22.
Дисклеймер:
Эта глава содержит сцену экстренной помощи при отравлении лекарственными препаратами, включая принудительное вызывание рвотного рефлекса.
Данное описание может стать триггером для людей с расстройствами пищевого поведения (РПП), медицинскими травмами или опытом насилия.
Пожалуйста, оцените своё состояние перед началом чтения. История никуда не денется.
Still blue,
your W.B.B.
Дождь начался, когда они выехали со двора.
Сначала просто редкие капли – ленивые, тяжёлые, как будто небо ещё сомневалось, стоит ли вообще начинать эту историю. Они падали на лобовое стекло по одной, и дворники с тихим скрипом смахивали их в сторону, оставляя за собой мокрые разводы.
Финнеас сидел на пассажирском, крутил ручку климат-контроля, листал что-то в планшете, переключал треки, чесал затылок – весь этот привычный, предсказуемый ритуал человека, который думает о работе и не замечает ничего вокруг.
– Надо переписать партию в припеве «Behind the Scenes», – сказал он, не отрываясь от экрана. – Та версия, прошлогодняя, была лучше. Помнишь, с альтернативным битом? Мы тогда в Лондоне записывали, ты ещё жаловалась, что мониторы фонят.
Билли не ответила. Она вела машину. Держала руль ровно, как учили – руки в положении «девять и три», спина прямая, взгляд вперёд. Но она не видела дороги. Не видела ни разметки, ни встречных фар, ни дождя, который постепенно набирал силу. Она смотрела сквозь всё это – сквозь стекло, сквозь время, сквозь собственную кожу – туда, где в голове на повторе крутилась одна и та же картинка.
Лия на кухне сегодня утром. Лия, которая не могла завязать шнурки. Лия, которая сжалась в комок, когда Билли случайно повысила голос на кого-то по телефону. Лия, которая сказала: «Ты прав, я больная».
Билли не слушала Финнеаса. Не то чтобы специально – просто его голос доносился до неё как сквозь толщу воды. Глухой, далёкий, неважный. Внутри неё было что-то другое. Тяжесть в груди, которая появилась ещё утром и не проходила. Какая-то смутная, безымянная тревога, которая не имела ни формы, ни причины, но сидела под рёбрами, как заноза.
Финнеас отложил планшет. Повернулся к ней. Посмотрел. Он всегда умел чувствовать, когда она выпадала из реальности.
– Билли?
Она моргнула. Медленно, как будто просыпалась.
– Это из-за того, что я наговорил про Лию, да?
Она не ответила. Только сжала руль крепче. Кожа на костяшках натянулась, побелела – она чувствовала это, чувствовала, как пальцы немеют от напряжения, но не могла разжать их.
– Билли, я знаю, что это больно, – продолжал Финнеас. Голос у него стал тише, мягче – он не давил, но и не отступал. – Неприятно. Я понимаю. Но это правда. И ты это знаешь.
Она махнула свободной рукой – жест, который должен был означать «проехали», «забудь», «неважно». Но Финнеас знал её слишком хорошо. Он видел, как дёрнулся её подбородок. Видел, как она закусила губу – привычка, оставшаяся с детства, когда она пыталась не разреветься перед камерой.
Взгляд у неё стал стеклянным. Не плаксивым – нет. Пустым. Как будто кто-то выключил свет за её глазами, а она продолжала смотреть вперёд по инерции.
Она вела машину. Переключала передачи. Нажимала на газ. Но не видела ничего. Ни дороги. Ни дождя. Ни того, как светофор впереди мигнул зелёным, потом красным, потом снова зелёным.
Внутри неё что-то шло не так. Какое-то глухое, животное чувство, которое не умело говорить словами. Оно просто сидело там – под сердцем, под рёбрами, под всем, что она привыкла называть собой – и пульсировало в такт дворникам.
Что-то не так.
Что-то не так.
Что-то не так.
– Я что-то забыла, – прошептала она.
Голос прозвучал чуждо. Плоско. Как будто это сказала не она, а кто-то другой, сидящий глубоко внутри, прорвался наружу в эту секунду.
Финнеас вздохнул. Вздох был долгим, усталым – из тех, что срываются с губ, когда человек в сотый раз объясняет очевидные вещи.
– Проверь. Деньги, ключи, документы. Всё на месте?
Билли кивнула.
Одной рукой полезла в сумку – кошелёк на месте. Нащупала ключи от дома в кармане джинсов – металл привычно лёг в ладонь. Она сжала их, убедилась, что не пусто, и убрала обратно. Открыла бардачок – паспорт лежал в отделении для документов, там же, где и всегда.
– Всё на месте...
– Ну вот видишь, – Финнеас откинулся на спинку, снова потянулся к планшету. – Значит, ничего не забыла.
Они подъехали к перекрёстку. Горел зелёный. Впереди никого – можно ехать.
Билли не поехала.
Она сидела, уставившись сквозь стекло, сквозь дождь, сквозь зелёный свет, который отражался в лужах и расплывался в мокрых пятнах на асфальте. Её руки лежали на руле. Неподвижно. Как будто она примёрзла.
– Билли, – Финнеас повернулся к ней. – Поехали.
Она не двинулась.
– Билли!
Сзади засигналили. Коротко, нетерпеливо. Потом ещё раз – дольше, громче. Финнеас обернулся, посмотрел на машину сзади, потом снова на неё.
– Ты чего? Зелёный свет, поехали!
Билли моргнула.
Посмотрела на него пустым, стеклянным взглядом, как будто только что вернулась из другого мира. Кивнула. Раз, другой.
– Да, да, едем...
Она нажала на газ. Машина медленно тронулась с места – переехала стоп-линию, выкатилась на перекрёсток. Впереди горел зелёный. Всё было нормально. Всё было правильно. Всё было как всегда.
А потом внутри неё что-то щёлкнуло.
Она не знала что. Не могла объяснить. Просто в один момент – между ударом сердца и следующим – её накрыло волной такого ледяного, животного ужаса, что руки сами вывернули руль обратно, а нога – с силой, которая не оставляла места для сомнений – вдавила педаль тормоза в пол.
Машина взвизгнула шинами по мокрому асфальту и встала как вкопанная. Посреди перекрёстка. Под зелёным светом. Под дождём, который хлестал по крыше, по капоту, по лобовому стеклу, заливая его сплошной пеленой.
Финнеаса бросило вперёд. Он едва успел упереться руками в панель – рёбрами налетел на планшет, выругался сквозь зубы, нецензурно, громко.
– Ты с ума сошла?! – закричал он. – Что ты творишь?!
Но Билли его уже не слышала. Она расстёгивала ремень.
Дёрнула ручку двери – раз, второй, третий, пока замок не поддался.
– Билли! Билли, стой!
Она вывалилась наружу, прямо под дождь. Кеды ударились о мокрый асфальт – ноги скользнули, она попыталась удержать равновесие, взмахнула руками, но гравий под подошвой оказался слишком скользким, дождь – слишком сильным, а её собственное тело – слишком чужим, непослушным, будто кто-то выдернул из него все стержни.
Она упала.
Сначала – на левое колено. Потом на правую ладонь. Потом на вторую. Асфальт сдёр кожу – резко, горячо, будто кто-то провёл наждачкой по живому. Она почувствовала это не сразу. Только через секунду – когда встала, когда рванула дальше – тогда пришла боль. Острая, режущая, въедающаяся вместе с дождевой водой в открытые ссадины.
Она не посмотрела. Не остановилась. Не заклеила.
Некогда.
Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, затекал за шиворот. Ветер выл в ушах. Волосы прилипали ко лбу. Она бежала. Мимо машин, которые сигналили ей вслед.
