туре съёживался и переставал спорить.
– Мы ведь договорились, помнишь? Никакого вранья про здоровье.

– Я не вру, – сказала Лия. – Просто мышца. Пройдёт.

«Ты моя» – так и повисло в воздухе чем-то недосказанным. Никто из них не стал это комментировать.

Лия опустила глаза. Есть не хотелось совершенно. Она разрезала омлет на мелкие кусочки и начала передвигать их по тарелке, создавая видимость еды.

– Ладно, – сказала Билли совсем другим тоном. Более лёгким. Как будто давала им обеим выход из этого разговора. – Слушай, надо тебе гардероб обновить. Ты до сих пор в моих шмотках ходишь. Это, конечно, мило, и я не против, но своё... оно всё-таки своё.

Лия подняла глаза.

– У меня есть вещи.

– Две футболки и джинсы, которые мы купили в прошлый раз? Ага, полный шкаф. Съездим в торговый центр, заодно продукты купим. Я хотела что-нибудь на ужин вкусное приготовить.

Лия хотела отказаться. Мысль о том, чтобы ходить по магазинам и мерить одежду, когда внутри бедра разгорается гнойник, была невыносима. Но отказаться – значило признать, что что-то не так. А признавать она не собиралась.

– Хорошо.

Билли кивнула, будто другого ответа и не ждала. Шарк под столом горестно вздохнул – бекон ему так и не достался.

В торговом центре пахло пластиком, едой из фудкортов и сотней чужих духов, смешавшихся в один неразличимый шлейф. Под потолком сияли лампы – слишком яркие, безжалостные, высвечивающие каждую неровность. Лия щурилась и старалась не хромать. Каждый шаг отдавался в бедре тупой ноющей болью.

Сначала они зашли в кондитерский отдел. Билли остановилась у стеклянной витрины с пирожными и обернулась к Лии с таким лицом, будто только что изобрела колесо.

– Давай купим те ванильные пирожные? Или вон те, шоколадные. Смотри, как они блестят.

– Я не хочу, – сказала Лия.

– Вообще ничего? Даже конфет? – Удивлённо спросила Билли.

– Нет. Не хочу.

Билли нахмурилась, но спорить не стала. Они купили только продукты на вечер и пошли дальше. А Лия не могла объяснить, что её горло сжимается при одной мысли о еде – потому что каждый кусок отдавал болью, а боль она привыкла терпеть молча. Лучше не есть, чем объяснять. Так было всегда.

Потом был отдел одежды. Билли подвела её к стойке с джинсами – хорошими, дорогими, из плотного тёмного денима.

– Вот эти. И эти тоже. И вон те.

Билли сняла с вешалки тёмно-синие джинсы и протянула Лии. Вид у неё был такой, будто она только что нашла золото.

– Твой размер. И цвет хороший. К глазам подойдёт.

Лия взяла джинсы и зачем-то уставилась на них так, будто видела впервые. Ткань была мягкая, но плотная. От неё пахло новизной – тем самым запахом, который бывает только в дорогих магазинах.

– Иди примерь.

Лия не двинулась с места.

– Мне не нравится цвет... И вообще они мне не подойдут.

– Ты даже не посмотрела.

Лия молчала, глядя в пол. Она не могла объяснить. Не могла сказать: «Я видела своё бедро сегодня утром, оно выглядит так, будто там идёт война, и я не хочу, чтобы кто-то это видел, и я не хочу раздеваться в примерочной, и я не хочу смотреть на себя в зеркало, и вообще – зачем мне новые штаны, если у меня там всё гниёт».

– Я знаю, что не подойдут. У меня... – наконец сказала она. Перебрала в голове слова. – У меня фигура не под такие. Слишком узкие. Давай лучше ещё футболки посмотрим.

Она уже шагнула в сторону стеллажа с футболками, но Билли не двинулась с места.

– Лия.

Голос был тихий, но останавливал. Лия замерла, не оборачиваясь.

– Ты боишься примерочной.

Это опять был не вопрос.

– Нет. Просто...

– Боишься. Мы в торговом центре уже час. Ты взяла четыре футболки и ни одних штанов. Ты даже в сторону примерочной не смотришь.

Лия обернулась. Билли стояла, прислонившись к стойке с вешалками, и смотрела на неё без осуждения. Без жалости. Просто – смотрела. Как будто перед ней был ребус, который нужно разгадать, а не проблема, которую нужно решить.

– Я не хочу раздеваться... – сказала Лия глухо. Помедлила. – Там.

– В примерочной?

– Вообще. Здесь. Сейчас.

Билли моргнула. Потом медленно кивнула – будто что-то поняла.

– Ладно, – сказала она. – Не надо. Возьмём без примерки. Если не подойдут – обменяем.

Она повесила джинсы обратно на стойку. Даже не посмотрела на них. Просто взяла и оставила.

Лия смотрела, как джинсы качаются на вешалке, и чувствовала что-то странное. Разочарование? Облегчение? Благодарность? Всё сразу. Билли не стала давить. Не стала устраивать сцену. Просто поняла – или, по крайней мере, приняла.

– Спасибо, – прошептала Лия едва слышно.

– За что?

– За... – Лия запнулась, не договорив и махнув рукой.

Билли пожала плечами, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое.

– Иди футболки выбирай. Только не бери опять чёрные, у тебя и так полшкафа чёрного.

– Чёрный стройнит.

– Господи, – Билли закатила глаза и направилась к кассе. – Мы похожи на похоронную процессию, а не на двух подростков.

– Ты не подросток.

– В душе – подросток.

Впервые за день Лия улыбнулась.

Они уже вышли из торгового центра, и Лия почти поверила, что самое страшное позади. Почти.

А потом они садились в машину, и боль в бедре прострелила так остро, что она не сдержала короткого, судорожного выдоха – больше похожего на всхлип. Совсем тихого. Но его оказалось достаточно. Билли замерла. Рука зависла над ключом зажигания.

– Что?

– Ничего. Всё нормально.

Билли медленно повернулась. Посмотрела на Лию – и в этом взгляде уже не было ни лёгкости, ни утреннего терпения. Только холодная, собранная тревога.

– Ты белая. Как бумага. Ты держишься за бедро – я видела, ты весь день за него держишься. И ты не хромаешь, ты почти волочишь ногу.

– Я просто устала.

– Лия.

– Что «Лия»? Что ты хочешь от меня услышать? – голос сорвался. Лия сама не ожидала. – Да, больно. Да, уже несколько дней. И да, я молчала. Потому что если бы я сказала – ты бы начала волноваться. А ты и так из-за меня...

Она не договорила. Задохнулась.

Билли молчала.

Очень долго молчала – целую вечность, которая уместилась в несколько ударов сердца.

– Из-за тебя – что? – спросила она наконец.

– Волнуешься. Тратишь время. Нервничаешь. Я приношу одни проблемы. Ты только-только начала... только-только всё наладилось после той ночи, а я опять...

