21.
Небольшое предупреждение перед началом.
В этой части присутствуют сцены с попыткой причинения вреда своему здоровью (самоповреждение), а также с употреблением психотропных лекарственных препаратов (передозировка).
Если у вас данные темы вызывают триггеры – пожалуйста, воздержитесь от прочтения этой главы после строк о том, как Лия заходит в ванную. Вы не потеряете основную часть сюжета, если пропустите эту главу.
Не нужно лишний раз испытывать себя и рисковать. Ваше здоровье важнее. Берегите себя.
Тем, кто остаётся, – приятного (и тяжёлого) прочтения.
Still blue,
your W.B.B.
Солнце било прямо в лицо, и Лия проснулась от того, что сквозь сомкнутые веки пробивался золотистый свет – тёплый, густой, как мёд. Она не пошевелилась. Лежала, чувствуя, как тепло разливается по телу, как простыни обнимают её, мягкие, пахнущие кондиционером – тем самым, которым пахло всё в этом доме. Чистое. Спокойное. Её дом.
Часы на тумбочке показывали двенадцать.
Она нежилась в постели, перебирая в памяти вчерашний вечер. Как сидела над математикой, а пальцы не слушались, цифры расползались, и она уже готова была разреветься от злости на саму себя. Как Билли вернулась со студии далеко за полночь – Лия слышала шаги в коридоре, потом тихий стук в дверь. Билли зашла не сразу. Сначала, наверное, стояла, прислушивалась. Потом дверь открылась, и Билли села рядом, положив локти на стол.
– Что тут у нас?
– Ничего. Я не понимаю.
– Дай посмотреть.
Билли взяла ручку, склонилась над тетрадкой. Её волосы упали на лицо, и она откинула их нетерпеливым движением.
Лия смотрела на её пальцы – длинные, с коротко стриженными ногтями, без колец – только тонкое серебряное на мизинце. Билли писала что-то на полях, морщилась, перечитывала условие, ругалась сквозь зубы.
– Короче, – сказала она через десять минут, откладывая ручку. – Я тоже ничего не понимаю.
Лия хихикнула. Не сдержалась.
– Отлично.
– Не отлично. – Билли пододвинула тетрадку к себе. – Давай разбираться вместе. Вы какую тему проходите?
– Линейные уравнения.
– Ох… – Билли поморщилась. – Я это в школе ненавидела. Ладно, давай. Может, вспомню.
Они просидели ещё час. Билли пыталась объяснять, чертила какие-то схемы, переворачивала страницы в поисках примеров. Лия слушала, кивала, но числа не складывались, расползались в голове, утекали как песок сквозь пальцы. Она чувствовала, как внутри нарастает глухая злость – на себя, на свою дурацкую диспраксию, на то, что даже простые уравнения превращаются для неё в пытку.
– Стоп, – сказала Билли, заметив, как Лия сжала ручку. – Не дави на себя.
– Я не могу.
– Можешь. Просто перерыв нужен.
– Не нужен мне перерыв. Мне нужно, чтобы это решилось.
Билли посмотрела на неё. Долго. Спокойно.
– Знаешь, – сказала она тихо, – я тоже иногда не могу. С музыкой. Сижу в студии часами, а ничего не идёт. И чем больше злюсь, тем хуже получается. А потом Финнеас говорит: «Иди спать». И я иду. И на следующее утро всё получается.
Лия молчала.
– Не всегда нужно ломиться в закрытую дверь, – добавила Билли. – Иногда нужно отойти и подождать, пока она откроется сама.
Она закрыла тетрадь.
– Иди спать.
Лия хотела возразить, но зевок перебил её. Она кивнула, поднялась, побрела к кровати.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – ответила Билли, выходя из комнаты.
Лия легла, отвернулась к стене и закрыла глаза. За стеной слышались шаги Билли, потом скрип её кровати. Тишина. А потом – тихое, приглушённое:
– Блять.
Лия улыбнулась в темноту. Билли всё-таки села разбираться с её математикой.
Утром, когда Лия вышла на кухню, на столе лежала тетрадка. Она открыла её и увидела: все примеры были решены. Чужим почерком. Аккуратно, с пояснениями, шаг за шагом. На полях в конце – приписка:
«Если что не так – переделаем. Но вроде правильно. P.S. Я ненавижу математику. Б.»