Мимо мокрых витрин, в которых отражалась её собственная тень – растрёпанная, обезумевшая, незнакомая. Мимо людей, которые шарахались в стороны, что-то кричали, но она не слышала.
В каждом шаге пульсировала содранная ладонь. В каждом толчке отзывалось разбитое колено. Но это была её боль. И она была ничем по сравнению с той, что ждала впереди.
Сзади орал Финнеас. Его голос тонул в шуме дождя, в грохоте шин по мокрому асфальту, в бешеном стуке её собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Что-то не так.
Что-то не так.
Что-то не так.
Она не знала что. Не понимала. Но что-то внутри неё – древнее, животное, то, что не умеет врать – орало на пределе: беги, беги, беги, пока не поздно.
Она влетела во двор, не закрывая за собой ворота. Руки тряслись так сильно, что она с первого раза не попала ключом в замок. Со второго – тоже. Только с третьего раза, когда она зажмурилась, прижалась лбом к холодной двери и заставила себя выдохнуть – только тогда ключ вошёл как надо.
Замок щёлкнул. Она вбежала внутрь.
В доме было тихо.
Не просто тихо – мёртво. Такая тишина, которая не бывает случайной. Которая значит, что что-то не так. Очень не так.
Билли остановилась посреди прихожей. С её куртки капало на паркет – кап, кап, кап – и каждый звук отдавался в голове, как удар молотка.
– Лия! – крикнула она. Голос сорвался, прозвучал хрипло, чужеродно в этой пустой, давящей тишине. – Это я! Я вернулась!
Ничего.
Она прошла на кухню. Пусто. Чашка Лии стояла на столе – недопитый чай, давно остывший. На дне размокший пакетик. Рядом – ложка, которую Лия уронила сегодня утром и не смогла поднять. Билли смотрела на эту ложку, и внутри неё что-то оборвалось.
Она вышла из кухни. Гостиная – пусто. Телевизор выключен. Шторы задёрнуты. Только Шарк, который спал на своём месте в углу, поднял голову, посмотрел на неё и не залаял.
Не завилял хвостом. Просто смотрел – большими, грустными глазами, в которых читалось что-то, что Билли не хотела понимать. Как будто он знал. Как будто он чувствовал запах чего-то необратимого.
– Шарк, – выдохнула Билли. – Где Лия?
Он не ответил. Только опустил голову обратно на лапы и закрыл глаза. Не прогонял. Не звал. Просто отстранился – так, как умеют только собаки, когда чувствуют, что человек должен пройти через что-то один.
– Лия! – снова крикнула она. Теперь голос звучал тоньше, выше – в нём прорезалась паника, которую она пыталась сдержать. – Лия, ты где?
Тишина.
Билли пошла к комнате Лии. Дверь была открыта – она толкнула её плечом, зашла.
Постель помята. Простыня сбилась в комок, одеяло наполовину сползло на пол. Подушка хранила вмятину от головы – там, где Лия спала. Или не спала. Или пыталась уснуть перед тем, как...
На подушке лежало кольцо.
То самое. Со звездой. Которое Билли отдала Лии несколько дней назад.
Серебро, маленькая звёздочка с острыми гранями – неброское, но если присмотреться, видно, что сделано вручную.
Билли нашла его год назад на блошином рынке в Париже. Купила за несколько евро, потому что звёздочка напомнила ей о чём-то – о чём, она сама не помнила. Просто взяла, положила в карман и забыла.
Три недели назад она вернулась домой после встречи с юристами. С папкой документов, с головной болью, с желанием просто упасть на диван и не двигаться.
Лия сидела на этом же диване. Сжавшись в комок, поджав ноги, вжав голову в плечи. Увидела Билли – и начала извиняться. За то, что ходила по дому. За то, что ела еду из холодильника. За то, что, наверное, что-то сломала, но она не специально, правда, она найдёт способ починить, она заплатит, она...
Билли слушала этот поток, не перебивая. А потом заметила.
На безымянном пальце Лии блестело серебро. Кольцо со звездой. То самое, которое Билли купила в Париже и оставила в гардеробной – просто лежать, пылиться. Потому что вечно забывала про него.
Лия проследила за её взглядом. Сжала пальцы в кулак. Спрятала кольцо. Побледнела.
– Я не хотела, – выдохнула она. – Я просто... я зашла посмотреть... и оно лежало... я померила и забыла снять, я сейчас сниму, я...
Она уже стаскивала кольцо с пальца – дёргала, тянула, металл не поддавался, палец распух от волнения.
– Оставь, – сказала Билли.
Лия замерла. Подняла глаза. В них было недоверие – такое глубокое, такое привычное, что Билли стало больно смотреть.
– Что?
– Кольцо. Оставь себе. Тебе идёт больше, чем мне.
Лия смотрела на неё широко открытыми глазами. Она не верила. Билли видела – не верила. Ждала подвоха. Ждала, что сейчас Билли рассмеётся и скажет «я пошутила, отдавай». Или что за этим последует условие. Или что это проверка.
– Ты правда... – голос Лии сорвался. – Ты правда мне его отдаёшь?
– Правда.
– Но... это же твоё...
– Теперь твоё.
Лия не знала, куда девать руки. Сжимала их, разжимала, крутила кольцо на пальце, проверяла, не снится ли ей это. Потом посмотрела на Билли долгим, тяжёлым взглядом – и заплакала. Не громко, не взахлёб – тихо, сдавленно, закрывая лицо ладонями, чтобы не было видно.
Билли не стала её утешать. Не сказала «не плачь». Она просто села рядом и ждала. Потому что знала: иногда слёзы – это единственное, что может сказать правду.
С того дня Лия носила кольцо не снимая. Даже в душе – Билли заметила однажды, когда Лия вышла из ванной с мокрыми волосами, а кольцо блестело на пальце, прилипшее к влажной коже. Билли замечала. Замечала, как Лия крутит кольцо на пальце – постоянно, неосознанно, большим пальцем гладит звёздочку. Даже ночью, во сне Лия иногда касалась его пальцами, проверяя, на месте ли. Оно стало частью её. Как шрамы. Как дрожь в руках. Как привычка просыпаться с криком. Только это было красивое. То, что она выбрала сама. То, что ей разрешили оставить. То, что никто не отнял.
Теперь кольцо лежало здесь. На подушке. Аккуратно, ровно посередине – как будто его положили специально. Намеренно. Не потеряли. Не забыли. Оставили.
Билли смотрела на это кольцо, и её бросило в жар, хотя она была мокрая насквозь и дрожала от холода. В ушах зашумело.
На полу валялась книга – «Над пропастью во ржи», раскрытая где-то в середине. Билли не знала, зачем Лия её читала. Не знала, о чём там. Но страница была загнута, а корешок треснул – как будто книгу сжимали слишком сильно. Или роняли. Или...
Она не стала додумывать.
Вышла из комнаты. Пошла дальше по коридору. Её шаги звучали глухо – мокрые кеды оставляли на паркете тёмные следы, которые тянулись за ней, как предупреждение.
И тут она увидела.
Дверь в ванную была приоткрыта. Из щели пробивался свет – яркий, белый, неестественный в этом сером, дождливом дне.
Билли остановилась. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев – везде, где только можно.
Она не хотела туда идти.
Всё её тело кричало «нет». Ноги стали ватными, ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Каждый сантиметр её существа – от кончиков волос до пяток – приказывал развернуться, бежать, не смотреть, не знать, не видеть того, что ждёт за этой дверью.
Но то, что привело её сюда – то самое древнее, животное, что заставило её выпрыгнуть из машины, бежать под дождём, падать и вставать, – теперь молчало. Оно сделало свою работу. Оно донесло её до этой двери. А дальше – дальше была только она. Билли. И выбор, который не был выбором.
