ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Гайс, в этой главе встречаются документы из американской школьной системы. Вот что означают основные термины (для лучшего понимания):

GPA (Grade Point Average) – средний балл успеваемости.
A = 4.0 (отлично), B = 3.0 (хорошо), C = 2.0 (удовлетворительно), D = 1.0 (плохо), F = 0.0 (провал).
Кумулятивный GPA – средний балл за все годы обучения.

Кредиты – академический вес предмета. 1.0 = предмет длился весь год, 0.5 = полгода.

Процентиль – показатель того, сколько процентов тестируемых ученик обошёл. Например, процентиль 56 означает результат выше, чем у 56% сверстников.

ISEE – вступительный тест для частных школ США. Состоит из четырёх секций, результат выражается в баллах и процентилях.

Приятного прочтения.

Still blue,
your W.B.B

Лия смотрела на лист, который дала ей Билли, и ей всё ещё казалось, что это сон. Такого просто не могло быть. Бумага дрожала в пальцах – то ли от холода, то ли от того, что руки не слушались, то ли от всего сразу.

ПИСЬМО О ЗАЧИСЛЕНИИ (ACCEPTANCE LETTER)

THE WESTRIDGE SCHOOL
570 W. MOUNTAIN STREET, PASADENA, CA 91103
(626) 792-3418

25 сентября 2024 года

Билли Айлиш Пайрат Бэрд О'Коннелл
1145 Hillcrest Road
Beverly Hills, CA 90210

Уважаемая мисс О'Коннелл!

Приёмная комиссия школы Уэстридж рассмотрела документы Лии Мари Грейвс и приняла решение о зачислении в 11-й класс на 2024-2025 учебный год.

ДЕТАЛИ ЗАЧИСЛЕНИЯ:

Ученик: Лия Мари Грейвс
Класс: 11 (Junior Year)
Дата начала занятий: 3 сентября 2024 года
Куратор: Мисс Ребекка Уилсон

НЕОБХОДИМЫЕ ДЕЙСТВИЯ:

· Подписать договор об обучении (прилагается)
· Внести регистрационный взнос $7,170
· Предоставить медицинские формы
· Запросить финальный транскрипт из предыдущей школы

Годовая стоимость обучения: $47,800.

Регистрационный взнос (15% от годовой стоимости) невозвратный.

Мы с нетерпением ждем встречи с Лией.

С уважением,

Дженнифер Хартли
Директор по приёму

Цифры плыли перед глазами. Пятьдесят две тысячи. Она не могла представить такие деньги. Она вообще с трудом представляла суммы больше ста долларов – на них можно было прожить неделю, если очень экономить, если отец не пропивал всё до цента.

– Лия? – голос Билли послышался откуда-то издалека. – Ты как?

Лия медленно покачала головой. Скорее нервная привычка, чем ответ. Она не могла оторвать взгляд от гербовой бумаги, от идеально выровненных строк, от подписи директора с золотым тиснением.

– Этого не может быть, – прошептала она одними губами. – Я не... я не могу там учиться. Там же... там же дети миллионеров.

– И что? – Билли пожала плечами с той особенной, расслабленной уверенностью, которая бывает только у людей, выросших с ощущением, что мир принадлежит им по праву. – Ты тоже теперь в некотором роде...

– Не надо, – перебила Лия резче, чем хотела, и сразу испугалась своей резкости. Но Билли даже бровью не повела.

– Прости. Не буду.

Лия перевела взгляд на другой листок – тот, что лежал под первым. И внутри всё оборвалось.

Её оценки. Из прошлой школы. Те самые, которые она надеялась никогда больше не видеть.

WEST SIDE HIGH SCHOOL
GARY, INDIANA
OFFICIAL TRANSCRIPT

Ученик: Лия Мари Грейвс
ID: 23097
Дата рождения: 08.08.2007
Статус: перевод в другое учебное заведение

КЛАСС 9 (2022-2023)

Английский 9 – F (1.0 кредит)
Алгебра 1 – D- (1.0 кредит)
Биология – F (1.0 кредит)
Всемирная история – D (1.0 кредит)
Физкультура – F (неаттестация, 0.5 кредита)
Изобразительное искусство – B+ (0.5 кредита)

GPA: 0.7

КОММЕНТАРИИ УЧИТЕЛЕЙ (9 класс):

Английский: Часто отсутствует. Не выполняет домашние задания. Устные ответы отсутствуют.
Алгебра: Не сдаёт контрольные работы. Тесты не завершает.
Биология: Пропускает лабораторные. Отказывается работать в группе.
Всемирная история: Не отвечает устно. На экзамене не уложилась во время.
Физкультура: Не может выполнить базовые нормативы. Отказ от участия в командных играх. Неаттестация.
Изобразительное искусство: Проявляет интерес. Аккуратна в работе. Хорошее чувство цвета и композиции.
Замечание классного руководителя: Систематические опоздания. Социальная изоляция. Прогресс отсутствует.