Лия провела пальцами по строчкам. Почувствовала, как тепло разливается в груди.
Она съела тост с арахисовой пастой, выпила стакан апельсинового сока, помыла за собой посуду – Билли учила её, что даже если вокруг тебя люди, которые готовы за тобой убрать, это не значит, что ты должна оставлять после себя бардак. Потом поднялась к себе, переоделась. Надела свои джинсы – те самые, в которых приехала, единственные, что у неё были, пока Билли не купила новые, – и футболку, которую Билли оставила у неё в комнате и так и не забрала. Футболка была ей велика, сползала с плеча, но Лия любила её. Она пахла Билли.
Она сидела на кровати, листая учебник, когда в дверь постучали.
– Можно?
– Да.
Билли зашла. Она была одета по-домашнему – широкие штаны, майка, волосы собраны в небрежный пучок. В руках – кружка с кофе.
– Доброе утро, – сказала она, улыбнувшись. – Выспалась?
– Ага. Спасибо за математику.
– Не за что. Там всё правильно, я проверила. Точнее, Финнеас проверил.
Лия напряглась.
– Финнеас здесь?
– Да, приехал утром. – Билли села на край кровати.
– Мы на студию едем сегодня дописывать трек. Я хотела сказать – меня не будет несколько часов. Ты как, справишься?
– Конечно, – сказала Лия слишком быстро.
Билли посмотрела на неё внимательно.
– Если что, звони. Я всегда на связи.
– Хорошо.
– И не сиди над учебником весь день. Отдохни.
– Хорошо.
Билли встала, потрепала её по голове – легко, невесомо. Уже у двери обернулась:
– Я люблю тебя, ты знаешь?
Сердце пропустило удар. Билли никогда не говорила этого так прямо. Всегда обходными путями – через действия, через заботу, через решённые уравнения. Но словами – никогда.
Лия кивнула. Слова застряли в горле.
Билли улыбнулась и вышла.
Лия сидела на кровати, сжимая в руках учебник, и чувствовала, как внутри всё дрожит. Она не знала почему. Слова Билли были тёплыми, правильными, она ждала их, сама не зная, чего ждёт. Но теперь, когда они прозвучали, что-то внутри сжалось. Потому что она не знала, достойна ли таких слов. Потому что за дверью внизу сидел Финнеас, который думал о ней бог знает что. Потому что она была той, кто проливает чай, не может завязать шнурки и приносит только проблемы.
Она отложила учебник. Встала. Вышла в коридор.
Голоса снизу были слышны отчётливо. Билли и Финнеас. Они не ссорились – говорили тихо, но Лия знала, что тишина бывает хуже крика.
Она знала, что подслушивать нехорошо. В старом доме за это можно было получить хорошую затрещину по затылку. Но старые привычки были сильнее. Она спустилась на несколько ступеней, замерла у перил, прислушиваясь.
– …я просто не понимаю, Билли, – говорил Финнеас. – Ты хоть отдаёшь себе отчёт, что происходит?
– Что именно? – голос Билли был ровным.
– Всё. – В его голосе послышалось раздражение. – Ты взяла на себя ответственность за чужого ребёнка. Ты возишь её с собой по стране. Ты таскаешь её по торговым центрам, по больницам. Ты решаешь за неё домашние задания. Ты готовишь ей завтраки. Ты одеваешь её в свои вещи, Билли. Ты спишь с ней в одной кровати, когда у неё панические атаки. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
– Мне плевать, как это выглядит.
– А мне не плевать. Потому что это моя карьера тоже. И моя сестра, которая делает одну глупость за другой, потому что ей показалось, что она должна кого-то спасать.
– Не «показалось».
– А что? – Финнеас повысил голос. – Ты профессиональный спасатель? Ты психолог? Ты социальный работник? Нет, Билли. Ты певица. Тебе двадцать два года. У тебя тур по всему миру, у тебя контракты, у тебя люди, которые зависят от тебя. А ты вместо этого носишься с девчонкой, которая…
Он замолчал. Лия затаила дыхание.
– Которая что? – спросила Билли тихо.
– Которая не твоя дочь, Билли. Которая тебе никто. Ты знаешь её пару месяцев. Ты не обязана была ввязываться во всё это. Ты не обязана была брать опеку. Ты не обязана была рушить свою жизнь ради…
– Моя жизнь не рушится.