– Так, – перебила Билли. – Остановись.

Лия остановилась. Сглотнула. Горло саднило, но это уже почти не имело значения. Билли завела мотор. Машина мягко тронулась с места, но повернула не к дому. Совсем в другую сторону.

– Куда мы?

– В клинику.

– Что?

– Я позвонила им сегодня утром, – сказала Билли, глядя на дорогу. Голос её звучал ровно, почти обычно. – Когда ты вышла из ванной. У моего врача есть окно через полчаса. Мы едем туда.

– Ты... знала? Ещё утром?

– Подозревала. Когда ты села за стол и не смогла сдержаться. Ты думаешь, я слепая?

Лия смотрела на неё. На её профиль – острый, упрямый. На пальцы, сжимающие руль. На желваки, проступившие на скулах. Билли была не просто встревожена – она была зла. Но злость эта была не на Лию. На что-то другое. На болезнь. На беспомощность. На то, что она не заметила раньше.

– Я не хочу в больницу, – прошептала Лия.

– Я знаю.

– Там будут врачи. Чужие. Они будут...

Билли оторвала взгляд от дороги и посмотрела на неё – прямо, открыто, без привычной иронии.

– Я всё время буду рядом. Всё время, пока ты там. Ни один врач к тебе не прикоснётся, не спросив разрешения. Ты слышишь? Ни один. Я обещаю.

Машина мчалась по улицам Лос-Анджелеса. Солнце било в лобовое стекло, и Лия прикрыла глаза. Она не верила обещаниям – не умела верить с пяти лет, с того самого дня. Но это обещание почему-то звучало иначе. Не как ложь. Как что-то, на что, возможно, стоило положиться.

– Хорошо, – сказала она и сама не поверила, что говорит это. – Хорошо. Едем.

Клиника не была похожа на больницу из Гэри. Совсем.

Лия поняла это сразу, как только автоматические двери разъехались перед ними с мягким шипением.
В вестибюле пахло не хлоркой и лекарствами, а чем-то едва уловимо цитрусовым – может, освежителем воздуха, может, живыми цветами в высокой вазе на стойке регистрации. Пол был не линолеумный в мелкую крапинку, а матовый, светло-серый, чистый до блеска. На кожаных диванах в зоне ожидания сидели всего двое: пожилая женщина с вязанием и молодой мужчина, листавший журнал. Никто не кашлял, не стонал, не сверлил Лию взглядом. Никто не кричал на детей.

Но тело всё равно помнило. Сердце заколотилось быстрее, едва они подошли к стойке. Ладони вспотели. Мышцы живота сжались в тугой узел. Билли заметила. Она ничего не сказала – просто чуть сдвинулась ближе, так что её плечо коснулось плеча Лии. Заземление.

Они подошли к стойке, Билли назвала фамилию, расписалась. Администратор – девушка с идеальным пучком и тёплой улыбкой – протянула планшет и попросила заполнить несколько полей. Билли заполняла документы, а Лия стояла рядом и вертела головой, не в силах избавиться от ощущения, что она попала не в больницу, а в какой-то дорогой отель, где просто забыли поставить кровать.

– Мисс Грейвс? – Медсестра появилась бесшумно, словно материализовалась из воздуха. Молодая, с карими глазами и гладко зачёсанными в хвост волосами. От неё пахло чем-то свежим – не духами, а скорее мылом. – Пойдёмте. Доктор Харрис уже ждёт.

Мисс Грейвс. Не «Грейвс, следующая». Не «эй, ты». Имя и фамилия, произнесённые с уважением. Как у человека, который имеет значение.

Она посмотрела Лии в глаза и улыбнулась – не дежурно, а так, будто правда была рада её видеть. Лия не знала, что с этим делать, поэтому просто кивнула и пошла следом.

Билли двинулась было за ними, но медсестра мягко указала на диван около кабинета:

– Можете подождать здесь, мы вас позовём.

– Я иду с ней.

Медсестра перевела взгляд на Лию, словно спрашивая разрешения. Лия чуть заметно кивнула, и медсестра пожала плечами:

– Как скажете.

Смотровая была маленькой, но не тесной. Светло-бежевые стены, мягкое освещение, кушетка, застеленная не рваной бумагой, а плотной одноразовой простынёй с едва заметным геометрическим рисунком. Большое окно выходило во внутренний дворик, где росли пальмы и апельсиновое дерево, все в каплях недавнего дождя. На стене – акварельный пейзаж: горы, озеро, закат. В углу – монитор на подвижной стойке. Никаких плакатов с лёгкими в разрезе. Никаких зелёных стен цвета гнилой мяты.

Доктор Харрис оказалась женщиной лет сорока с короткой стрижкой, усталыми, но добрыми глазами и спокойным, низким голосом. Она вошла, поздоровалась с Лией за руку – не холодную, равнодушную, а тёплую, сухую, человеческую, – и кивнула Билли, которая села на стул в углу и демонстративно уткнулась в телефон, хотя Лия знала: она следит за каждым движением.

– Рассказывай, что случилось, – сказала доктор Харрис. Она смотрела на Лию – не в бумажки, не на часы, не на Билли. На неё. И ждала.

Лия открыла рот и поняла, что не знает, как начать. Сказать: «У меня воспалился шрам»? Сказать: «Я чуть не умерла неделю назад, и теперь моё тело снова разваливается»? Сказать: «Я боюсь, что вы будете делать мне больно, как делали все врачи до этого»?

Она не успела. Билли, сидевшая на стуле у стены, подалась вперёд.

– У неё инфекция в старом рубце. На бедре. Воспаление началось пару дней назад. Сегодня утром она еле ходила. Я заметила, что она хромает, ещё за завтраком, но она...

Доктор Харрис подняла руку – мягко, но уверенно. Билли замолчала на полуслове. Не от обиды – от неожиданности. Она привыкла говорить за Лию. Привыкла быть её голосом в те моменты, когда собственный голос отказывал. Но сейчас доктор смотрела не на неё.

– Я понимаю, что ты хочешь помочь, – сказала она Билли, и голос её был тёплым, но твёрдым. – И ты очень помогла – теперь я знаю, что ситуация серьёзная. Но дальше, – она перевела взгляд на Лию, – я хочу услышать от тебя. Расскажи мне, Лия. Что ты чувствуешь? Как это началось?

В кабинете стало тихо. Так тихо, что Лия слышала, как гудит лампа над головой, и этот звук был совсем не похож на гул больничных ламп из детства. Тише. Мягче. Безопаснее.

Она посмотрела на Билли. Та чуть заметно кивнула – давай, я здесь, но говори сама.

И Лия заговорила.

– Это началось... наверное, дня два назад. Сначала просто тянуло. Я думала – мышца. Но сегодня утром... – она запнулась. – Сегодня утром я посмотрела в зеркало. Там... нехорошо. Краснота. И припухлость. И... – она сглотнула. – И кажется, там гной.