КЛАСС 10 (2023-2024)

Английский 10 – F (1.0 кредит)
Геометрия – D- (1.0 кредит)
Химия – F (1.0 кредит)
История США – D (1.0 кредит)
Испанский 1 – D- (0.5 кредита)
Здоровье – C- (0.5 кредита)

GPA: 0.6
КУМУЛЯТИВНЫЙ GPA: 0.65

КОММЕНТАРИИ УЧИТЕЛЕЙ (10 класс):

Английский: Почерк неразборчив. Сочинения отсутствуют.
Геометрия: Не может копировать с доски. Тесты не завершает.
Химия: Посещаемость ниже нормы. Лабораторные не сданы.
История США: Отказывается отвечать устно. Пропуски.
Испанский: Не усваивает материал. Требует постоянного индивидуального сопровождения.
Здоровье: Минимальное участие. Пропуски.

ПРИМЕЧАНИЯ:

· Пропуски: 48 дней (9 класс), 41 день (10 класс)
· Дисциплинарные взыскания: 4 (опоздания, отказ от участия)
· Статус: переведена условно
· Рекомендовано обследование у психолога

Марта Стивенс
Регистратор
West Side High School
(219) 555-0987
Дата: 20.09.2024

Кровь бросилась в лицо, а потом отхлынула, оставляя после себя ледяную пустоту. Лия подняла на Билли глаза – в них плескался ужас пополам с недоверием.

– Ты... ты это видела? – она трясла листом перед лицом Билли, и бумага жалобно шелестела. – Ты это читала?

Билли взяла бумагу. Спокойно, без тени смущения. Она явно знала, что там написано, изучила каждую строчку, может быть, и не раз.

– Читала.

– И ты... – голос Лии сорвался на хрип. – Ты понесла ЭТО в школу за пятьдесят тысяч? Где дети адвокатов и продюсеров? Где у всех с рождения по прислуге и репетитору? Ты взяла ЭТО и пошла туда?

– Пошла.

– И они... – Лия не верила. Не могла поверить. – Они взяли меня? С таким?

Билли вздохнула. Отложила бумаги на журнальный столик, повернулась к Лии всем корпусом. В её взгляде не было ни капли снисходительности – только усталая, взрослая серьёзность.

– Лия. Послушай меня. Там написано не то, что ты думаешь.

– Там написано, что я тупая! – выкрикнула Лия, и слёзы брызнули из глаз. – Что я ни на что не годна! Что у меня по физкультуре неаттестация, потому что я падала на ровном месте, а физрук орал, что я притворяюсь! Что я прогуливала, потому что боялась выходить из дома! Что я...

– Именно, – перебила Билли мягко, но твёрдо. – Именно это там и написано.

Лия замерла, уставившись на неё.

– Там написано, что ты училась в школе, где тебя травили. Где учителям было плевать. Где физрук орал, а ты падала, потому что у тебя диспраксия, которую никто не удосужился диагностировать. Где ты каждый день вставала и шла туда, хотя внутри всё кричало от страха. Это не оценки, Лия. Это справка о выживании.

Лия молчала, сжимая край листа так, что бумага начала рваться.

– Я сказала им, – продолжила Билли, и в её голосе появились металлические нотки, – что у тебя недиагностированное нарушение координации. Что ты не ленивая. Что ты не тупая. Что твой мозг работает иначе, и если им нужны роботы с идеальным почерком и баллами за нормативы – мы пойдём в другую школу. Где умеют работать с живыми людьми.

Лия снова покачала головой. Нервно. Она взяла другой листок. И уставилась в лист с баллами. «ISEE... 10 июля... Тестовый центр Пасадена...»

INDEPENDENT SCHOOL ENTRANCE EXAM
ISEE SCORE REPORT

Кандидат: Лия Мари Грейвс
Дата рождения: 08.08.2007
ID кандидата: ISEE-7843-2291
Дата тестирования: 10 июля 2024
Тестовый центр: Los Angeles Test Prep, Pasadena, CA

· Вербальное мышление (Verbal Reasoning)
Балл: 35
Процентиль: 62

· Количественное мышление (Quantitative Reasoning)
Балл: 30
Процентиль: 55

· Чтение (Reading Comprehension)
Балл: 33
Процентиль: 60

· Математика (Mathematics Achievement)

Балл: 28
Процентиль: 48

Композитный балл: 126
Композитный процентиль: 56

Сертифицировано:

Элизабет Вонг
Директор тестового центра
Educational Records Bureau (ERB)
Дата: 10 июля 2024

– Я этого не писала, – сказала она тихо.