– Твоя жизнь – это график, который ты постоянно ломаешь, потому что ей нужно в больницу. Твоя жизнь – это скандалы, потому что кто-то увидел вас в торговом центре и уже строчит статьи. Твоя жизнь – это ночи, которые ты не спишь, потому что она кричит во сне. Ты себя видишь? Ты похудела, у тебя круги под глазами, ты забыла, когда в последний раз была на нормальной вечеринке, у тебя нет личной жизни, потому что ты всё время…
– Финн, хватит.
– Не хватит. Потому что кто-то должен сказать тебе правду. – Его голос стал тише, но не мягче. – Она носит твою одежду, Билли. Она спит в твоей кровати. Она ест твою еду. Она ходит с тобой повсюду. Это ненормально. Ты не видишь, потому что ты внутри. А со стороны это выглядит… – он запнулся, подбирая слово, – …одержимостью.
– Заткнись.
– Она расцарапала тебе лицо, Билли. Она разбивает чашки. А что дальше? Возьмёт что-то потяжелее? И в следующий раз я найду тебя с пробитой головой? Просто потому что «Ей нужно привыкнуть, она ещё адаптируется»?
– Я сказала, заткнись.
– Я хочу для тебя лучшего. – Финнеас не собирался останавливаться. – Если она тебе правда важна – давай найдём хорошую клинику. Лучшую. С лучшими врачами, условиями. Она получит помощь, которая ей реально нужна, а ты сможешь наконец-то выдохнуть. Билли, ты же сама понимаешь, что у неё проблемы. Она даже ложку нормально держать не может. Она не может шнурки завязать. Она…
– Если ты сейчас скажешь «больная», я клянусь…
– Ну, а кто она? – Голос Финнеаса стал резким. – Ты сама говорила, что у неё диспраксия, что ей нужна терапия, что она…
– Это не значит, что её нужно сдавать в психушку.
– Я не говорю про психушку. Я говорю про нормальную клинику. Профессиональную помощь. Ты не можешь быть ей и матерью, и психологом, и нянькой. Ты не выдержишь. Ты уже не выдерживаешь. Ты это видишь?
– Я справляюсь.
– Ты не спишь по ночам. Ты забыла про свой альбом, над которым мы работаем. Ты отменила три интервью подряд, потому что у неё была паническая атака. Ты…
– Финнеас, – голос Билли стал ледяным. – Замолчи. Прямо сейчас.
Лия стояла на лестнице, прижимаясь спиной к стене. Руки дрожали. В груди всё сжалось в тугой, холодный комок.
«Носит твою одежду. Спит в твоей кровати. Ест твою еду».
«Не может ложку держать. Не может шнурки завязать».
«Клиника. Профессиональная помощь».
Она вспомнила, как Билли завязывала ей шнурки в торговом центре. Как не ругалась, когда она проливала чай. Как сказала: «Ты не извиняешься за то, что порезалась».
Она вспомнила, как Билли держала её руку в опере. Как сказала: «Моя девочка». Как обнимала её ночью, когда та кричала во сне.
Она вспомнила, как Билли сказала: «Я люблю тебя».
И поняла, что не может остаться.
Она не знала, когда сделала шаг. Нога соскользнула – или она наступила слишком сильно. Половица жалобно скрипнула.
Голоса внизу стихли.
Сердце забилось где-то в горле. Лия замерла, не дыша. Сейчас они поймут. Сейчас они поймают. Сейчас…
– Лия?
Голос Билли. Спокойный. Слишком спокойный.
Лия выдохнула. Не спрятаться. Не убежать. Она медленно спустилась по лестнице и вышла на кухню.
Билли сидела за столом, перед ней стояла чашка с чаем. Она улыбнулась – той самой улыбкой, которая не доходила до глаз.
– А я только хотела идти звать тебя завтракать.
Финнеас сидел напротив. Он не улыбался. Его взгляд скользнул по Лие – спокойный, оценивающий. Она почувствовала себя маленькой, прозрачной, выставленной на свет.
– Садись, – сказала Билли, пододвигая тарелку с тостами. – Будем есть.
Лия села. Руки дрожали. Она взяла чашку с чаем, но пальцы не слушались – чай плеснулся через край, тёмная лужица расползлась по столу.