Она выдохнула. Признание далось тяжелее, чем она ожидала. Но доктор слушала, не перебивая, и лицо её оставалось внимательным, без тени брезгливости или осуждения.

– Спасибо, – сказала доктор Харрис. – Это очень важная информация. Ты молодец, что рассказала сама.

И Лия вдруг почувствовала что-то странное. Что-то похожее на гордость – крошечную, хрупкую, почти забытую. Её спросили. Ей дали слово. И она его взяла. Сама.

– Можно я посмотрю? – спросила доктор Харрис.

Лия сглотнула. Можно – это было новое слово. Её никогда не спрашивали «можно». Ей говорили «раздевайся» и «не дёргайся», а чаще вообще ничего не говорили, просто трогали чужими руками.

А теперь врач – взрослая женщина с дипломом и стажем – спрашивала у неё разрешения.

– Да, – сказала она тихо. – Можно.

Билли поднялась.

– Я выйду, если хочешь, – сказала она.

– Нет!

Слово вылетело быстрее, чем Лия успела подумать. Слишком быстро. Слишком отчаянно.

– Нет, – повторила она спокойнее. – Останься. Пожалуйста.

Билли села обратно. Ничего не сказала – просто кивнула. И от этого кивка Лии вдруг стало легче дышать.

– Хорошо, – Миссис Харрис сделала пометки в карте. – Тогда раздевайся до нижнего белья, пожалуйста. Ширма вон там.

Ширма. Не «раздевайся при всех, чего застыла». Ширма. Лия зашла за неё, стянула джинсы – каждое движение отдавалось болью, но она терпела. Потом надела больничный халат, который лежал на кушетке – мягкий, тёплый, пахнущий стиральным порошком. И вышла.

– Ложись на кушетку. Осторожно, не торопись.

Она забралась и легла на бок, поджав ноги. Доктор Харрис подошла. Прежде чем прикоснуться, она сказала:

– Сейчас я осмотрю воспалённое место.

Будет немного неприятно, но не больно. Если станет больно – сразу скажи, я остановлюсь. Хорошо?

Лия сглотнула. В горле стоял ком.

– Хорошо.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Доктор Харрис работала в перчатках, но руки её были тёплыми – не ледяными, не чужими, не теми, что касаются без спроса. Она осматривала аккуратно, проговаривая каждое действие: «Сейчас я надавлю здесь. Так, хорошо. Больно? Нет? А здесь? Немного?»

Билли сидела в углу. Лия не видела её, но знала: она здесь.

– Нужно УЗИ, – сказала доктор Харрис, закончив осмотр. – Похоже на абсцесс. Это глубокое воспаление в старом рубце. Такое бывает после сильного стресса – организм ослаблен, и бактерии проникают через микротрещины в коже. Ничего страшного, но придётся немного повозиться.

Она говорила так, будто абсцесс – это что-то вроде неудобно припаркованной машины. Не катастрофа. Решаемая задача.

Через несколько минут в палату вкатили аппарат УЗИ. Медсестра нанесла на бедро гель – холодный, но терпимый. Датчик заскользил по коже. Лия заворожённо смотрела на экран, где в серо-чёрных переливах двигалось что-то, чего она не понимала.

Доктор Харрис комментировала – больше для ассистентки, но иногда и для Лии:

– Вот здесь. Видите? Капсула. Глубокая. Придётся вскрывать, иначе будет только хуже.

Лия сжала край подушки.

– Вскрывать? – переспросила она и сама услышала, как дрогнул голос.

– Под местной анестезией, – успокаивающе сказала доктор. – Ты ничего не почувствуешь. Только первый укол, но он совсем безболезненный. Я предупрежу.

«Я предупрежу». Эти слова ударили в грудную клетку с такой силой, что Лии пришлось зажмуриться.

Миссис Харрис посмотрела на Лию. Не на карту. Не на часы. На неё.

– У тебя диспраксия, я видела в карте. И ещё я вижу, что ты боишься. Это нормально.

Лия не нашлась что ответить. Просто кивнула.

– Я буду объяснять каждый шаг, – продолжила доктор. – И, если хочешь, твоя... – она перевела взгляд на Билли. – Твоя сестра может остаться. Здесь, у изголовья. Будешь держать её за руку.

Лия посмотрела на Билли. Та уже встала и подошла к кушетке.

– Я здесь, – прошептала она.

Сестра.

Врач назвала её сестрой. И никто не поправил.

Процедурный кабинет был меньше. Здесь пахло спиртом и резиной – но не так, как в Гэри. Не страшно. Просто стерильно. Кушетка, лампа, инструменты на металлическом подносе, накрытые салфеткой.

Медсестра, молодая и тихая, подошла к кушетке и ободряюще улыбнулась.

– Сейчас просто ложись на спину. Вот так. А эту ногу – да, левую, – согни в колене и немного разверни в сторону. Если будет неудобно, я подложу валик. Главное, чтобы тебе было комфортно.

Лия замерла. Всего на секунду. Всего на один вдох.

На спину.

В пять лет её перевернули на живот. Вжимали лицом в рваную бумагу. Она не видела ни врача, ни медсестру, ни иглы – только темноту перед глазами. Ощущала только собственные руки, вцепившиеся в край кушетки. Она не знала, что происходит, не знала, куда войдёт игла, не знала, когда это закончится. Её тело было не её.

А сейчас...

Она легла на спину. Потолок был белый и чистый. Светильник мягко гудел. За окном шумели пальмы. Она видела доктора – та стояла у столика, разбирала инструменты, и лицо у неё было сосредоточенное, но спокойное. Она видела медсестру, которая поправляла простыню, прикрывая всё, что не должно быть открыто. Видела Билли – та стояла у изголовья, облокотившись о стену, и смотрела на неё. Не жалостливо. Не тревожно. Просто смотрела. Её ладонь лежала на ладони Лии. Пальцы переплелись. Рука у Билли была тёплая, мозолистая, надёжная.

Лия выдохнула и развернула колено в сторону – сама, без чужой руки, без приказа. Просто сделала это. И никто не закричал.

– Так нормально? – спросила медсестра.

– Да. Нормально.

Поза была другая. Опыт был другой. Всё было другое.

– Отлично, – сказала доктор, подходя ближе. – Теперь я начну. Помнишь, о чём я говорила? Ты всё контролируешь. Если что-то будет не так – подними руку, и я остановлюсь. Хорошо?

– Хорошо.

И Лия действительно верила, что может поднять руку. Что её услышат.
Что мир больше не состоит из людей, которые делают с ней что-то без спроса.

– Местная анестезия, – предупредила доктор Харрис. – Сейчас будет укол. Маленький. Не бойся. Считаем: раз... два... три.

На «три» – укол. Лия даже не вздрогнула. Потому что её предупредили. Потому что считали. Потому что Билли гладила большим пальцем её костяшки.