– Что? – Билли повернулась к ней.

– Я. Этого. Не. Писала. – Лия ткнула пальцем в дату. – 10 июля я была в Гэри. Я даже не знала, что такое существует. Я не сдавала никакие тесты.

Билли выпрямилась и посмотрела на Лию долгим, выжидающим взглядом.

– Я знаю.

– Тогда... откуда это?

– Я попросила знакомого человека сделать красивые бумажки, – Билли пожала плечами. – Школа думает, что ты сдавала. Я думаю, что ты способная. Остальное – детали.

Лия смотрела на неё и не знала, ей смеяться или плакать.

– Ты подделала мои тесты?

– Я открыла тебе дверь, – поправила Билли. – А войдёшь ты или нет – решать тебе.

– И что они?

– Они сказали: «Приводите. Посмотрим, что она может на самом деле».

Лия подняла на неё глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но сквозь них пробивалось что-то новое. Неверие? Надежда? Она не знала.

Её резко дёрнуло – то ли от всех перемен, которые так внезапно закрутились в её жизни, то ли от глухого, въевшегося в кости страха перед школой, новыми лицами, новыми возможными унижениями, то ли просто от перенапряжения, когда нервы натянуты до звона и любое прикосновение – словом, взглядом, жестом – грозит оборвать последнюю нить.

– Билли… – голос сел, превратился в хриплый, жалкий шёпот.

Билли не дала ей договорить. Она подняла ладонь – мягкий, останавливающий жест. А потом, словно что-то поняв, прочитав в глазах Лии ту самую, знакомую ей дрожь, медленно, очень медленно раскрыла руки.

– Иди сюда.

Не приказ. Приглашение. Дверь, которую можно открыть, а можно закрыть. Выбор, оставленный за Лией.

Но Лия не двинулась с места. Она сидела, вжавшись спиной в спинку дивана, пальцами вцепившись в край сиденья. Колени дрожали. Внутри всё кричало:

«Не подходи, не приближайся, ты сломаешь, ты испортишь, ты недостойна, ты грязь, ты…»

Билли заметила это – напряжение, сковавшее плечи, отведённый в сторону взгляд, побелевшие костяшки. Она видела, как Лия борется с собой, как зажмуривается, чтобы не расплакаться, как её губы сжимаются в тонкую нитку, чтобы не закричать.

И Билли медленно, чтобы не испугать девушку, опустила руки обратно на колени.

– Я знаю, что я для тебя никто, но... Я настаиваю на том, чтобы ты хотя бы закончила школу и получила какое-никакое минимальное образование, – Она перевела взгляд на Лию, та по-прежнему молчала. – Учёбу… – Продолжила Билли тихим, спокойным голосом, без капли давления. – Можем начать, когда тебе будет удобнее. Как скажешь. Со следующего понедельника. Или с нового месяца. Или через полгода. Когда будешь готова, хорошо?

Лия смотрела на неё, не веря. В её мире никогда не было «когда будешь готова». Было только «делай сейчас, или будет хуже». Но Билли сидела напротив, не требуя, не настаивая, не наказывая взглядом. Просто ждала.

Лия медленно, очень медленно кивнула.

Одно короткое движение, от которого внутри что-то дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки.

Билли встала. Осторожно, не делая резких движений, наклонилась и подняла с пола упавшие документы – те самые, что выскользнули из рук Лии, пока та смотрела в одну точку, пытаясь справиться с дыханием. Собрала листы в аккуратную стопку, расправила загнувшиеся уголки, положила на журнальный столик.

– Пойдём ужинать? – спросила она, и в её голосе не было фальшивой бодрости, только усталая, тёплая забота. – Я надеюсь, суп ещё не испортился. Иначе придётся что-то снова выдумывать. Или экстренно заказывать пиццу.

Она протянула руку. Ладонь открытая, пустая. Ничего не требующая.

Лия посмотрела на эту руку. На тонкие пальцы без колец (кольца она сняла перед ужином, чтобы не мешали готовить, и Лия вдруг с острой, режущей болью осознала, что запомнила эту деталь). На тёплую кожу. На спокойствие, которое излучала эта ладонь.

Она медленно, очень медленно, будто каждый сантиметр пути давался ей через «нельзя» и «страшно», протянула свою руку. Пальцы дрожали. Ладонь была холодной, липкой от пота. Но она вложила её в ладонь Билли.

Билли не скривилась от брезгливости, а сжала. Не сильно, не властно. Просто – удержала.

– Пойдём, – тихо повторила она.