Финнеас посмотрел на пятно. Потом на руки Лии. Потом на Билли.
– Билли, – сказал он. Голос его был мягким, почти ласковым. Но Лия слышала в нём металл. – Ты же видишь?
– Финн, не надо.
– Нет, я серьёзно. – Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. – Посмотри. Она даже чашку удержать не может. А ты хочешь, чтобы я поверил, что она справится сама? Что ты справишься?
– Она справляется.
– Да? – Финнеас повернулся к Лие. – Ты справляешься?
Лия не могла пошевелиться. Смотрела в его глаза – спокойные, умные, опасные. Он не кричал. Не угрожал. Он просто констатировал факты.
– Ты носишь её одежду, – сказал он, кивая на футболку, которая сползала с плеча Лии. – Ты спишь в её постели, когда тебе страшно. Ты ешь её еду, ходишь с ней по врачам. Ты стала её тенью, Лия. И она – твоей.
– Финнеас, – голос Билли стал низким, предостерегающим.
– Я просто говорю то, что вижу. – Он пожал плечами. – Ты хочешь, чтобы она выросла? Чтобы стала самостоятельной? Тогда перестань делать за неё всё. Перестань решать её уравнения. Перестань завязывать ей шнурки. Перестань одевать её в свои футболки. Она не маленькая. Ей семнадцать лет. Если она не может справиться с такой простой вещью, как чашка чая, может, ей правда нужна помощь?
– Она получит помощь. Я уже нашла терапевта.
– Терапевт – это не спасение, – Финнеас покачал головой. – Билли, ты сама это знаешь. Я видел её медицинские документы. Диспраксия, ПТСР, тревожное расстройство. Это не лечится парой сеансов в неделю. Это требует серьёзной работы. В стационаре. С профессионалами, которые знают, что делают.
– Ты предлагаешь сдать её в интернат?
– Я предлагаю дать ей реальную помощь. – Его голос стал твёрже. – Вместо того чтобы таскать её за собой по миру, вместо того чтобы делать вид, что ты её мать... Ты не её мать, Билли. Ты девочка, которая пожалела другую девочку. Это благородно. Но это не решение проблемы.
– Я взяла её под опеку.
– Ты взяла опеку над несовершеннолетней с тяжёлой психологической травмой, о которой ты ничего не знаешь! – Финнеас повысил голос. – Ты не знаешь, что с ней будет завтра. Ты не знаешь, на что она способна. Она уже расцарапала тебе лицо. А дальше что? Она возьмётся за нож? Она…
– Я НЕ ВОЗЬМУСЬ ЗА НОЖ!
Лия даже не поняла, когда встала. Стол был перед ней, она опиралась на него обеими руками. В кухне повисла тишина. Это молчание, это невыносимое идиотское молчание и взгляды, прикованные к ней, были хуже любых слов. Она ударила ладонями по поверхности, и чашки подпрыгнули.
– Ли...
Лия смотрела на Финнеаса. Дышала тяжело, рвано. Слёзы подступали к горлу, но она не плакала. Не имела права.
– Ты… – голос ломался, но она выдавливала слова, – ты вообще не знаешь. Ты не знаешь, что я… что он…
Она сглотнула. Пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели.
– Да. Ты прав.
Финнеас моргнул. Даже Билли замерла.
– Я больная, – сказала Лия. Голос её был ровным. Слишком ровным. – У меня проблемы с головой. Мне нужна… больница.
В её глазах не было ничего – ни злости, ни обиды, ни слёз. Только пустота.
– Ты прав. Я не могу даже чашку удержать. Не могу шнурки завязать. Не могу математику решить. Я ношу её одежду. Я сплю в её кровати. Я – проблема. Я всегда была проблемой. Спасибо, что объяснил. Я поняла.
Она развернулась и пошла к лестнице.
– Лия! – крикнула Билли.
Она не обернулась.
– Лия, стой!
Она слышала, как Билли встала из-за стола, как звякнула чашка. Но не обернулась. Не могла. Если она обернётся, то увидит лицо Билли, и тогда всё – она разревётся, бросится к ней, будет умолять, что всё не так. А это было бы ложью.
Лия поднялась по лестнице, прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза.
«Я больная».