Билли толкнула дверь. Та медленно открылась – со скрипом, который показался ей оглушительным.
Свет ударил в глаза. Яркий, жёсткий, безжалостный. Лампочки над зеркалом горели на полную, выжигая из комнаты все тени.
На полу лежала Лия.
На спине. Руки раскинуты в стороны, как крылья сломанной птицы. Ноги чуть согнуты в коленях. Глаза закрыты. Губы – синие. Лицо белое, как бумага, как простыня, как таблетки, которые рассыпаны вокруг неё по белому кафелю – десятки белых капсул, похожих на крошечные надгробия.
Вода в раковине была включена. Тонкая струйка лилась в закрытое сливное отверстие, переливалась через край, затекала на пол, смешиваясь с рассыпанными таблетками, со слюной, со слезами на кафеле.
Билли стояла в дверях.
Она не дышала. Не моргала.
Она смотрела на Лию, и мир вокруг неё исчез. Не стало ни ванной, ни таблеток, ни воды, ни дождя за окном. Осталась только Лия – неподвижная, синегубая, с разметавшимися по полу волосами, которые намокли и прилипли к щеке.
Билли не помнила, как оказалась на коленях.
Просто в какой-то момент пол уже был под ней – холодный, мокрый, жёсткий. Лия была рядом. И руки Билли уже трясли её за плечи, уже гладили по лицу, уже искали пульс на шее дрожащими, негнущимися пальцами.
– Лия... – прошептала она. Губы не слушались. – Лия, нет... нет, нет, нет...
За окном громыхнул гром. Первый удар. Начиналась гроза.
Билли схватила её за плечи и начала трясти.
– Лия! Лия, ты слышишь меня?!
Тряска выходила резкой, отрывистой – голова Лии моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Волосы прилипли к щекам, губы оставались синими, веки не дрогнули.
– Открой глаза! Лия, чёрт возьми, открой глаза!
Ничего.
Билли стала трясти сильнее. Её собственные руки дрожали так, что она едва удерживала хватку. Она вцепилась в плечи Лии – слишком сильно, оставляя следы, – и трясла, трясла, трясла, будто надеялась вытрясти из неё эту проклятую тишину.
– Ну же! Ну, пожалуйста! Лия!
Только вода капала из крана.
Кап.
Кап.
Кап.
Билли замерла на секунду. Посмотрела на лицо Лии – белое, как кафель под ними. На губы – синие, как вены под кожей. На грудь – та не поднималась. Или поднималась? Билли не могла понять. Она прижала ухо к губам Лии – тёплые? Холодные? – и услышала дыхание. Слабое. Поверхностное. Но оно было.
Жива.
Ещё жива.
Билли отстранилась, и в следующую секунду её ладонь уже врезалась в щеку Лии. Звонкий, мокрый звук – пощёчина оставила красный след на бледной коже. Лия не пошевелилась.
Билли ударила снова. Сильнее. Голова Лии мотнулась в сторону.
– Очнись! Очнись, ты меня слышишь?!
Третий удар. Четвёртый. Ладонь горела, но Билли не чувствовала. Она видела только синие губы, только неподвижное лицо, только этот проклятый, ненавистный покой, который разрывал ей грудную клетку изнутри.
Пятый удар.
Ничего.
Билли откинулась назад, села на корточки. Её дыхание стало рваным, горло сжалось. Она смотрела на Лию, на рассыпанные таблетки, на воду, которая всё лилась и лилась из крана, затапливая пол.
Скорая.
Мысль пришла сама. Простая. Очевидная. Спасительная.
Вызвать скорую. 911. Приедут врачи. Откачают. Спасут.
Билли потянулась к карману за телефоном – и замерла.
Врачи. Полиция. Протоколы. Вопросы. Сколько таблеток? Откуда? Кто она тебе? Почему она в твоём доме? Почему у тебя опекунство над несовершеннолетней, которую ты знаешь меньше двух месяцев? Почему она пыталась покончить с собой в твоей ванной?
А потом – отец. Соцслужбы. Суд. Заберут. Вернут. Вернут в тот ад, откуда Билли вытащила её. Или хуже – в систему, в интернат, в место, где никому не будет дела до её диспраксии, до её панических атак, до её привычки просыпаться с криком по ночам.
Билли убрала руку от кармана.
Она посмотрела на свои часы. Механические. Старые. Те, что никогда не останавливались. Она носила их с шестнадцати лет – первые деньги, первые гастроли, первый раз, когда она поняла, что время – это единственное, что нельзя вернуть. Часы всегда шли. Даже когда она падала со сцены. Даже когда умирала от боли в животе после очередного концерта. Даже когда не спала трое суток в студии и мир вокруг плыл, как под водой – стрелки продолжали свой бег, равнодушные, механические, правильные.
13:41.
Она запомнила эту цифру. Не специально – просто взгляд упал на циферблат, когда она вбежала в ванную, когда свет ударил в глаза, когда она увидела Лию на полу. Цифры впечатались в мозг, как клеймо, как татуировка, которую не свести.
Тринадцать сорок один.
Она посмотрела на Лию. На таблетки. На воду. На свои собственные руки, которые всё ещё тряслись.
Если я ничего не сделаю – она умрёт.
Эта мысль пришла не громом. Не молнией. Она пришла тихо. Спокойно. С абсолютной, ледяной ясностью человека, который только что понял, что время на размышления кончилось.
В голове что-то щёлкнуло.
Билли перестала дрожать. Перестала дышать. Перестала быть человеком. На секунду стала просто механизмом, машиной, которая знала, что нужно делать, и не позволяла себе чувствовать.
Она схватила Лию под мышки, рывком подняла с пола, развернула, поставила на колени перед унитазом. Лия обмякла – голова упала вперёд, руки повисли плетьми, колени скользили по мокрому кафелю. Билли прижалась к ней со спины, зажала её, чтобы она не упала. Одной рукой обхватила за талию, второй – взяла за подбородок, запрокинула голову.
– Прости меня, – прошептала она. – Прости, Лия, умоляю. Но это для твоего же блага.
Два пальца – указательный и средний – она вставила Лие в рот. Глубоко. До самого корня языка. Нажала.
Тело Лии среагировало раньше, чем сознание. Спазм прошёл по животу, по груди, по горлу – и её вырвало. Рвотные массы хлынули в унитаз с влажным, хлюпающим звуком, смешиваясь с водой, с желчью, с остатками того, что она проглотила несколько часов назад.
Лия закашлялась, захрипела, её тело содрогалось в конвульсиях – но она не открывала глаза. Не просыпалась.
Билли убрала пальцы. Посмотрела на них – мокрые, в слюне, в желчи. Она не вытерла их. Просто сжала кулак и снова засунула их в рот Лии.
– Ещё раз. Пожалуйста, Лия, ещё раз.
Второй спазм был слабее. Почти ничего не вышло – только желчь, горькая, жидкая, с примесью крови из прокушенной губы. Лия застонала. Негромко, сдавленно – звук, похожий на скулёж раненого животного. Билли почувствовала, как этот стон прошёл сквозь неё.
– Всё, – выдохнула она. – Всё, Лия, всё.
Всё это заняло вечность.
Каждое движение – целая жизнь. Каждый вдох – целая эпоха. Каждая секунда между ударом сердца и следующим ударом растягивалась в бесконечность, как резина, которую тянут в разные стороны, и она вот-вот лопнет, но не лопается – только становится тоньше, прозрачнее, больнее.
Её взгляд снова упал на часы.
13:41.
Стрелки не двигались.