Солнце едва-едва начинало подниматься, окрашивая линию горизонта белой, почти незаметной молочной полосой рассвета. В комнате было ещё темно – шторы плотно задёрнуты, и только тонкая золотая нить пробивалась в щель между ними, ложась на пол тонкой, дрожащей дорожкой. Где-то вдалеке запела птица, ей ответила другая, и тишина раннего утра наполнилась этими осторожными, сонными звуками.

Противный звук будильника – тот самый, который ненавидят все люди на планете, – трижды прозвенел, прежде чем Билли наконец нащупала телефон на тумбочке и, не открывая глаз, ткнула в кнопку. Тишина. Она выдохнула с облегчением, уже готовая провалиться обратно в сон, но потом до неё дошло.

Ровно шесть утра.

Занятия в школе начинались в восемь.

– Твою ж мать, – выдохнула она в подушку.

Голос прозвучал глухо, сонно, но в нём уже просыпалась решимость. Билли заставила себя сесть, свесила ноги с кровати, посидела так минуту, собираясь с мыслями.

Волосы растрёпаны, под глазами мешки – она легла далеко за полночь. Проверяла документы, читала про школу, искала отзывы, успокаивала себя тем, что всё будет хорошо. В итоге уснула под утро, и теперь организм мстил за это тяжёлой, свинцовой усталостью.

Но вставать надо.

Билли, нецензурно ругаясь себе под нос, поднялась и побрела в ванную. Каждое движение давалось с трудом, но она знала: если сейчас не встанет, то проспит до полудня, а Лия... Лия не может опоздать в первый день.

Последний раз так рано она вставала...

Билли даже не помнила когда. В подростковом возрасте, наверное. Когда кошмары мучили всю ночь, не давая уснуть, и проще было встать в пять утра, чем лежать с открытыми глазами, считая трещины на потолке. Или в детстве, когда они приходили под утро, заставляя в холодном поту вскакивать с кровати. Оставалось только сидеть на полу, обхватив колени, и ждать рассвета, слушая, как бешено колотится сердце.

Но сейчас было не то. Было другое.

Сейчас она вставала не потому, что боялась, а потому что нужно было собрать Лию.

Её Лию.

В первый день.

От этой мысли внутри что-то ёкнуло – тёплое, тревожное, щемящее. Билли поймала в зеркале своё отражение: растрёпанную, сонную, но с каким-то новым выражением в глазах. Она не знала, как это назвать.

Ответственность? Любовь? Страх за кого-то другого? Она не разбиралась. Просто знала: сегодня важный день. И она не имеет права его провалить.

Она привела себя в порядок быстрее, чем обычно. Умылась холодной водой – обжигающе-ледяной, такой, что дыхание перехватило, но сон сняло как рукой. Собрала волосы в высокий хвост – так удобнее готовить. Надела первые попавшиеся джинсы и старую футболку, ту, которую не жалко было испачкать.

На кухне было тихо. Только холодильник мерно гудел, и Шарк, дремавший в своей лежанке, лениво стукнул хвостом по полу, услышав шаги. Билли потрепала его по голове, проходя мимо.

– Сегодня важный день, – шепнула она ему, присаживаясь на корточки и глядя в его умные синие глаза. – Так что не мешай. Хорошо?

Шарк зевнул, показав розовый язык, и снова уронил морду на лапы. Билли улыбнулась, встала и подошла к столу.

Она открыла ящик, где лежали ланч-боксы. Долго выбирала – перебирала один за другим, откладывая то слишком детские, то слишком скучные.

Розовый с единорогом? Нет, Лия не оценит. Синий с геометрическим узором? Скучно, безлико. Металлический, как у взрослых? Слишком холодно.

Остановилась на ярко-жёлтом, с разводами под мрамор. Солнечный. Весёлый. Такой, чтобы, открыв его, Лия улыбнулась. Такой, чтобы поняла: её там ждут.

Билли поставила бокс на стол и открыла холодильник. Доставать продукты, раскладывать, резать – всё это было почти медитацией. Она двигалась медленно, аккуратно, вкладывая в каждое движение ту самую заботу, которую не умела выражать словами.

Яблоко – на дольки, тонкие, чтобы удобно было брать. Груша – тоже.
Виноград – промыть, обсушить, уложить гроздью. Крекеры – те самые, с солью, которые Лия любила. Батончики со злаками – два, на всякий случай. Если захочет – поделится. Если захочет – съест сама.

Сэндвичи с беконом. Билли резала хлеб, обжаривала бекон до хруста – с ним надо было быть осторожной: Лия любила, когда он хрустит, но не подгорает, – добавляла листья салата, тонкий слой сливочного сыра. Второй – с ветчиной и сыром, на случай, если бекон покажется слишком жирным. Третий – просто с маслом, на случай, если аппетита не будет совсем. Она заворачивала каждый в пергамент, укладывала в контейнер, и пальцы её были уверенными, спокойными.