Слова крутились в голове, наматывались на что-то внутри, сжимались в тугой узел.
«Мне нужна больница».
Она провела ладонями по лицу. Кожа была холодной. Пальцы – холодными. Всё внутри – холодным.
Она думала о том, как Финнеас смотрел на неё. Как Билли молчала. Как она сама пролила чай, потому что руки не слушались, никогда не слушались.
Думала о том, что Билли из-за неё поссорилась с братом. Что Билли рискует карьерой. Что Билли возит её по больницам, покупает одежду, решает за неё математику, завязывает шнурки, стирает её слёзы, не спит ночами, потому что она, Лия, кричит во сне.
Она думала о том, как Билли сказала: «Я люблю тебя».
И поняла, что это ничего не меняет.
Любовь не лечит. Любовь не делает её способной держать чашку ровно. Любовь не убирает диспраксию. Любовь не стирает те годы, когда её били за то, что она не могла завязать шнурки. Любовь не сделает её нормальной.
А Билли заслуживает нормальной. Билли заслуживает спать по ночам. Билли заслуживает заниматься музыкой, а не решать линейные уравнения. Билли заслуживает жить своей жизнью, а не таскать за собой сломанную девчонку, которая только и умеет, что проливать чай и царапать лица.
Лия открыла глаза.
Комната была пустой. Светлой. Чистой. Всё на своих местах. Книги на полке, которые Билли купила ей, когда узнала, что Лия любит читать. Худи Билли, которую она оставила на стуле и так и не забрала. На тумбочке – та самая тетрадка с математикой, решённая чужим почерком.
Лия смотрела на всё это и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
«Я приношу только проблемы».
Она сидела на кровати, сжимая в руках первую попавшуюся книгу. Она не помнила, как взяла её. Не помнила, о чём она. Страницы мелькали перед глазами, но слова не складывались в предложения, расползались.
За дверью было тихо. Потом послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице.
Лия выпрямилась, уставилась в книгу, надеясь, что выглядит естественно. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставляла себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох.
Дверь открылась.
– Лия?
Голос Билли был мягким, осторожным. Лия подняла глаза, стараясь, чтобы лицо было спокойным.
– Да?
Билли стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она смотрела на Лию внимательно, слишком внимательно. Лия чувствовала этот взгляд кожей.
– Ты как?
– Нормально, – ответила Лия. Голос не дрогнул. Она сама удивилась этому. – А что?
Билли помолчала. Потом пожала плечами.
– Ничего. Просто хотела убедиться.
– У меня всё отлично, – сказала Лия. Она даже улыбнулась – той самой улыбкой, которой улыбалась в старом доме, когда отец спрашивал, всё ли в порядке, и она знала, что если скажет правду, будет хуже. – Правда. Всё хорошо.
Билли не двигалась. Её пальцы барабанили по косяку – нервный, быстрый ритм.
– Ты не обиделась на Финнеаса? – спросила она. – Он иногда бывает резким, но он не со зла. Он просто…
– Переживает, – закончила за неё Лия. – Я поняла. Всё нормально. Правда.
Билли посмотрела на неё ещё несколько секунд. Лия не отводила взгляд. Улыбалась. Держала лицо.
– Ладно, – сказала Билли наконец. – Мы всё-таки поедем на студию. Финнеас ждёт. Я ненадолго.
– Конечно, езжайте, – Лия кивнула. – У меня куча дел. Надо дочитать.
Она подняла книгу, демонстрируя. Билли бросила взгляд на обложку.
– «Над пропастью во ржи», – прочитала она. – Классика.
– Ага.
Билли улыбнулась.
Улыбка была настоящей – тёплой, немного грустной.
– Я люблю тебя, помнишь?
Сердце сжалось. Лия кивнула, не доверяя её голосу.
– Я скоро, – сказала Билли. – Если что – звони.
– Хорошо.
Билли вышла. Дверь закрылась. Лия слышала её шаги в коридоре, потом на лестнице. Голоса внизу – Билли и Финнеас. Слова разобрать было нельзя, только интонации. Билли что-то говорила тихо, спокойно. Финнеас отвечал коротко, отрывисто.
Потом хлопнула входная дверь. Завёлся двигатель. Машина отъехала.
Тишина.