Она замерла. Перевела взгляд с циферблата на стену, потом обратно. Может, ей показалось? Может, она ослепла? Может, мозг отключился, потому что больше не мог выдерживать этот ужас?
Она поднесла часы к уху.
Они молчали.
Не тикали. Не шли. Секундная стрелка застыла между цифрами – ни там, ни там, как будто время зацепилось за что-то и не могло двинуться дальше.
Билли смотрела на циферблат. Секунда растянулась в минуту. Минута – в час. Весь мир замер вместе с этой чёртовой секундной стрелкой, которая отказывалась делать следующий шаг.
Она не знала, сколько прошло. Три секунды? Три минуты? Три года? Она сидела на коленях в луже собственного страха и чужой рвоты, смотрела на часы, которые никогда не останавливались, – и они молчали.
– Нет, – прошептала она. – Нет, только не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас.
Она тряхнула рукой. Резко, как будто могла завести время обратно, как будто могла заставить стрелки бежать, догонять, возвращать то, что было упущено.
Часы не отреагировали.
Она не стала проверять снова. Побоялась. Побоялась увидеть ту же цифру в десятый, в двадцатый, в сотый раз. Побоялась понять, что время замерло не потому, что сломались часы, а потому, что где-то наверху, над ними, кто-то тоже затаил дыхание – и ждал, выживет ли эта девочка на холодном кафельном полу.
Она перестала смотреть на циферблат.
Она просто делала то, что должна была делать. Пока тело Лии не перестало содрогаться. Пока дыхание не стало ровнее. Пока синие губы не начали розоветь – медленно, по чуть-чуть, как будто жизнь возвращалась в неё капля за каплей.
Она отпустила подбородок Лии, откинулась назад, прислонилась спиной к стене. Лия осталась стоять на коленях, но её тело уже не держалось – она завалилась на бок, упала прямо в лужу на полу.
Билли просто сидела рядом. В воде. В рвоте. В желчи. Её джинсы промокли насквозь, футболка прилипла к животу, волосы свисали мокрыми сосульками, закрывая лицо. Она не чувствовала холода. Не чувствовала запаха. Не чувствовала ничего, кроме пустоты внутри – огромной, чёрной дыры на месте того, что раньше было сердцем.
А потом она заплакала.
Некрасиво. Не тихо. Не так, как плачут в кино. Она зарыдала – громко, надрывно, взахлёб. Всхлипы вырывались из груди вместе с каким-то низким, гортанным звуком, похожим на вой. Она закрыла лицо руками, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы, смешиваясь с водой на полу, с желчью, с чужой рвотой.
– Ты меня напугала, – прошептала она сквозь рыдания. – Ты меня так напугала, дура... дура... я думала... я думала, ты...
Она не смогла договорить.
Лия пошевелилась.
Сначала Билли не заметила – слишком сильно трясло, слишком громко она плакала. Но потом почувствовала: к её боку прижалось что-то тёплое. Маленькое. Дрожащее.
Лия. Она открыла глаза. Смотрела прямо перед собой – в стену, в кафель, в никуда – но её тело само тянулось к теплу, к живому, к тому, кто был рядом. Она прижалась к Билли, уткнулась лицом ей в плечо, в мокрую, грязную футболку, и замерла. Не обнимала. Не плакала. Просто сидела, прижимаясь, как бездомный котёнок, который наконец нашёл что-то тёплое и теперь боится это потерять.
И только когда Билли увидела эти глаза – пустые, стеклянные, невидящие, но открытые – она посмотрела на часы снова.
13:41.
Стрелки стояли.
Она заплакала снова. Не от страха – от бессилия. От того, что даже время бросило её.
От того, что мир замер, а она осталась одна в этом застывшем, мёртвом мгновении, где единственным движением была агония девочки, которую она пыталась спасти.
Она не знала, сколько прошло. Может, минута. Может, час. Может, сутки. Время потеряло смысл – остались только Лия, её дыхание, её пульс под пальцами и этот проклятый циферблат, который отказывался идти дальше.
Билли опустила руки. Посмотрела на неё. Лия дрожала – мелко, часто – и её зубы стучали, хотя в ванной было душно и жарко от включённого света.
– Тебе холодно.
Лия не ответила. Только сильнее прижалась.
Билли обняла её. Прижала к себе. Вторая рука легла на затылок, пальцы запутались в мокрых волосах.
– Всё хорошо, – шептала она. – Всё хорошо. Я здесь. Ты жива. Всё остальное неважно.
Она говорила это для Лии. И для себя. И для стен, которые, казалось, давили на них со всех сторон.
Они сидели так. Минуту. Две. Пять. Билли перестала плакать – слёзы закончились, осталась только пустая, выжженная тишина внутри.
Лия дышала медленно, тяжело. Её дыхание было влажным, горячим, оно обжигало кожу Билли через мокрую ткань футболки.
А потом она засопела.
Билли не поверила сначала. Подумала, что показалось. Но звук повторился – тихое, детское сопение, какое бывает, когда человек вырубается от полного истощения и уже не контролирует своё тело.
Билли отстранилась, заглянула Лие в лицо. Глаза закрыты. Губы больше не синие – просто бледные, сухие. Ресницы дрожат, как у спящего младенца.
Она спит. Прямо здесь. В луже воды и рвоты. В грязной одежде. В её руках.
Билли смотрела на неё секунду. Две. Три.
А потом с ней случилась истерика.
Это не было похоже на слёзы. Это было что-то другое. Смех – резкий, громкий, неуправляемый – вырвался из её груди вместе с новым потоком слёз. Она смеялась и плакала одновременно, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Лию, но тело не слушалось – её трясло, дёргало, скручивало в припадке, который невозможно было остановить.
– Ты спишь, – шептала она, задыхаясь от смеха и слёз. – Ты просто спишь. В таком дерьме. Ты могла умереть, а ты... а ты...
Она не договорила. Смех перешёл во всхлип, всхлип – в тихий, обессиленный выдох.
Она взяла себя в руки.
Не сразу. Не легко. Но взяла. Сделала три глубоких вдоха – как учил её когда-то терапевт. Вдох – раз. Вдох – два. Вдох – три.
Она заставила себя подняться. Ноги затекли, колено взорвалось болью – та самая ссадина, о которой она забыла на время, напомнила о себе с новой силой. Билли пошатнулась, ухватилась за раковину, подождала, пока перестанет кружиться голова.
Потом наклонилась, подхватила Лию – та ничего не весила, но руки тряслись, колени дрожали, и каждый шаг давался с трудом. Она вынесла её из ванной, оставляя за спиной рассыпанные таблетки, лужи, запах желчи и собственный крик, который всё ещё звучал в ушах.
Она шла по коридору. В свою спальню – не в комнату Лии, в свою. Потому что Лия не должна была сейчас быть одна. Потому что Билли не могла её отпустить.
Она уложила её на свою кровать. Села рядом, сняла с Лии мокрую, грязную футболку. Та поддалась с трудом – ткань прилипла к телу, руки Лии безвольно болтались, не помогая, не сопротивляясь. Билли стянула её через голову, отбросила в угол.
И тогда она увидела.
На левом запястье Лии – тонкая полоса. Неглубокая, нестрашная. Свежая. Ещё не зажившая. Такая, которую можно не заметить, если не знать, куда смотреть.
Билли замерла. Взяла руку Лии – осторожно, кончиками пальцев, как будто боялась сломать. Провела большим пальцем по краю раны. Не по самой – рядом. Чувствуя, как под кожей бьётся пульс.
Когда?
Вопрос пришёл сам собой. И тут же – ответ. Не важно. Не сейчас. Неважно, когда. Важно, что она жива. Важно, что теперь Билли знает.