В термос заварила мятный чай с ромашкой. Не кипяток – чуть тёплый, чтобы можно было пить сразу. Билли помнила: Лия не любила обжигающий чай. Она вообще не любила ничего горячего. Слишком много раз в детстве обжигалась, когда отец толкал под руку, когда кружка летела на пол, когда кипяток разливался по рукам. И никто не помогал, не утешал, не обрабатывал ожоги.

Она добавила ложку мёда, размешала, плотно закрутила крышку. И замерла на секунду, сжимая термос сильнее, чем нужно. Закрыла глаза. Выдохнула.

– Всё будет хорошо, – сказала она себе вслух. Голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала. – Всё будет хорошо.

На часах было уже половина седьмого. Билли вытерла руки о джинсы, обвела взглядом кухню.

Всё готово. Можно идти будить.

Она уже направилась к выходу, но замерла на пороге.

Стикеры.

Точно.

Билли вернулась к столу, схватила ярко-розовый блок и ручку, которые всегда валялись там для заметок и которыми она практически никогда не пользовалась. Прикусила губу, раздумывая.

Написать что-то длинное? Слишком. Сказать что-то важное? Страшно.

Она хотела, чтобы Лия открыла ланч-бокс и почувствовала, что она не одна. Даже в этом чужом, страшном месте кто-то думает о ней. Ждёт её.

Почерк у неё был угловатый, почти детский. Она всегда писала быстро и небрежно, но сейчас старалась, выводила каждую букву:

«Приятного аппетита, Лия. И хорошего первого дня!»

Строка получилась неровной, буквы прыгали вверх-вниз. Билли посмотрела на надпись, нахмурилась и пририсовала рядом рожицу – кривую, но старательную. Две звёздочки вместо глаз, дуга улыбки. Она аккуратно прилепила стикер на крышку ланч-бокса и закрыла его.

В горле стоял ком, но она не дала ему разрастись. Просто кивнула сама себе и вышла из кухни.

Билли поднялась на второй этаж. Коридор был залит тем серым, предрассветным светом, который делает всё похожим на сон. Стены казались мягкими, воздух – густым, и каждый шаг отдавался тихим эхом в тишине.

Она остановилась перед дверью Лии, прислушалась. Тишина.

Только мерное, спокойное дыхание – глубокое, ровное. Не то частое, испуганное, каким оно было в первые недели. Не то прерывистое, когда Лия просыпалась от собственного крика и долго не могла понять, где находится.

Билли приоткрыла дверь – медленно, чтобы не скрипнуть, – и заглянула внутрь, замерев на пороге: Лия спала.

Но как она спала – это было зрелище, от которого у Билли каждый раз что-то сжималось внутри.

Не дёргалась, не вздрагивала, не сжималась в комок при каждом шорохе. Просто спала – разметавшись по подушке, свесив одну руку, чуть приоткрыв рот. Обычный сон обычного подростка.

Девушка на кровати даже не пошевелилась. Она лежала, свернувшись калачиком, спрятав лицо в подушку. Пальцы касались пола. Волосы разметались по подушке тёмным, спутанным ореолом, и в этом было что-то детское, беззащитное.

Билли улыбнулась сама себе. Раньше Лия подскакивала от любого шороха. От скрипа половицы, от случайно упавшей вещи, от слишком громкого выдоха. А сейчас спала как убитая. Маленький прогресс. Маленький, но важный.

Она вошла в комнату, стараясь ступать бесшумно. Подошла к кровати, присела на край – осторожно, чтобы не разбудить резко. Потом аккуратно коснулась плеча, чуть сжала.

– Лия... – голос был тихим, ласковым. – Ли, солнышко, вставай.

Лия что-то пробормотала во сне – неразборчивое, тёплое, похожее на «ещё пять минут». Перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову.

– Лия, – Билли улыбнулась и потянула одеяло вниз. – Вставай, поздно уже.

Один глаз приоткрылся – мутный, сонный, непонимающий.

– Что случилось? – голос хриплый, спросонья, с той особенной детской ноткой, от которой у Билли всё сжималось внутри.

– Вставать надо, Ли. Уже время.

Лия поморщилась, глянула в окно, где только-только начинало светать, и снова закрыла глаза.

– Рано ещё.

– Знаю, милая, – Билли провела ладонью по её плечу, по щеке, убирая спутанные волосы с лица.

– Но уже пора. Давай, не будем опаздывать в первый день.