Дальше всё происходило как будто в другом измерении. Лия смотрела в стену – на трещинку в краске, которая изгибалась, как река на карте. Или на акварель с океаном – она уже не помнила. Главное, что она не чувствовала боли. Только давление. Только отголоски каких-то движений где-то далеко, в области, которая больше не была её бедром, а была просто участком тела, с которым работали умелые и осторожные руки. Доктор Харрис что-то говорила – Лия не вслушивалась в слова, но сам голос был ровным и спокойным, как радио в дальней комнате. Медсестра подавала инструменты – тихо, без лязга. Билли молчала и гладила её руку.

И в какой-то момент Лия вдруг вспомнила мать. Не лицо – лиц она никогда не помнила. Но ощущение: как мама однажды водила её к зубному, когда ей было четыре, и всё время держала за руку, и приговаривала: «Ты моя храбрая девочка, моя храбрая девочка». Лия расплакалась тогда всё равно, но мама не ругалась. Просто вытерла ей слёзы своим платком, и платок пах духами – розами, кажется. Или пионами.

Она не вспоминала этого уже много лет. И вот сейчас, лёжа на кушетке в клинике Лос-Анджелеса, с чужой женщиной-врачом, с медсестрой, которую видела впервые в жизни, и с Билли, которая стала «сестрой», – она вспомнила. И не заплакала. Просто закрыла глаза и позволила себе быть храброй девочкой. Хотя бы раз.

– Всё, – сказала доктор. – Закончили. Ты молодец.

Лия открыла глаза. Вернулась в тело. Бедро болело – но иначе. Не воспалённой, горячей болью, а чистой, хирургической. Она даже не заметила, когда именно всё закончилось. Не было ни резкой боли, ни грубых рук, ни «вставай, следующий». Была только тишина, мягкий свет и тёплые пальцы Билли, сжимающие её ладонь.

Медсестра наклеила на разрез аккуратную повязку. Доктор объяснила, как ухаживать: менять повязку дважды в день, наносить антибактериальную мазь, не мочить. Если боль усилится – сразу звонить.

– Вот мазь, – она протянула Билли небольшой тюбик. – И рецепт на антибиотик в таблетках. Аптека на первом этаже.

Билли взяла тюбик и рецепт. Кивнула. И, помедлив, спросила:

– У неё слабый иммунитет. После... всего. Может, есть какие-то общие рекомендации?

Доктор Харрис перевела взгляд с Билли на Лию и обратно. Что-то в её лице изменилось – промелькнуло понимание. Она не знала деталей, но она была врачом достаточно давно, чтобы читать между строк.

– Покой. Хорошее питание. Витамины. И, – она сделала паузу, – никакого стресса. Организм сейчас сильно истощён, ему нужно восстанавливаться. И физически, и...

Она не договорила, но Лия поняла. И Билли поняла.

– Спасибо, – кивнула Билли.

Они вышли из клиники на закате.

Небо над Лос-Анджелесом горело оранжевым и розовым, и пальмы на фоне этого неба выглядели как чёрные силуэты, вырезанные из бумаги. Воздух был влажным после вчерашнего дождя, но тёплым – октябрь здесь не был похож на октябрь в Индиане. Лия остановилась на ступеньках и вдохнула полной грудью.

Боль ушла. Вернее, она ещё была – где-то глубоко, под слоем анестезии и повязки, – но стала тупой, фоновой, почти незаметной. Не той острой, выжигающей, что мучила её последние дни.

Билли стояла рядом и что-то печатала в телефоне. Закончив, она убрала его в карман и повернулась к Лие.

– Аптека закрывается через час. Успеем. Но ты, наверное, хочешь домой?

Лия покачала головой.

– Нет. Давай сначала за лекарствами.

Билли посмотрела на неё удивлённо. Лия пожала плечами:

– Ты сама сказала – никакой лжи. Особенно про здоровье.

И впервые за этот долгий, трудный день Билли улыбнулась – не сценической улыбкой, а настоящей, той, что редко видели даже самые близкие.

– Хорошо. Сначала лекарства. Потом домой. И ужин.

– Только без омлета, – попросила Лия. – Он мне уже снится.

– Договорились. Закажу пиццу.

Они зашагали к машине – Лия всё ещё чуть прихрамывала, но теперь держалась прямее, а Билли шла рядом, не на полшага впереди, а плечом к плечу. И в кармане у Лии лежал рецепт таблеток, которые ей выписал врач, а в сумке у Билли – тюбик с мазью, и это было странно, но это было... нормально. Заботиться о себе. Быть не одной. Не ждать, что за каждую слабость ударят.

Это было нормально.

И впервые в жизни Лия подумала, что, может быть, она сможет к этому привыкнуть.

В машине Лия сидела, откинувшись на спинку сиденья. Солнце, выглянувшее из-за туч, било сквозь лобовое стекло, и она подставила ему лицо. Тело было лёгким, почти невесомым – то ли от анестезии, то ли от облегчения.

– Знаешь, – сказала она вдруг. – Мне никогда не говорили «ты молодец». После укола. Мне вообще ничего не говорили. А она сказала.

Билли чуть улыбнулась – уголком рта, не отрываясь от дороги.

– Потому что ты правда молодец.

– Я ничего не делала. Просто лежала.

– Иногда лежать и не сбегать – это самое трудное.

Лия задумалась над этими словами. А ведь Билли была права. Она могла отказаться. Могла закатить истерику. Могла уйти прямо в халате вон из кабинета. Она осталась. И это было актом доверия, большего, чем любые слова.

– Почему она назвала тебя моей сестрой? – спросила Лия, глядя в окно.

– Не знаю. Наверное, так показалось.

– А тебе... как показалось?

Билли помолчала. Перестроилась в другой ряд. Пальцы на руле чуть сжались, потом расслабились.

– Нормально показалось.

И больше она ничего не сказала. Но Лия увидела, как дрогнул уголок её губ, и этого было достаточно.

Дома их встретил Шарк – суетился под ногами, обнюхивал пакеты и чихал от запаха аптеки. Билли сгрузила покупки на кухне, разобрала лекарства, убрала их на тумбочку у лестницы и сказала, чтобы Лия шла отдыхать. Ужин будет позже.

Лия поднялась к себе. Закрыла дверь. Села на край кровати, вытянув больную ногу, и взяла тюбик с мазью – маленький, белый, с незнакомым названием, отпечатанным синими буквами. Она прочитала инструкцию трижды, прежде чем открутить колпачок. Мазь пахла чем-то травяным и медицинским одновременно – не противно, но тревожно. Так пахнут все вещи, связанные с лечением. Так пахло в той клинике в Гэри.

Она стянула джинсы. Осторожно, по сантиметру, отклеила край пластыря, которым была заклеена рана. Под ним кожа была припухшей, розовой, стянутой тонкими нитями швов – аккуратных, ровных, совсем не похожих на те грубые рубцы, что покрывали её бёдра выше и ниже. Доктор сказала: наносить мазь тонким слоем, не втирать, просто распределить по поверхности. Она выдавила немного на палец. Поднесла руку к бедру.

И замерла.