Она отпустила запястье. Полезла в ящик прикроватной тумбочки – пластырь. Всегда держала его там, на случай порезов, царапин, случайностей. Достала полоску нужной длины – не слишком широкую, чтобы не привлекать внимания, но достаточно длинную, чтобы закрыть.
Наклеила аккуратно. Разгладила края, чтобы не отклеились. Потом поднесла запястье Лии к губам – поцеловала пластырь. Легко, почти невесомо. Как будто могла заклеить этим поцелуем всё остальное – то, что не видно глазу.
Потом нашла свою сухую футболку – ту, что лежала на спинке стула, чистую, пахнущую кондиционером и домом. Натянула на Лию. Та даже не пошевелилась – только всхлипнула во сне, когда ткань прошлась по лицу.
Билли накрыла её одеялом. За окном хлестал дождь – уже не просто ливень, а настоящий ураган. Ветер выл, стучал по крыше, гнул деревья. Где-то далеко гремел гром.
Билли села на край кровати. Взяла руку Лии – холодную, тонкую, с обломанными ногтями. Поднесла к губам. Поцеловала каждый палец. Один за другим. Медленно.
– Жива, – шептала она в костяшки. – Ты жива. Жива.
Слёзы снова потекли по щекам – тихо, без звука.
Она сидела так несколько минут. Смотрела, как Лия дышит. Слушала дождь. Считала вдохи.
Потом встала. Пошла к двери. Остановилась на пороге, обернулась.
Лия спала. Свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку Билли, подтянув колени к груди. Маленькая. Беззащитная. Живая.
Билли вышла. Закрыла за собой дверь – не до конца, оставила щёлку, чтобы слышать, если та проснётся снова.
Дождь за окном не стихал.
Коридор был пустым и серым – сумерки ещё не добрались до этой части дома. Она прошла мимо лестницы, мимо гостевой спальни, мимо закрытой двери ванной, где всё ещё пахло желчью и смертью.
Не туда. Не сейчас.
Она зашла во вторую ванную. Включила свет – яркий, безжалостный, выжигающий тени из углов. Зеркало над раковиной отразило чужое лицо: красные глаза, размазанная тушь, мокрые волосы, прилипшие к щекам. На скуле – царапина, которую она даже не заметила.
Откуда? Неважно.
Билли опустилась на край ванны. Посмотрела на свои руки.
Левая ладонь – стёрта в кровь. Мелкие камешки въелись в кожу, смешались с запёкшейся красной коркой. Правая – чуть меньше, но тоже живая, открытая, пульсирующая. Она сжала пальцы — прострелило болью. Разжала – боль не ушла.
Колено. Она закатала штанину джинсов – ткань прилипла к ране, и когда Билли отодрала её, она зашипела сквозь зубы, зажмурилась на секунду, чтобы не закричать. Колено было разодрано – асфальт содрал кожу глубоко, до белого, до мяса. Вокруг раны – синяк, который только начинал расцветать, обещая болеть ещё несколько дней.
Она смотрела на это – и почему-то улыбнулась. Не потому что было смешно. Потому что внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, который требовал выхода. Слёзы уже кончились. Осталась только эта дурацкая, нервная усмешка – на грани истерики, на грани чего-то, что она не могла назвать.
Билли открыла аптечку. Достала перекись, вату, бинт, пластырь. Включила воду – тёплую, почти горячую. Подставила ладони под струю.
Боль пришла не сразу. Сначала – тепло. Потом жжение. Потом – как будто кто-то водил иглой по открытому нерву. Она закусила губу, не давая себе выдохнуть. Смотрела, как вода смывает грязь, песок, запёкшуюся кровь – розовыми ручейками стекает в раковину, кружится в сливе, исчезает.
Потом перекись. Белая пена зашипела на ладонях – и Билли не сдержалась, выдохнула сквозь зубы короткое, шипящее «блять». Зажмурилась. Сжала челюсти так сильно, что заныли зубы.
Колено было хуже всего. Она полила рану перекисью – и на секунду мир перед глазами потемнел. Боль была чистой, белой, безжалостной – такой, которая не оставляет места ни для чего другого. Ни для страха. Ни для вины. Ни для воспоминаний о пальцах в чужом горле.
Только боль.
Она промокнула рану ватой, наложила бинт, закрепила пластырем. Криво, наспех – но так, чтобы не кровоточило. Потом обработала ладони – снова перекись, снова шипение, снова зубы, сжатые до скрежета.
Залепила пластырем самые глубокие ссадины – те, что прямо под пальцами, там, где кожа тоньше всего.
Закончив, она посмотрела на себя в зеркало. Чужая женщина смотрела в ответ – бледная, растрёпанная, с красными глазами и пластырями на руках.
– Ты справилась, – сказала она своему отражению. – Ты успела. Она жива.
Отражение не ответило.
Билли выключила свет, вышла из ванной, прошла в гостиную. Села на диван, прислонилась спиной к спинке, обняла подушку. Ладони саднили. Колено ныло. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, пульсировало что-то ещё – то, что нельзя заклеить пластырем.
Телефон завибрировал в кармане джинсов. Раз. Второй. Третий – подряд, без остановки, как будто кто-то лупил кулаком в дверь. Она достала его, посмотрела на экран.
42 пропущенных от Финнеаса.
Сорок два.
Она не слышала их. Не чувствовала. Не помнила, когда телефон вообще вибрировал в последний раз. Может, когда она бежала под дождём. Может, когда стояла на коленях в луже рвоты. Может, когда заклеивала запястье Лии.
Экран снова загорелся – входящий вызов. Финнеас. 43-й.
Билли не ответила. Открыла чат, набрала два слова: «Перезвоню. Позже».
Отправила. Выключила экран. Положила телефон на тумбочку экраном вниз – чтобы не видеть, как он загорается снова.
Она перезвонит. Потом. Не сейчас. Сейчас она не могла говорить. Не могла объяснять. Не могла слышать его голос, который скажет: «Я же говорил», даже если он этого не скажет.
Потом.
Она посмотрела на часы.
18:47.
Она моргнула. Посмотрела снова.
18:47.
– Не может быть, – прошептала Билли.
Она поднесла часы к уху. Они тикали. Размеренно, спокойно, как ни в чём не бывало. Секундная стрелка бежала по кругу, догоняя минуты, минуты складывались в часы, часы – в эту цифру. 18:47.
Пять часов. Почти шесть. Она не помнила, как они прошли. Не помнила, чтобы солнце двигалось по небу. Не помнила, чтобы тени меняли длину. Последнее, что она помнила, – это 13:41 на циферблате, который остановился. А теперь – 18:47. Как будто время сделало рывок. Как будто оно сжалилось над ней и дало ей эти пять часов в подарок – но она их не прожила. Она их проспала. Просто выпала из реальности, оставив тело делать то, что нужно, а сама ушла куда-то глубоко внутрь, где нет ни боли, ни страха, ни этой проклятой цифры 13:41.
Билли смотрела на часы. На стрелки, которые послушно бежали по кругу, как будто ничего не случилось. Как будто они не останавливались.
Она поднесла их к уху снова. Тик-так. Тик-так. Всё работало. Всё было правильно. Всё было – нормально.
– Я схожу с ума, – прошептала она вслух. – Я точно схожу с ума.
Она закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на часы. 18:48. Стрелка сдвинулась на минуту. Всё шло. Всё дышало.
Но она знала. Она знала, что там, в ванной, на коленях в луже рвоты и слёз, время остановилось. И не пошло снова, пока она не услышала первый слабый, мокрый вдох Лии. Пока синие губы не начали розоветь. Пока сердце под её пальцами не забилось ровнее.