Лия замерла на секунду. Видимо, смысл слов дошёл до неё с задержкой, просочился сквозь сонную вязкость, сквозь тепло одеяла и утреннюю тишину. Она медленно села, свесив босые ноги с кровати. Волосы торчали в разные стороны, на щеке остался след от подушки. Она уставилась в одну точку на обоях – ту, которую изучала уже много дней, и замерла, не двигаясь, будто собирала себя по кусочкам.

Билли не торопила. Она просто сидела рядом, чувствуя тепло её тела, и ждала.

– Иди умывайся, моя девочка, – наконец сказала она, мягко подталкивая Лию к выходу. – Иди.

Лия кивнула, сползла с кровати и поплелась в ванную, шаркая ногами по паркету.

Билли смотрела ей вслед и чувствовала, как в груди разливается что-то огромное, неудержимое. Материнское? Сестринское? Дружеское? Она не знала, как это назвать. Но знала: она готова стоять здесь каждое утро. Готова будить, подталкивать, умывать, кормить. Сколько понадобится. Сколько сможет.

– Лия, правда, всё хорошо, посмотри, тебе идёт...

Они стояли перед большим зеркалом в спальне Билли уже сорок минут. Сорок минут уговоров, примерок, споров, вздохов и слёз. На полу валялись три рубашки, две пары брюк и один отвергнутый пиджак.

На Лии была белая рубашка с воротничком – простая, хлопковая, та, что она сама выбрала в магазине, потому что «не хочу ничего лишнего». Рубашка сидела хорошо: не мешком, не в обтяжку, а ровно, спокойно. Поверх неё – тёмно-синий пиджак, идеально сидящий по фигуре. Дорогой. Пошитый специально для неё знакомым стилистом Билли за какие-то безумные деньги, которые Лия даже не хотела знать.

Пиджак делал её старше. Делал её похожей на тех детей с рекламных плакатов элитных школ – выправка, статус, уверенность. Но глаза Лии, смотревшие из зеркала, были испуганными. Чужими. В них не было уверенности. В них был страх.

– Билли, я не хочу... – голос дрожал, срывался. – Я чувствую себя деревянной.

– Лия, ну пожалуйста, – Билли встала за её спиной, положила ладони ей на плечи. В зеркале отражались две девушки: одна высокая, уверенная, в домашней футболке и джинсах, с распущенными волосами и спокойным лицом; вторая – маленькая, зажатая, в идеально сидящем костюме, который делал её ещё более беззащитной. – Это всего на пару часов. А потом можешь снять, хоть на первой перемене.

– Я не хочу, чтобы на меня смотрели, – прошептала Лия, и в этом шёпоте было столько боли, столько накопленного за годы унижения, что Билли захотелось разорвать этот дурацкий пиджак в клочья, отменить всё к чёртовой матери и оставить Лию дома, где безопасно.

Но она не могла. Потому что знала: если Лия не попробует сейчас, страх победит. А побеждать страх можно было только одним способом – идти в него.

Она развернула Лию к себе. Глаза девушки были на мокром месте, нижняя губа дрожала – та самая дрожь, которую Билли уже научилась распознавать за секунду до того, как Лия сломается. Не сейчас. Не сегодня.

– Ну ты чего... Ли... – Билли прижала её к себе, обняла, чувствуя, как напряжены её плечи, как колотится сердце где-то под рёбрами. Лия уткнулась ей в грудь, и её тело мелко задрожало.

– Мне неудобно, – всхлипнула Лия. – Не нравится. Я не хочу быть... не хочу выглядеть, как... как будто я притворяюсь кем-то другим.

– Тогда снимай его, – сказала Билли, и в голосе её не было раздражения. Только облегчение от того, что она может это разрешить. – Снимай сейчас же.

Она помогла Лии стянуть пиджак – дорогой, сшитый в ателье за три дня, оплаченный из тех самых денег, которые Билли зарабатывала своей музыкой, своей кровью, своими бессонными ночами в студии. Пиджак упал на кровать бесформенной тёмной кучей, и Лия выдохнула так, будто с плеч сняли не ткань, а многокилограммовую ношу.

– В рубашке удобно? – спросила Билли, глядя в её покрасневшие глаза.

Лия кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Всхлипнула ещё раз, потом второй, и улыбнулась – робко, неуверенно, но искренне.

– Вот и хорошо, – Билли взяла её за руку, сжала. – Пойдём, Ли, а то уже время.

Машина мягко катила по утренним улицам Лос-Анджелеса. Город только просыпался: редкие машины, пустые тротуары, первые лучи солнца, пробивающиеся между деревьями.