Её палец дрожал в сантиметре от раны. Мелкой, противной дрожью – не от боли, не от страха боли, а от чего-то другого. От невозможности прикоснуться. От того, что это место на её теле было запретным – местом, куда она сама прикасалась только лезвием, и эти прикосновения не имели ничего общего с заботой. От того, что старая память тела кричала громче любой инструкции: туда нельзя. Там больно. Там стыдно.
Там те, другие руки, из далёкого прошлого, из зелёного кабинета, – они тоже касались её там, но не спрашивали, и она не могла их остановить.

Она попробовала снова. Палец коснулся края раны – совсем легко, едва ощутимо, – и её передёрнуло. Мазь осталась на коже бледным белым пятном, которое она не смогла растереть. Рука упала на колено. Тюбик выскользнул из пальцев и покатился по покрывалу.

Дверь открылась. Без стука – но не грубо. Просто тихо скрипнула, и на пороге появилась Билли. В руке у неё был стакан воды, который она, видимо, несла Лии, – и замерла, увидев картину: полураздетая Лия на краю кровати, пластырь, рана, тюбик на покрывале, пальцы, сжатые в кулак.

– Не получается? – спросила Билли.

Голос был ровным и мягким, без тени удивления или неловкости. Будто она ожидала этого.

– Я... – Лия сглотнула. – Я не могу. Руки дрожат. И там... оно...

Она не договорила. Билли поставила стакан на тумбочку и опустилась перед ней на корточки – так, что её лицо оказалось на одном уровне с лицом Лии.

– Давай помогу.

– Нет, – Лия мотнула головой. – Не надо. Я сама. Ты не должна... это же... там всё...

Она не могла подобрать слов. Шрамы. Старые рубцы. Белые полосы, которых она стыдилась больше всего на свете. Она не хотела, чтобы Билли видела их так близко. Не хотела, чтобы Билли касалась их. Она скорее согласилась бы терпеть боль до конца жизни, чем позволить кому-то – даже Билли, особенно Билли – увидеть её такой. Голой. Изуродованной. Беспомощной.

– Лия, – сказала Билли. И в этом голосе не было ни уговора, ни давления. Только ровное, спокойное утверждение очевидного факта. – Я уже видела их. В больнице. И, когда ты была без сознания, а я тебя переодевала. Это просто шрамы. Это просто кожа. Это не делает тебя... – она запнулась, подбирая слово, – некрасивой. Не делает тебя неправильной. Это просто то, что с тобой случилось. А мазь нужна, чтобы это зажило.

Лия молчала. В горле стоял горячий ком. Она смотрела в глаза Билли – тёмные, серьёзные, без тени брезгливости или жалости, – и внутри неё что-то медленно, со скрипом, поддавалось. Та самая стена, которую она строила годами. Та самая броня, которая никогда не давала трещин.

Билли протянула руку ладонью вверх.

– Дай мне тюбик. Пожалуйста.

И Лия сдалась. Просто взяла и вложила тюбик в тёплую, шершавую ладонь гитариста, и это движение стоило ей больше, чем сорок километров пешком из Гэри в Чикаго.

Билли выпрямилась, вышла из комнаты. Не говоря ни слова, она вымыла руки в раковине – Лия слышала шум воды сквозь открытую дверь ванной. Потом вернулась, села на край кровати, выдавила мазь на свой палец.

– Я буду делать это медленно, – сказала она. – Если захочешь остановиться – просто скажи. Я сразу перестану.

Лия кивнула. Зажмурилась. И замерла.

Прикосновение было тёплым. Не холодным, не чужим – тёплым и осторожным. Палец Билли скользнул по краю раны, мягко распределяя мазь. Медленно. По кругу. Почти невесомо. Она не надавливала. Она не спешила. Она работала так, как работает человек, привыкший к мелкой моторике, – с той же сосредоточенной бережностью, с какой настраивала гитару. Её свободная рука лежала на колене Лии – не держала, не фиксировала, просто лежала. Тепло. Безопасно.

Лия дышала через раз. Она до боли в скулах сжимала челюсти и смотрела в стену перед собой, стараясь не думать о том, как выглядит сейчас: беспомощная, полуголая, с раскинутыми ногами, с этими уродливыми белыми полосами, которые не мог скрыть никакой халат. Но Билли не смотрела на шрамы так, как смотрели врачи в Гэри. Она вообще не смотрела – она просто делала своё дело. Её палец двигался дальше, туда, где кончалась рана и начинались старые рубцы, и там мазь тоже была нужна – доктор сказала: «увлажняйте, чтобы кожа не трескалась». Лия закусила губу. Шрамы. Она касается шрамов. Она видит их – все, от самых маленьких, почти незаметных, до длинных, грубых, пересекающих бедро наискосок.

«Сейчас она спросит, откуда они».

Но Билли не спрашивала.

«Сейчас она отдёрнет руку и скажет, что это слишком».

Но Билли не отдёргивала.

Она наносила мазь полоска за полоской – медленно, методично, будто шрам был не поводом для отвращения, а просто частью тела, за которой нужно ухаживать. Как будто шрам ничем не отличался от здоровой кожи. Как будто Лия имела право на заботу – вся Лия, целиком, вместе со всем, что с ней сделали.

– Всё, – сказала Билли и закрутила тюбик.

Лия открыла глаза. В комнате было тихо. За окном темнело – день клонился к вечеру. Шарк скрёбся в дверь и тихо поскуливал. Билли убрала руку с её колена и встала.

– Я пойду закажу пиццу. Ты какую хочешь?

Вот так. Без пафоса. Без «ты молодец, что справилась». Без «это было очень смело». Просто «какую пиццу». Как будто ничего особенного не случилось. Как будто она не сидела только что на кровати перед полуголой Лией и не касалась самых стыдных, самых спрятанных отметин, из которых состояло её тело. Как будто забота была чем-то обыденным. Чем-то, что не нужно заслуживать.

Лия сглотнула. В горле стоял горячий ком, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть.

– С грибами, – сказала она хрипло.

– Хорошо.

Билли вышла, прикрыв за собой дверь неплотно, оставив полоску света из коридора. Лия осталась сидеть на кровати. Тюбик мази лежал на тумбочке. Пластырь был наклеен ровно и аккуратно. Рана больше не болела – или, вернее, болела, но эта боль была другой. Не той, что раньше. Она опустила взгляд на своё бедро. На шрамы. На свежую повязку. И впервые за долгое, очень долгое время ей не захотелось отвернуться.

Пиццу привезли через сорок минут.

Горячую, в картонной коробке с жирным пятном на крышке – верный признак того, что сыра не пожалели. Билли расплатилась на крыльце, зашла обратно и поставила коробку прямо на журнальный столик в гостиной, потому что на кухне они сегодня уже насиделись, а Шарк всё равно был воспитанным псом и со стола не воровал. Ну, или почти не воровал.

– Я принесу тарелки, – сказала Лия.

– Зачем? Ешь так. Это пицца, а не королевский ужин.