Она не расскажет об этом никому. Финнеасу – не поймёт. Врачам – скажут: стресс, шок, искажение восприятия. Лии – зачем ей знать, что время замерло, когда она умирала?
Билли посмотрела на часы в последний раз. 18:49.
Она сняла их. Положила на тумбочку. Стеклом вниз. Чтобы не видеть.
Она больше не хотела знать, сколько времени. Время больше не имело значения. Имело значение только то, что Лия жива. Что она дышит в соседней комнате. Что её сердце бьётся – ровно, спокойно, правильно.
Всё остальное – цифры, стрелки, тиканье – было просто шумом.
Шарк пришёл через несколько минут.
Я проснулся от крика.
Не от того крика, которым кричат, когда зовут на помощь. Не от того, которым кричат, когда больно. Это был другой крик – такой, от которого кровь стынет в жилах, даже если ты собака и не понимаешь слов.
Я лежал на заднем дворе. Под навесом, где капли дождя не доставали до шерсти. Дождь уже почти кончился – только мелкая морось висела в воздухе, пахла мокрой землёй и озоном.
А потом этот звук.
Он прошёл сквозь меня – как молния, как удар. Я вскочил, поджал хвост, прижал уши к голове. Они сказали мне, что кричала Билли. Мой нос сказал, что она в доме. Моё тело сказало – беги, прячься, это опасно.
Я спрятался. Под кустом, где было темно и сыро. Где меня никто не видел. Где я мог дрожать в тишине, слушая, как сердце колотится где-то в горле.
Я не трус. Я не боюсь грозы. Я не боюсь чужих собак. Но этот крик... этот крик был из другого мира. Из того, куда собакам лучше не соваться.
Я сидел под кустом, пока звуки в доме не стихли. Пока запах страха не стал слабее. Пока я не понял, что самое страшное прошло.
Тогда я вышел. Отряхнулся. И пошёл в дом.
Нос сказал мне, что в ванной пахнет чем-то кислым и чужим. Что-то случилось. Что-то страшное. Я не пошёл туда. Пошёл на кухню, туда, где была моя лежанка. Где было тепло и спокойно.
Второй раз я проснулся от того, что в доме было тихо.
Не так, как бывает, когда все спят. А так, как бывает, когда что-то случилось, когда воздух становится плотным и тяжёлым, когда даже свет кажется другим. Я поднял голову, прислушался. Сверху, из комнаты Билли, доносились звуки. Тонкие, прерывистые. Я навострил уши. Это был плач. Не тот, которым плачут, когда смотрят грустные фильмы. Другой. Тот, которым плачут, когда больно так, что кажется, сейчас разорвёшься.
Я встал. Лапы скользнули по полу. Я поднялся по лестнице, ступая осторожно, чтобы не греметь когтями.
Я знал этот звук.
Когда меня привезли в приют, я был маленьким. И глупым. И очень напуганным. Моя челюсть не закрывалась правильно – верхние зубы торчали вперёд, нависали над нижней губой, а нижние были где-то далеко позади, там, где им не положено. Я не мог нормально есть. Не мог лаять – только скулить и выть, и звук получался странным, неправильным. Другие собаки обходили меня стороной. Они чуяли, что я сломан.
Люди в приюте проходили мимо моей клетки. Смотрели на мою морду, на мои зубы, на то, как я роняю корм, – и шли дальше. К тем, кто был ровным. К тем, кто умел лаять. К тем, кто не выглядел так, будто природа ошиблась.
Я думал, что никто не захочет меня забрать. Что я слишком сломанный. Что так и буду сидеть здесь, пока не закончится время.
А потом пришла Билли.
Она опустилась на корточки перед моей клеткой. Я поднял голову и посмотрел на неё. Она смотрела на мои зубы – на то, как они торчат вперёд, делая мою морду похожей на маленькую акулу. Я ждал, что она отвернётся. Как все.
Но она улыбнулась.
– Смотри-ка, – сказала она тихо. – Маленький Шарк.
Я не понял слов. Но я запомнил её запах. Тёплый. Спокойный. Такой, от которого хочется закрыть глаза и знать, что всё будет хорошо.
Она открыла клетку. Протянула руку. Я прижался к стенке, заскулил. А она просто сидела и ждала. Не двигалась. Не настаивала. Ждала.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Ткнулся носом в её ладонь. Она пахла так, как пахнет дом – хотя я никогда не знал, что такое дом.
– Ну, здравствуй, – сказала она. – Пойдём со мной?
И я пошёл.
Девочка в комнате плакала так же, как я плакал тогда в приюте.
Не вслух. Не громко. Так, будто пыталась спрятать звук даже от самой себя. Я толкнул дверь носом – она приоткрылась, и я проскользнул внутрь.
Она сидела на кровати, поджав колени к груди, и тряслась. Вся. Как будто внутри неё застряла какая-то дрожь, которую нельзя остановить. Её лицо было мокрым – от слёз или от воды, я не знал. Но запах был солёным и горьким.
Она подняла голову, когда я прыгнул на кровать. Посмотрела на меня. Её глаза были красными, опухшими, и в них было что-то такое, от чего мне захотелось завыть.
– Шарк, – прошептала она. Голос сломался на середине.
Я подошёл ближе. Ткнулся носом в её руку. Она пахла страхом – тем самым страхом, который я знал по приюту. Страхом, что тебя не спасут. Что ты слишком сломанный. Что никто не захочет тебя забрать.
Она обхватила меня руками, прижалась лицом к моей шее и заплакала. По-настоящему. Громко. Я чувствовал, как её слёзы текут по моей шерсти, как её плечи ходят ходуном, как она шепчет что-то, чего я не понимаю, но что разрывает мне сердце – если у собак есть сердце, которое может разрываться.
– Я чуть не умерла, – услышал я. – Я правда чуть не умерла сегодня, Шарк. Мне так страшно. Мне так страшно...
Я лизнул её ухо. Она всхлипнула и прижалась сильнее.
Мы сидели так долго. Я чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как дрожь становится слабее, как слёзы перестают течь так быстро. Она гладила меня по спине – сначала дрожащей рукой, потом ровнее, спокойнее.
– Ты хороший, – прошептала она. – Ты самый хороший пёс на свете.
Я вильнул хвостом. Но внутри я знал: я не то, что ей нужно.
Она пахла Билли. Не своим запахом – её собственным, тем, который я запомнил, когда она только появилась в доме. Теперь от неё пахло Билли. Футболка, которую она носила, была футболкой Билли. Подушка, в которую она уткнулась, пахла Билли. Она тянулась к Билли даже во сне, даже когда Билли не было рядом.
Она не меня искала, когда плакала.
Она искала Билли.
Я спрыгнул с кровати. Она что-то сказала вслед – тихо, удивлённо – но я не обернулся. Я пошёл по коридору, мимо закрытой двери ванной, откуда всё ещё пахло чем-то кислым и чужим, мимо лестницы, мимо спальни человеческой девочки – туда, где была Билли.
Дверь была приоткрыта. Я просунул нос, толкнул – и вошёл.
Билли сидела на диване. Не лежала – сидела, прислонившись спиной к спинке, и обнимала подушку. Её лицо было бледным, глаза – пустыми. Она смотрела в стену, но не видела её. Она была где-то далеко.
Я подошёл тихо. Она не пошевелилась. Я ткнулся носом в её колено – раз, другой. Только тогда она вздрогнула, как будто проснулась от удара.
– Шарк, – сказала она тихо. – Что ты...
Я не дал ей договорить. Я схватил зубами край её рукава и потянул. Осторожно, но настойчиво. Так, как тянут щенка, который отбился от стаи.