Билли вела аккуратно, то и дело поглядывая на Лию. Та сидела, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела на проплывающие мимо дома. В её позе было что-то обречённое, и Билли мучительно хотелось развернуться, поехать обратно, сказать: «Не надо. Всё отменяется. Мы остаёмся дома».

Но она молчала. Потому что знала: если Лия не попробует сейчас, она никогда не попробует вообще. И этот страх – перед школой, перед людьми, перед своей «инаковостью» – останется с ней навсегда.

– Здесь недалеко, буквально пара кварталов, – Билли кивнула вперёд, стараясь, чтобы голос звучал бодро. – Район хороший, тихий. Я сама проверяла несколько раз, ещё до того, как... ну, в общем, проверяла. Там, говорят, даже свой парк есть, для старшеклассников. И студия искусства просто супер, я специально узнавала, там есть курсы по рисунку углём, ты же любишь...

– Останови здесь.

– Что?

– Останови машину, пожалуйста.

– Но мы почти...

– Пожалуйста.

Билли посмотрела на навигатор. До школы оставалось меньше километра. Она хотела возразить, сказать, что это глупо, что она довезёт, что они не опоздают, что незачем идти пешком, когда можно доехать. Но что-то в голосе Лии остановило её. Не каприз. Не упрямство. Что-то другое. Что-то, что Билли не могла назвать, но чувствовала всем нутром. Потребность сделать последний шаг самой.

Она съехала на обочину и заглушила мотор. Тишина в салоне стала густой, почти осязаемой. Слышно было только дыхание – её и Лии.

– Лия, – Билли повернулась к ней, заглянула в глаза. – Если что, звони сразу, хорошо? Я буду на телефоне весь день. Даже если просто захочешь услышать мой голос – звони. Я отвечу, даже если буду на студии. Обещаю.

Лия уже открыла дверь, но замерла. Билли накрыла её ладонь своей – холодную, дрожащую, с тонкими пальцами, которые никогда не слушались так, как надо. Накрыла и сжала, передавая тепло.

– Лия?

– Хорошо, – выдохнула Лия, не поднимая глаз.

Билли кивнула и убрала руку. Лия выскользнула из машины, схватила рюкзак – новый, кожаный, который они выбирали вместе, который ещё пахнет магазином и надеждой, – и быстро пошла вперёд, не оборачиваясь.

Билли смотрела, как её фигурка становится всё меньше, растворяется в утреннем свете, в золоте рассвета, в серых тенях домов. Белая рубашка мелькнула в последний раз за поворотом – и исчезла.

Она сидела, вцепившись в руль. Пять минут. Десять. Ни звонков, ни сообщений.

Выдохнула – медленно, со свистом, будто всё это время не дышала. Завела мотор и поехала домой.

Дом встретил её тишиной. Не той пугающей, гнетущей тишиной, которая бывает, когда ты один в пустом доме и кажется, что стены давят. А другой – усталой, утренней, когда всё ещё спит, даже воздух. Шарк не вышел встречать – спал в своей лежанке, уткнувшись носом в хвост.

Билли разулась в прихожей, повесила ключи на крючок, прошла на кухню. Остановилась у окна, глядя на пустую улицу. Солнце уже поднялось выше, заливая двор золотистым светом. На газоне блестели капли росы. Где-то залаяла собака, потом стихла.

Она налила себе кофе. Сделала глоток – и не почувствовала вкуса. Поставила чашку на стол, прошлась по комнатам, пытаясь занять руки, голову, мысли.

Заправила постели – свою и Лии. Собрала разбросанные вещи – на кресле висела кофта Лии, Билли сложила её и повесила на спинку стула, чтобы та сразу её нашла, когда вернётся.

Загрузила стиральную машину. Протёрла пыль в гостиной. Переставила книги на полке – сначала по цвету, потом по размеру, потом снова по цвету.

Всё это время телефон лежал на столе экраном вверх, и каждое уведомление заставляло её бросаться к нему.

Сообщение от мамы: «Как ты? Давно не звонила, всё хорошо?»

Билли не ответила. Она не знала, что сказать.

Реклама в инстаграме. Напоминание о плановой проверке зубов. Рассылка из музыкального магазина.

Ничего от Лии.

К часу дня ком в горле стал меньше, а противный камень в желудке, который висел с самого утра, начал понемногу рассасываться.

Билли села в кресло с книгой – той самой, которую открывала уже трижды и никак не могла продвинуться дальше первой главы. Заставила себя читать, но буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова. Она перечитывала один абзац пять раз, пока смысл наконец не дошёл, а потом поняла, что не помнит ни слова из прочитанного.

Что-то грызло её изнутри.