Лия сидела, не двигаясь. Книга выпала из рук, упала на пол, раскрывшись где-то в середине. Она даже не заметила.
Она смотрела в окно. За стеклом было солнечно, ярко. Деревья качались на ветру. Где-то вдалеке лаяла собака.
«Я люблю тебя».
Она провела пальцами по запястью. Там, где кожа была тонкой, почти прозрачной. Под пальцами бился пульс – ровный, спокойный. Живой.
Она встала.
Тело двигалось само. Она не думала о том, что делает. Мысли плыли медленно, вязко. В голове было пусто и тихо. Только одна мысль, маленькая, холодная, свернулась где-то глубоко внутри и не отпускала.
«Я приношу только проблемы».
Она вышла в коридор. Шла медленно, ступая босыми ногами по тёплому дереву. Стены были белыми, чистыми, на них висели фотографии – Билли на сцене, Билли с Финнеасом, Билли с Шарком. Счастливая. Свободная. До того, как появилась Лия.
Она остановилась перед одной из них. Билли смеялась, запрокинув голову, волосы развевались на ветру.
На ней была та самая футболка, которую Лия сейчас носила.
Лия отвернулась.
Дверь в ванную была приоткрыта. Она вошла.
Свет ударил по глазам. Она не выключила его – не было сил тянуться к выключателю. Встала перед зеркалом, посмотрела на своё отражение.
Девушка в зеркале была бледной, с кругами под глазами. Волосы спутались. Футболка сползла с плеча, открывая ключицу. На запястьях – белые полоски. Одни тонкие, почти прозрачные. Другие – глубже, грубее.
Лия смотрела на эту девушку и не узнавала её. Или узнавала слишком хорошо.
«Я больная».
Она открыла шкафчик, где Билли хранила лезвия для бритвы.
Достала одно.
Лезвие было маленьким. Тонким. Холодным. Она держала его между пальцами, чувствуя, как край касается подушечек. Острое. Почти невесомое.
Она закатала рукав. Посмотрела на запястье.
Там, на бледной коже, уже были линии. Старые. Белёсые, почти незаметные, если не знать, куда смотреть. Одни тянулись вдоль вены, другие пересекали их под углом, складываясь в сетку, в карту, которую она знала наизусть.
Она помнила каждую.
Вот эту она сделала в четырнадцать. Вечером, когда разбила тарелку. Руки дрожали, пальцы не слушались – как всегда. Тарелка выскользнула, разлетелась осколками по полу. Отец услышал, вышел на кухню. Посмотрел на неё. Посмотрел на осколки. Сказал спокойно: «Собери». Она опустилась на колени, начала собирать. Осколки были острыми, резали пальцы, но она боялась остановиться. Он стоял над ней и смотрел. Когда она собрала всё, он сказал: «Теперь вымой посуду». Она встала, пошла к раковине. Пальцы были в крови, оставляли красные следы на тарелках. Она смотрела на эти следы и думала, что внутри у неё так же – всё в крови, а она всё моет и моет, но чище не становится. Ночью она взяла осколок, который спрятала в карман. Провела им по запястью. Неглубоко. Просто чтобы почувствовать, что она ещё может что-то контролировать.
А вот эту – в пятнадцать. После того как отец узнал, что она написала заявление в полицию. Его выпустили через два дня – знакомый участковый, который всегда закрывал глаза на то, что происходит в их доме. Когда он вернулся, он сказал: «Я же тебя предупреждал». И ударил так, что она отлетела к стене. Ночью она взяла лезвие из его бритвы. В тот раз получилось глубоко. Кровь текла долго. Она смотрела на неё и думала: «Хорошо. Может, в этот раз получится».
Не получилось. Она проснулась утром на полу, в луже засохшей крови, с дикой головной болью и чувством стыда, которое было хуже боли.
А вот эта – самая старая. Тонкая, едва заметная. Она сделала её в двенадцать. Тогда она ещё не знала, что это и как называется. Она просто хотела понять, почему ей так больно внутри, и решила, что если будет больно снаружи, то, может быть, это заглушит то, что внутри.
Она заперлась в ванной, села на пол, прижалась спиной к двери. Лезвие выкрутила его из старой точилки для карандашей. Провела по коже. Раз. Потом ещё. Боль пришла не сразу. Сначала было просто тепло, потом жжение, потом кровь. Она смотрела на красные линии и чувствовала, как внутри становится тихо. Как будто вместе с кровью из неё вытекало всё, что она не могла сказать.