– Шарк, – повторила она. – Что случилось?
Я отпустил рукав, сделал шаг к двери, оглянулся на неё. Потом снова шаг. Снова взгляд.
Люди не всегда понимают, но иногда они чувствуют. Билли поняла. Её лицо изменилось – пустота исчезла, сменилась чем-то другим. Тревогой. Страхом.
– Лия? – спросила она.
Я вильнул хвостом.
Билли встала. Не быстро – ноги не слушались, она пошатнулась, схватилась за спинку дивана. Но потом пошла. За мной. По коридору. К комнате, где была Лия.
Я остался у двери. Дальше не моя работа.
Билли вошла. Я слышал, как она сказала: «Лия». Тихим голосом, каким говорят с испуганными животными. Потом я услышал, как Лия снова заплакала – но этот плач был другим. Тихий. С облегчением.
Я развернулся и пошёл вниз.
На кухне я лёг на своё место – туда, где изредка падали крошки, когда Билли готовила. Свернулся калачиком, положил морду на лапы. Сверху доносились голоса. Тихие. Я не разбирал слов – только интонации. Билли говорила мягко, ровно. Лия отвечала всхлипами.
Потом стало тихо.
Я закрыл глаза.
Когда меня только привезли в этот дом, я боялся, что меня выгонят. Что я слишком сломанный. Что моя неправильная челюсть и мои кривые зубы – это ошибка, которую нельзя исправить. Но Билли смотрела на меня и не видела ошибки. Она видела меня.
Когда в дом пришла Лия, она пахла так же, как я тогда. Страхом. Болью. Уверенностью, что она недостаточно хороша. Что слишком сломана. Что никто не захочет её забрать.
Но Билли смотрела на неё так же, как смотрела на меня в тот день в приюте.
Я открыл глаза. Посмотрел в потолок – туда, где за тонким перекрытием были две мои человеческие девочки.
Они были нужны друг другу.
А я буду сторожить дверь.
Билли зашла в комнату тихо – так тихо, что даже скрип половиц, казалось, затаил дыхание. Она не включала свет. Серый предрассветный сумрак сочился сквозь шторы, разливаясь по полу бледными, водянистыми пятнами. Где-то далеко, на грани слышимости, ещё ворчал гром – но уже устало, нехотя, как старый пёс, который не хочет просыпаться.
Лия сидела на кровати. В той же футболке Билли, которая висела на ней мешком, сползала с плеча. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги так сильно, что костяшки побелели. Она смотрела прямо перед собой – в стену, в шторы, в никуда – и не мигала. Только плечи мелко вздрагивали, выдавая, что внутри неё всё ещё идёт буря, даже когда за окном она уже стихла.
Билли остановилась на пороге. Посмотрела на неё. Сердце сжалось – так сильно, что стало трудно дышать. Лия напоминала ей кого-то. Себя. Лет десять назад. Такую же сжатую в комок, такую же напуганную, такую же уверенную, что мир – это боль, и ничего, кроме боли, не будет.
– Лия, – позвала она тихо. Почти шёпотом. Так, как зовут раненую птицу, боясь спугнуть.
Лия не обернулась. Но плечи её перестали дрожать на секунду. Замерли. Ждали.
Билли сделала шаг. Потом второй. Осторожно, как по тонкому льду. Села на край кровати – не слишком близко, оставляя пространство, которое Лия могла заполнить сама, если захочет.
– Я здесь, – сказала Билли. – Я никуда не уйду.
Лия молчала. Её дыхание было поверхностным, частым – как у загнанного зверька, который всё ещё не верит, что погоня кончилась.
Билли не торопила. Она сидела рядом, смотрела на полосу рассвета, которая медленно расползалась по комнате, и ждала. Минуту. Две. Пять.
– Мне страшно, – прошептала Лия. Голос был чужим – тонким, сломанным, детским. – Я проснулась и не поняла, где я. И мне показалось... мне показалось, что я всё ещё там. Что ничего не было. Что я не уехала. Что отец...
Она не договорила. Горло перехватило спазмом.
– Ты не там, – тихо сказала Билли. – Ты здесь. В моём доме. В моей постели. В моей футболке. Ты в безопасности.
– Я в безопасности?.. – Лия повернула голову, посмотрела на Билли. Её глаза были красными, опухшими, но в них не было пустоты – в них был вопрос. Настоящий. Болезненный. – А ты в безопасности? Я же... я чуть не... если бы ты не вернулась...
– Но я вернулась.
– А если бы нет?
Билли замолчала. Вздохнула. Провела рукой по лицу – устало, тяжело, как человек, который нёс неподъёмный груз и только сейчас понял, что может его опустить.
– Я не знаю, что было бы, если бы нет, – сказала она честно. – Я не хочу об этом думать. Потому что я вернулась. Я здесь. И ты здесь. И это всё, что имеет значение прямо сейчас.
Лия отвернулась. Снова уставилась в стену. Но её плечи больше не дрожали – они медленно, по чуть-чуть, расслаблялись.
– Я думала, что сплю, когда ты меня трясла, – прошептала Лия. – Думала, что это сон. Что ты кричишь, а я не могу проснуться. А потом ты... ты засунула пальцы мне в рот, и я подумала, что ты меня ненавидишь...
Билли закрыла глаза. На секунду – чтобы не видеть, чтобы не сломаться снова. Потом открыла.
– Я не ненавижу тебя, – сказала она. – Я никогда не смогу тебя ненавидеть. Даже если ты... даже если ты сделаешь это снова. Я буду злиться. Я буду бояться. Я буду орать на тебя, потому что я не умею иначе, когда мне страшно. Но ненавидеть – нет.
Лия всхлипнула. Тихо, сдавленно.
– Прости, – выдохнула она. – Прости, Билли. Я не хотела... я не думала... я просто услышала, что Финнеас сказал, и подумала, что ты...
– Забудь, что сказал Финнеас, – перебила Билли. Твёрже, чем планировала. – Он не понимает. Ничего не понимает. Он думает, что любовь – это когда удобно. Когда не больно. Когда не страшно. А я знаю, что это не так. Иногда любовь – это когда два пальца в горло, потому что иначе человек умрёт. И это пиздец, Лия. Это полный пиздец. Но это правда.
Лия молчала. Но её рука – та, что лежала поверх одеяла – чуть сдвинулась. На миллиметр. На два. Ближе к Билли.
Билли заметила. Не подвинулась сама. Просто ждала.
– Ты не должна была меня спасать, – прошептала Лия. – Ты не обязана.
– Я знаю.
– Тогда почему?
Билли долго не отвечала. Смотрела в окно, где небо уже светлело, разрывая тучи на лоскуты. Дождь почти кончился – только редкие капли срывались с карниза и падали в лужи с тихим звоном.
Кап. Кап. Кап. Как часы, которые отсчитывают что-то новое. Не время до смерти. Время после.
– Потому что я посмотрела на тебя и увидела себя, – сказала она наконец. – Такую же сломанную. Такую же напуганную. Такую же уверенную, что меня нельзя любить, потому что я слишком много. Слишком громко. Слишком больно. И я подумала – если бы кто-то тогда протянул мне руку, может быть, я не... – она замолчала, сглотнула. – Может быть, я не сделала бы некоторых вещей. Или сделала бы, но знала, что есть куда вернуться.
Она повернулась к Лии. Их взгляды встретились.
– Ты не слишком много, Лия. Ты не слишком сломана. Ты просто... ты просто учишься жить с тем, что с тобой сделали. И я буду рядом, пока ты учишься. Потому что я тоже учусь.