Билли откинула крышку, и в комнату ударил запах горячего теста, томатного соуса и расплавленной моцареллы. Тонкие нити сыра тянулись от куска, который она вытащила первым, и обрывались только где-то на середине. Она переложила кусок на салфетку и протянула Лии.

– Держи. Осторожно, горячо.

Лия взяла обеими руками. Сыр тёк по пальцам, маслянистый и блестящий, и это было до невозможного, до смешного вкусно. Она откусила первый кусок и зажмурилась. После больничной стерильности, после запаха мази и спирта, после всего этого бесконечного дня горячая пицца казалась чем-то почти неприличным. Чем-то из другого мира, где не было ни шрамов, ни лекарств, ни воспоминаний.

Билли тем временем вскрыла вторую коробку – поменьше, с веганской пиццей для себя: тонкое тесто, томатный соус, кружочки цукини, оливки и россыпь рукколы, прихваченной жаром ровно настолько, чтобы листья стали полупрозрачными. Она вытащила кусок, и оливка скатилась на картон.

– Ты серьёзно? – спросила Лия, кивая на эту конструкцию.

– Непереносимость лактозы, детка. И веганство. Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо. Я лучше с сыром.

– Ну как хочешь.

И она с наслаждением откусила свой овощной кусок, пока Шарк переводил тоскливый взгляд с одной коробки на другую, не в силах поверить, что с таким количеством еды ему ничего не достанется.

Лия откусила кусок, и запах ударил в лицо – густой, сырный, томатный, тот самый запах, который она помнила из детства в Гэри, когда пицца была редким праздником, а не обычным ужином.

– Боже, – выдохнула она с набитым ртом. – Это... как ты вообще такое ешь? Ну, без сыра?

– Привыкла. Лет десять уже. Мне и не хочется, если честно.

Билли с хрустом откусила перец и оливку, и вид у неё был совершенно довольный. Шарк переводил взгляд с одной коробки на другую, пытаясь понять, какая из них упадёт первой. Пока не везло ни с одной.

Они съели по два куска в тишине. Потом Лия потянулась за третьим и вдруг замерла.

– Знаешь, – сказала она, глядя на пиццу в своих руках, – я всегда боялась врачей. До жути. А с тобой...

Она замолчала. Билли отложила корку и вытерла пальцы о джинсы.

– А со мной?

– А со мной это совсем не больно. Даже когда должно быть больно.

И провалилась.

Отец выдернул её из постели в шесть утра. Суббота. За окном ещё темнело серыми октябрьскими сумерками. Он не объяснил, куда они едут – просто бросил джинсы и футболку на кровать и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

Она оделась сама. Ей только исполнилось шесть.

На остановке было пусто и холодно. Ветер гнал по асфальту мятый стаканчик. Отец стоял на шаг впереди, засунув руки в карманы, и не оборачивался, будто её вообще не существовало. Лия переминалась с ноги на ногу и старалась не стучать зубами – он этого не любил. Когда подъехал автобус, старый и обшарпанный, с заляпанными окнами, он вошёл первым, заплатил за двоих и сел у прохода. Лие пришлось протискиваться мимо его коленей к окну.

Он смотрел в телефон – там играл футбол, звук был включён на полную, и комментатор захлёбывался в экстазе над чьим-то голом. Лия сидела на самом краю сиденья, болтая ногами, не достающими до пола, и считала остановки. Ей пять. Она уже умеет считать остановки, чтобы знать, когда кончится эта пытка.

В салоне пахло соляркой, чьим-то кислым потом и сигаретным дымом, въевшимся в обивку много лет назад. Автобус трясся на стыках, и каждый толчок отдавался в животе. Водитель – пожилой мужчина с усталым лицом и сигаретой за ухом – даже не обернулся, когда они заходили. Просто махнул рукой и буркнул что-то неразборчивое. На Лию он не посмотрел. Да и зачем? В этом районе каждый день возили детей в поликлиники и обратно. Обычное дело. Обычные пассажиры.

На нужной остановке отец поднялся первым. Не дождался, пока автобус остановится полностью. Не обернулся. Просто пошёл к выходу, и Лия спрыгнула с сиденья следом, цепляясь за поручни, чтобы не упасть. Двери открылись с шипением.

Она не успела сойти сама. Отец схватил её за плечо – не за руку, не за ладонь, а за плечо, туда, где кость близко к коже, – и буквально выпихнул на тротуар. Она споткнулась о бордюр, взмахнула руками и упала бы, если бы не врезалась плечом в чьи-то ноги.

– Эй, поосторожнее! – буркнул мужчина с портфелем, отшатнувшись. Он даже не посмотрел на неё – просто обтёр рукав пиджака, будто она его испачкала, и пошёл дальше. Женщина с пакетами обошла Лию и даже не замедлилась. Подросток в наушниках скользнул взглядом по заплаканному лицу девочки на асфальте – и отвернулся. Никто не остановился. Никто не спросил, всё ли с ней в порядке. Никто не посмотрел на мужчину, который её толкнул, и не сказал: «Эй, ты что делаешь?» Потому что в этом районе Гэри детей не били только в рекламе. А в реальности – били, и часто. И соседи, и прохожие, и водители автобусов – все знали. И отводили глаза. Так было проще. Так было со всеми. Так было с ней.

Лия поднялась сама – отряхнула колени, поправила задравшийся рукав. Ей шесть. Она уже научилась вставать без посторонней помощи.

– Шевелись, – бросил отец, не оборачиваясь. – У меня из-за тебя второй тайм пропадает.

Она поправила задравшийся рукав и побежала следом. Впереди уже виднелось серое здание с облупленной вывеской.

Поликлиника. Та самая.

Отец остановился у входа и развернулся к ней. Наклонился так низко, что она почувствовала запах перегара и дешёвого кофе.

– Запомни. Ты там молчишь. Рта не открываешь. Что скажут – делаешь. Поняла?

Она кивнула.

– Я не слышу.

– Да, – выдавила она.

– Вот и молодец. И не вздумай реветь. Опозоришь меня – обратно пешком пойдёшь. Очень долго. Поняла?

Она снова кивнула. Он не спросил, слышит ли она его на этот раз. Просто развернулся и толкнул дверь.

Она не знала, где они находятся и далеко ли до дома. Но мысль о том, что он может оставить её одну на незнакомой улице, скрутила внутренности холодным узлом. Она не заплачет. Она не опозорит. Она будет хорошей. Самой хорошей, какой только может быть шестилетняя девочка, которую никто не научил, что значит быть хорошей. Кроме отца. А у отца были свои определения.

Больница.

Внутри пахло не как в обычных больницах из кино – не стерильной чистотой и лекарствами, а чем-то затхлым, кислым, с примесью хлорки и давно не стиранных простыней. Пол был покрыт линолеумом в мелкую коричневую крапинку, и в некоторых местах этот линолеум вздулся пузырями.