На следующее утро отец даже не заметил. Или заметил, но промолчал.
Не заглушило.
Лия провела пальцем по старому шраму. Кожа была гладкой. Чужая.
«Я всё та же, – подумала она. – Та же, что и в двенадцать. Ничего не изменилось».
Она закрыла глаза.
Провела лезвием по коже – выше, туда, где билась жилка. Сильнее, чем тогда, в двенадцать.
Лезвие скользнуло легко, почти ласково, оставляя за собой белую полосу, которая через секунду налилась красным. Кровь выступила быстро – не каплями, а тонкой струйкой, потекла по запястью, закапала на кафель.
Лия открыла глаза, посмотрела. Крови было много, но не так много, как нужно. Не так глубоко, как нужно.
Она даже это сделать нормально не могла.
Лезвие выпало из пальцев, звякнуло о раковину. Кровь продолжала течь, тонкая, алая, растекаясь по коже, собираясь в капли на кончиках пальцев. Лия смотрела на неё, не чувствуя боли. Или чувствуя, но где-то далеко.
Она открыла другой шкафчик.
Там стояла банка. Начатая. Антидепрессанты Билли. Белая пластиковая банка с оранжевой наклейкой, на которой мелким шрифтом было напечатано название, которого Лия не понимала.
Она взяла её. Открыла.
Внутри были таблетки. Маленькие, белые, круглые. Такие безобидные на вид. Лия высыпала их на ладонь. Горсть. Таблетки были лёгкими, почти невесомыми. Она поднесла руку ко рту и проглотила.
Они застряли в горле. Сухие, горькие, они не лезли, царапали гортань, застревали где-то в середине. Она сглотнула с усилием – они прошли вниз, оставляя за собой горький, сухой след.
Она высыпала ещё.
Пальцы дрожали. Несколько таблеток проскочили мимо, упали на пол, покатились по кафелю, теряясь в белом пространстве. Она не стала их поднимать.
Язык стал ватным, тяжёлым. Она попыталась сглотнуть слюну – не получилось.
Она высыпала ещё. Горсть. Ещё горсть.
Сколько? Пять? Десять? Двадцать? Она попыталась сосчитать, но числа распадались, не складывались, превращались в белый шум. Она сбилась на третьей, или на пятой, или не начинала считать вовсе. Она не помнила.
В глазах потемнело. Не резко – постепенно, будто кто-то медленно убавлял свет. Сначала края зрения стали размытыми, потом темнота поползла к центру, затягивая всё вокруг, превращая мир в тоннель, в конце которого ничего не было.
Она опустилась на колени. Кафель был холодным. Она чувствовала холод даже сквозь джинсы. Он проходил в кожу, в мышцы, в кости, заполнял её изнутри, вытесняя всё остальное.
Она легла.
Щека коснулась кафеля. Холодно. Хорошо.
Она закрыла глаза.
Дышать стало трудно. Не больно – просто тяжело. Будто воздух превратился в воду, густую и плотную, и ей приходилось проталкивать его сквозь лёгкие с усилием, с хрипом.
Кровь на запястье уже остановилась. Или нет. Она не чувствовала. Не чувствовала ничего.
«Так вот как это бывает».
Не больно. Совсем не больно.
Темнота сгущалась. Она чувствовала, как тело становится чужим, тяжёлым, как свинец. Пальцы не слушались. Веки не поднимались. Язык не двигался. Она попыталась сказать что-то – может быть, «прости», может быть, «спасибо», может быть, ничего, – но губы не шевелились.
Умирать оказалось быстрее, чем засыпать.
Тишина. Глубокая, тёплая, будто её накрыли пушистым одеялом с головой. Ни звука. Ни мысли. Ничего.
Только холодный кафель под щекой. И темнота перед глазами.
Она проваливалась в неё, как в омут. Медленно. Неслышно. Беззвучно.
И вдруг эту тишину разорвал голос:
– Лия!
Она усмехнулась. Или ей показалось, что усмехнулась. Даже умереть спокойно не даст. Везде найдёт.
Голос Билли. Реальный. Громкий. Отчаянный.
А потом ничего.
Совсем ничего.
The end..?