За окном стало светлее. Тучи расходились – медленно, неохотно, как будто не хотели отпускать ночь. Где-то за ними уже угадывалось солнце – ещё невидимое, но уже тёплое.
– Слушай меня, – сказала Билли, поворачиваясь к Лии. Голос стал твёрже – не жёстким, но собранным. – То, что ты жива. Это единственное, что имеет значение. Не то, как ты это сделала. Не то, почему. Не то, что ты подумала, когда глотала таблетки. Ты жива. Ты здесь. Всё остальное – это шум. Ты понимаешь?
Лия смотрела на неё. Глаза были красными, опухшими, но в них что-то мелькнуло – не благодарность, не облегчение. Что-то другое. Узнавание.
– Я слышала тебя, – сказала Лия.
– Что?
– Когда там... когда было темно. Я не знаю, спала я или нет. Не знаю, было ли это по-настоящему. Но я слышала твой голос. Ты кричала. Трясла меня. А потом... потом я подумала: «Ну конечно. Она даже умереть мне спокойно не даст».
Она усмехнулась. Слабо, уголками губ. Первая усмешка за эту ночь.
Билли замерла.
Внутри неё что-то дрогнуло – где-то там, глубоко, где кончались слёзы и начиналась истерика. Смех рвался наружу – тот самый, безумный, психбольничный, который уже приходил к ней сегодня, когда Лия засопела у неё на руках. Она чувствовала, как он поднимается из груди, как сжимает горло, как требует выхода.
«Она даже умереть мне спокойно не даст».
Билли закусила губу. Впилась зубами так сильно, что почувствовала вкус крови. Сжала кулаки. Считала про себя. Раз, два, три, четыре, пять.
Не сейчас. Не при ней. Потом. Где-нибудь в другом месте. В ванной, где никто не увидит. В душе, где вода заглушит звуки. Но не здесь. Не перед Лией.
Она выдохнула. Медленно. Шумно.
– Ты права, – сказала она ровным голосом, хотя внутри у неё всё дрожало. – Я не дам. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.
Лия посмотрела на неё долгим взглядом и кивнула. Один раз. Твёрдо.
– Давай ляжем, – сказала Билли. – Уже поздно. Почти утро.
Лия кивнула. Не сразу – помедлила секунду, другую. Потом разжала руки, отпустила колени, вытянула ноги. Опустилась на подушку, всё ещё глядя в потолок.
Билли выключила ночник.
Комната погрузилась в серый полумрак. За окном уже начинался рассвет – бледная полоса света пробивалась сквозь шторы, ложилась на пол, на кровать, на их лица.
Билли легла на спину. Смотрела в потолок. Лия была рядом – но между ними оставалось пространство. Целая пропасть в несколько сантиметров.
Тишина. Такая густая, что слышно, как пыль оседает на мебель.
Потом Лия двинулась. Осторожно. Как напуганный зверёк. Её спина коснулась бока Билли, и она замерла – будто проверяла, не прогонят ли.
Билли не двигалась. Только ждала.
Лия сделала ещё один шаг – крошечный, почти незаметный. Её лопатки упёрлись в плечо Билли. Она всё ещё дрожала – мелко, не переставая, как будто холод шёл изнутри.
Билли повернулась на бок. Медленно. Очень медленно. Положила руку на талию Лии – легче воздуха, просто касание, чтобы та знала: она здесь.
– Можно? – шепнула Билли.
Лия не ответила словами. Она откинула голову назад, уткнулась затылком в яремную ямку Билли – так слепой котёнок ищет тепло. Беззащитно. Отчаянно.
Билли придвинулась ближе. Грудью к спине Лии. Носом в её волосы. Они пахли рвотой и вчерашним шампунем – Билли задержала дыхание на секунду, но не отстранилась.
Она обняла Лию. Одну руку положила поверх её рук, вторую – туда, где сердце. Чувствовала, как оно бьётся. Слишком быстро. Слишком громко.
– Дыши со мной, – прошептала Билли.
Она сделала медленный вдох. Лия попробовала повторить – вышло рвано, с запинкой.
– Ещё раз.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
На пятый раз Лия почти поймала ритм. Дрожь не прошла, но стала мельче – тело постепенно сдавалось теплу.
Они лежали так долго. Минуты сливались в одну сплошную серую ленту. За окном светлело. Где-то вдалеке просыпался город – первая машина, далёкий, приглушённый звук. Жизнь за стеной.
Билли смотрела на свои руки, обнимающие Лию. Те самые. Которые трясли её за плечи. Которые били по щекам. Которые шарили по шее в поисках пульса. Которые засунули два пальца в чужой рот, нажали на корень языка, заставили тело извергнуть из себя то, что должно было его убить.
Она смотрела на них – и не узнавала.
Пальцы были тонкими, длинными, с аккуратными ногтями. Руки пианистки. Руки, которые писали песни, держали микрофон, гладили собаку за ухом. Руки, которые час назад творили насилие. Не потому что хотели. Потому что иначе было нельзя.
В полумраке она почти не видела их – но знала: они чистые. Она проверила. Четыре раза. Или пять. Горячая вода, мыло, горячая вода, мыло. Пока кожа не стала стянутой, почти чужой. Пока не стёрла ощущение с внутренней стороны пальцев.
То самое ощущение.
Она зажмурилась. Прижалась лбом к затылку Лии. Считала про себя. Один, два, три, четыре. До ста. До тысячи. Пока не перестанет чувствовать вкус желчи во рту. Пока не перестанет слышать тот звук – сдавленный, влажный, когда её пальцы коснулись корня языка.
На пятидесяти семи она сбилась.
Открыла глаза.
– Знаешь, – шепнула она в волосы Лии. Голос был хриплым, сломанным. – Я думала, мы одинаковые. Птицы одного полёта, всё такое...
Короткая пауза. Нервная усмешка – больше похожая на всхлип.
– Теперь мне стыдно.
Она замолчала. Провела большим пальцем по тыльной стороне ладони Лии. Круговое движение. Медленное. Успокаивающее. Для Лии. Для себя.
– Я солгала, – выдохнула она. – Désolée, mon amour.
Слова повисли в тишине. Лия не понимала их. Билли знала. Но они были не для понимания. Они для того, чтобы вытащить из себя то, что не выдерживало молчания.
Désolée, mon amour.
За всё. За пальцы в горле. За то, что не заметила. За то, что не уберегла. За то, что стала той, кто сделал тебе больно – спасая. За то, что спасение и боль теперь были одним и тем же.
– Я правда стараюсь изо всех сил, – прошептала Билли. – Но я не знаю, что ждёт нас дальше...
Она не сказала «всё будет хорошо». Не могла. Не после этой ночи. Не после того, что видела. Не после того, что сделала.
Она просто держала Лию. Чувствовала её дыхание, её сердце, её тепло.
Дрожь почти ушла. Дыхание стало глубже. Лия не спала – Билли чувствовала это по напряжённым плечам, по пальцам, которые иногда вздрагивали в её ладони. Но она больше не плакала.
Рассвет разливался по комнате серо-голубым светом. Где-то на кухне Шарк звякнул миской – требовал завтрак. Жизнь продолжалась.
Билли закрыла глаза. Она не спала. Просто лежала, считая вдохи Лии.
Один. Два. Три.
Четыре. Пять.
На этот раз она не собьётся.
От автора:
Фраза, которую Билли шепчет Лие в этой главе, – «Désolée, mon amour» – переводится с французского как «Прости, моя любовь».
Я не стала вставлять перевод в текст, потому что магия этих звуков важнее смысла. Но если вы хотите знать, почему это так задело меня саму, – послушайте песню Билли «Blue». Особенно тот момент, где она это произносит. Это безумно красиво.