Вдоль стен тянулись скамейки. На них сидели люди – человек десять, не меньше. Старуха с перевязанной щекой раскачивалась взад-вперёд, что-то нашептывая себе под нос. Рядом с ней женщина прижимала к груди младенца, который то затихал, то снова заходился в плаче. Ещё дальше – мужчина с грязной повязкой на руке, сквозь которую проступало жёлтое пятно. Подросток с загипсованной ногой сидел, откинув голову к стене, и спал с открытым ртом.

Телевизор под потолком показывал футбол без звука. Отец поднял голову, хмыкнул и сел на свободное место в углу. Лия села рядом – не слишком близко, чтобы не раздражать, но и не слишком далеко, чтобы он не рявкнул на неё за это тоже. Она нашла идеальное расстояние за годы практики.

Прошло полчаса. Потом час. Потом ещё. Время в очереди текло иначе – густое, как сироп, тягучее. Лия рассматривала свои кроссовки. Потом пятно на линолеуме. Потом муху, которая билась о стекло. Когда матч на телевизоре кончился и пошли новости, где уставший диктор монотонно бубнил что-то о погоде, отец достал телефон и включил трансляцию матча уже на телефоне, погрузившись в неё целиком. Иногда он морщился, иногда ругался сквозь зубы – это значило, что его команда проигрывает, и лучше сейчас не дышать.

Она не дышала.

– Грейвс!

Голос медсестры разрезал тишину, как нож. Лия вздрогнула. Отец не пошевелился. Он даже не поднял глаз от экрана.

– Иди, – бросил он. – Чего застыла?

Она сползла со скамейки и пошла. Ноги были ватные. Она не знала, куда идти, но медсестра уже стояла в дверях кабинета и нетерпеливо поджимала губы.

– Давай быстрее, у нас очередь.

Кабинет.

Он был маленький, квадратный, выкрашенный в цвет давно увядшей мяты. На стене висел плакат с каким-то розовым лёгким в разрезе – Лия старалась на него не смотреть. Пахло спиртом и резиной. Кушетка у стены была застелена бумажной простынёй – тонкой, уже пожелтевшей, с трещинами от чьих-то предыдущих тел.

Врач сидел за столом и что-то записывал в карту. Он был пожилой, лысоватый, в белом халате поверх мятой рубашки. Очки сползли на кончик носа. Он не поздоровался.
Медсестра – та, что ввела её в кабинет, – стояла у окна и жевала жвачку, сложив руки на груди. У неё были большие руки, тяжёлые, с длинными ярко-розовыми ногтями. Лия смотрела на эти руки и думала, что они, наверное, могут сделать очень больно.

– Раздевайся, – сказал врач, не поднимая головы.

Лия замерла.

Она не поняла. Что значит «раздевайся»? До чего? Она стояла посреди кабинета в своей футболке с Микки-Маусом, в джинсах, которые были ей чуть велики, и не знала, что делать. Ей никто не объяснил. В шесть лет мир ещё полон неизвестных правил, о которых взрослые почему-то не говорят вслух, но ждут, что ты их знаешь.

– Оглохла? – рявкнула медсестра. Она перестала жевать. – Снимай с себя всё.

Лия потянула футболку вверх. Пальцы не слушались. Ткань зацепилась за уши, она дёрнула – стало больно. Медсестра цокнула языком, подошла и помогла – быстрым, нетерпеливым движением стянула футболку через голову. Мир на секунду исчез, а когда появился снова, Лия стояла с голой грудью, скрестив руки на животе.

– Джинсы, – сказала медсестра. – Тоже снимай.

Джинсы сползли. Потом носки – она зачем-то сняла и их, хотя ей не говорили. Осталась в одних трусах – белых, в голубой горошек. Она обхватила себя руками и сгорбилась, пытаясь стать как можно меньше. Холодно. Лампы на потолке гудели.

Врач наконец поднял голову. Посмотрел на неё сквозь очки – без интереса, просто как на очередной объект в списке.

– На кушетку. На живот.

Она забралась. Бумага под ней смялась и порвалась с тихим треском. Кушетка была холодной, липкой, пахла чем-то медицинским и чужим. Она легла на живот и уткнулась лицом в сгиб локтя, чтобы ничего не видеть. Сердце колотилось где-то в горле.

Врач подошёл. Она услышала шаги – тяжёлые, шаркающие. Почувствовала холод от его рук ещё до того, как он к ней прикоснулся. Стетоскоп – ледяной металл на спине – заставил её вздрогнуть. Врач ничего не сказал, просто передвинул его на другое место. Опять холод. Она не знала зачем. Никто не объяснял. Никто не говорил.

– Так, – сказал он наконец. Но не ей – медсестре. – Сейчас прививка.

И тогда медсестра подошла.

Лия не видела её – только слышала шаги и чувствовала, как меняется воздух. Тяжёлая рука легла ей на поясницу и прижала к кушетке. Не больно, но крепко – так, что не двинешься. Другая рука взялась за резинку её трусов и потянула вниз.

Лия замерла. Она не понимала. Ей шесть. Ей никто не объяснил, что прививку делают в бедро. Ей никто не сказал: «Сейчас мы спустим твои трусы, чтобы сделать укол, это нужно для здоровья, так делают всем детям». Никто не спросил, можно ли. Никто не предупредил.

Чужие руки в том месте, где никогда не было чужих рук. Там, где только её собственное тело. Там, где только мама когда-то её мыла, но мама ушла, и теперь здесь эти пальцы – короткие, грубые, нетерпеливые – стягивают последнее, что её прикрывает.

Она не заплакала. Она просто исчезла.

Игла вошла.

Боль была острой и чужой, ворвалась в мягкую плоть бедра и отозвалась куда-то в живот, в позвоночник, в самые кости. Лия вскрикнула – не от боли, а от неожиданности, от того, что это случилось без предупреждения, от того, что её не спросили, от того, что она была голая и беспомощная, а они стояли над ней, такие большие, такие взрослые, и делали что-то с её телом, а она не могла их остановить.

– Не дёргайся, – сказала медсестра.

Её рука сильнее вдавила Лию в кушетку.

Секунда. Другая. Игла вышла.

– Всё. Одевайся. Следующий.

Медсестра убрала руку. Лия сползла с кушетки. Ноги дрожали. Её тошнило. Трусы были спущены, она торопливо натянула их – пальцы скользили, не слушались. Джинсы. Футболка. Она надела её задом наперёд, но не заметила. Ей было всё равно.

Врач уже заполнял следующую карту. Медсестра жевала жвачку и смотрела в окно. На Лию никто не смотрел. Она больше не существовала.

Она вышла в коридор. Бедро болело. Синяк уже набухал под кожей – маленький, тёмный, который через много лет превратится в белый шрам в таком месте, где его никто никогда не увидит. Кроме Билли.

Отец ждал у выхода. Он уже стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с тем выражением, которое она слишком хорошо знала: раздражение пополам со скукой.

– Наконец-то. Два часа просидели из-за тебя.

Лия ничего не ответила. Она всё ещё не вернулась в своё тело. Она всё ещё была где-то далеко, внутри.

Они пошли к выходу. На стойке регистрации стояла стеклянная ваза с леденцами – такие маленькие, в блестящих фантиках, бесплатно, для детей после процедур. Другая медсестра – не та, что в кабинете, а пожилая, с седым пучком на затылке – наклонилась и протянула один Лии.

– Держи, солнышко. Ты молодец.

Конфета легла в ладонь – лёгкая, шуршащая, прохладная. Лия посмотрела на неё. Впервые за этот день кто-то назвал её солнышком. Впервые за этот день к ней прикоснулись не для того, чтобы сделать больно.

Она даже почти поверила.

– Это что такое? – голос отца раздался сверху.

Она не успела ответить. Он выхватил леденец у неё из руки – грубо, царапнув ногтями по её ладони. Поднёс к глазам. Усмехнулся.

– Награда, значит? За то, что я из-за тебя весь выходной угробил? За то, что из-за твоих капризов меня из дома выдернули?

Она смотрела на леденец в его пальцах и не могла оторваться.

Он разжал пальцы. Леденец упал на пол – прямо на грязный линолеум, на разводы от чьих-то ботинок.

И отец наступил на него. Хрустнула карамель. Крошки разлетелись в стороны. И леденец превратился в липкое месиво, прилипшее к подошве.

– Неблагодарная дрянь, – сказал он. – Ничего ты не заслужила.

И вышел на улицу, даже не обернувшись.

Лия осталась стоять над раздавленной конфетой. Фантик блестел, приклеенный к линолеуму. Крошки сахара блестели, как битое стекло. Пожилая медсестра за стойкой отвела глаза и сделала вид, что её здесь нет.

Лия не заплакала. Она уже давно не плакала. Она просто запомнила: сладкое – это обман. Конфеты – это обман. «Ты молодец» – это тоже обман. Награда всегда предшествует боли, а если не предшествует – её отнимут или раздавят на твоих глазах.

Она пошла за отцом. Бедро болело. Синяк набухал под кожей. Дверь больницы закрылась за ней с тем же скрипом, с каким и открылась.

На улице шёл дождь.

Когда она закончила – тихим, чуть охрипшим голосом, – Билли долго молчала. Потом встала, подошла к шкафу и вернулась с коробкой трюфелей. В какао-пудре, с жасмином и морской солью.

– Это не за храбрость. Просто они вкусные. Попробуй.

Лия попробовала. Откусила кусочек. Шоколад был горький и совсем не липкий.

– В той больнице, – сказала она хрипло, – мне дали леденец. Первый и последний раз. Я даже поверила, что он мой. А потом его забрали. И раздавили. На моих глазах.

Билли ничего не ответила. Встала. Подошла. Опустилась на корточки рядом со стулом Лии и взяла её ладони в свои. Поднесла к губам. Не поцеловала – просто прижалась тёплой щекой.

– Никто не раздавит твои конфеты, – сказала она тихо. – Пока я здесь. Никто.

И подвинула коробку трюфелей ближе.

Лия взяла ещё один. Откусила. Шоколад был солёный.

За окном по-прежнему шёл дождь. Шарк посапывал под столом. Билли грела ладони о кружку с остывшим чаем и смотрела на Лию – не жалея, не оценивая. Просто смотрела. Как смотрят на того, кто только что вернулся откуда-то очень издалека и теперь пытается привыкнуть к тишине.

– Знаешь, – сказала Лия, разглядывая остатки трюфеля в пальцах, – если бы ты... Если бы ты была там... – И тогда она сказала то, что вертелось в голове уже несколько минут. Или несколько дней. Или, может быть, с самого начала.

– Я бы хотела, чтобы ты была моей сестрой.

Билли замерла. Кружка с чаем застыла в её руках.

– Там, в Гэри, – продолжала Лия, и голос её был тихим, мечтательным, каким-то непривычно детским, – если бы ты была моей сестрой... всё было бы иначе.

Она закрыла глаза. И увидела.

Не серую облупленную больницу на углу 25-й авеню и Грант-стрит. Не зелёные стены. Не очередь из уставших, больных людей. А себя – маленькую, лет пяти. В розовом платьице с оборками, которое мама подарила до того, как ушла. Платьице было ей чуть велико, подол путался в ногах, но она любила его больше всего.

И Билли. Высокая, совсем взрослая – может, лет шестнадцати, – с растрёпанными волосами, в джинсовой куртке с нашивками. Они идут не в больницу. Они идут через парк. Солнце светит сквозь листья, и на асфальте дрожат золотые пятна. Они только что съели сахарную вату – такую огромную, что хватило на двоих, и теперь пальцы у Лии липкие, и щёки липкие, и даже оборка на платье прилипла к коленке. Но Билли не ругается. Билли смеётся.

А потом она убегает вперёд – просто так, улыбаясь, – оборачивается и машет рукой:

«Ну, догоняй!»

И Лия бежит. Бежит изо всех своих маленьких, путающихся в подоле ног. Сердце колотится не от страха – от счастья. От того, что впереди — сестра. От того, что сейчас она её догонит. От того, что догонять можно, и это не страшно, и никто не скажет: «Быстрее шевелись, пока я тебе не врезал».

Она добегает – запыхавшаяся, с блестящими глазами, – и Билли подхватывает её на руки. Подбрасывает вверх. Ловит. Кружит.
Прижимает к себе – тёплую, пропахшую сахарной ватой и летом, — и смеётся ей в макушку.

«Моя маленькая», – говорит Билли.

И Лия верит.

А потом открывает глаза.

Кухня. Диван. Коробка из-под пиццы на журнальном столике, и Шарк, под шумок добравшийся до корочки. Билли сидела напротив и смотрела на неё – без жалости, без неловкости, просто ждала.

– Я бы хотела, чтобы ты была моей сестрой, – повторила Лия одними губами.

Билли встала. Обогнула столик. Села рядом – не напротив, а плечом к плечу. Взяла руку Лии и переплела их пальцы.

– Я и так, – сказала она. – Может, не по крови. Но... какая разница?

Лия прижалась виском к её плечу. Закрыла глаза.

В комнате пахло пиццей и шоколадом. За окном шёл дождь – тихий, едва слышный, совсем не похожий на тот ливень недельной давности. Шарк доел корку, вздохнул и положил голову Лии на колени. Билли молча гладила большим пальцем её ладонь – туда-сюда, туда-сюда, как маятник, успокаивающий даже самую старую боль.

– Спасибо, – прошептала Лия.

– За что?

– За то, что догнала.

Билли улыбнулась – той самой редкой домашней улыбкой, которую Лия видела всего несколько раз.

– Всегда, сестрёнка. Всегда.

P.s. Кто-то из вас, возможно, заметил, что фамилия Лии – Грейвс (Graves). С английского – могилы. Мне кажется, это стоит иметь в виду.

Still blue,
your W.B.B.