Червь, поселившийся где-то глубоко под рёбрами, шевелился и грыз, грыз, грыз... Не страх. Не тревога. Что-то другое. Предчувствие? Или просто невозможность сидеть на месте, когда там, за несколько кварталов отсюда, её девочка входит в класс, где всё чужое – парты, лица, запахи, правила. Где никто не знает, что она боится громких звуков, что у неё дрожат руки, когда слишком много людей, что она падает, если пол скользкий, и что внутри неё живёт страх размером с дом.

Билли захлопнула книгу, встала, прошла на кухню. Открыла холодильник, достала продукты. Готовка всегда успокаивала. Всегда. С детства, когда нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума от тишины в доме, где все делают вид, что ничего не происходит.

Мясо, овощи, розмарин, чеснок. Сковорода зашипела, по дому поплыл аппетитный запах. Билли резала, мешала, солила, пробовала. Движения были механическими, а мысли – далеко.

Она представляла, как Лия сидит в классе. Как слушает учителя. Как смотрит в окно. Как отвечает, если спросят. Как молчит, если не спросят. Представляла, как та переживёт этот день, как вернётся, и они сядут ужинать. Билли скажет: «Ну как?», а Лия пожмёт плечами и скажет: «Нормально». И это «нормально» будет значить «я выжила».

Сейчас она придёт. Мы сядем ужинать. Я приготовлю пасту – она любит пасту. С креветками, как та, что мы ели в Сиднее. Лия тогда съела две порции. И сделаю сок яблочный, свежевыжатый – любимый сок Лии. Потом, может, уговорю её прогуляться с Шарком. В супермаркет за углом, там спокойно, почти никого. А после...

Билли улыбнулась своим мыслям, распрямила плечи, выпрямила спину. Впервые за день напряжение начало спадать. Она сняла сковороду с огня, попробовала соус – в самый раз. Поставила воду для пасты.

Входная дверь распахнулась.

Не хлопнула – именно распахнулась, впуская в дом прохладный воздух с улицы и странную, звенящую тишину. Тишину, которая бывает после катастрофы, когда все звуки замирают, а сердце, кажется, бьётся слишком громко.

Билли выронила полотенце и бросилась в прихожую.

На пороге стояла Лия.

Вернее, то, что от неё осталось.

Нижняя губа разбита – рассечена так, что видна алая мякоть, кровь уже запеклась, но в уголке ещё блестит свежая капля. Под левым глазом уже наливался синяк – тяжёлый, багровый, с желтизной по краям, будто кто-то старательно выводил акварелью на её лице. На скуле – ссадины, длинные, параллельные, словно проведённые ногтями. Или кольцами с острыми гранями.

Новая рубашка – та самая, которую она надевала утром, которую выбирала сама, боясь испачкать ещё до того, как надеть, – была порвана на плече. Шов разошёлся неровно, зубчато, открывая кожу, на которой тоже уже темнел синяк – от грубого толчка, от пальцев, которые сжимали слишком сильно. Нижняя пуговица отсутствовала вовсе. Вырвана с мясом – нитка торчит белым, жалким хвостиком.

Брюки – те самые, новые, идеально сидящие, – порваны на коленях. Сквозь дыры виднелись ссадины: глубокие, свежие, ещё кровоточащие, и россыпь мелких, уже подсохших, будто кто-то нарочно заставлял её стоять коленями прямо на асфальте.

Куртка – любимая куртка Билли, которую она отдала Лии навсегда, потому что та мёрзла, потому что хотела, чтобы на ней была её вещь, её тепло, её защита, – была вся в земле и траве. Будто по ней топтались. Будто её сдирали с плеч, а потом бросили в грязь.

Волосы... в волосах запутались листья, мелкие веточки, какой-то сор. И сами волосы – не гладкие, не расчёсанные, а спутанные, будто кто-то тащил за них.

Билли смотрела на это и не могла пошевелиться. Внутри всё оборвалось. Упало куда-то вниз, в ледяную, чёрную пустоту, из которой не было возврата. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в ушах, в висках – везде, где можно было чувствовать этот глухой, тяжёлый пульс.

– Лия... – выдохнула она одними губами.

Она сделала шаг вперёд, протянула руку. Ладонь была пустой, открытой, готовой принять, удержать, спасти.

Лия отшатнулась. Как от огня. Как от удара. Как от всего, к чему нельзя прикасаться, потому что оно обожжёт.

– Не трогай.

Голос был хриплый, чужой, севший до шёпота. В нём не было слёз. В нём была пустота.

– Лия, девочка моя... – Билли шагнула следом, рука всё ещё была протянута, и она не могла её опустить, не могла отступить, не могла смотреть на это и ничего не делать.

– Не трогай меня! – Лия отшатнулась ещё дальше, врезалась спиной в стену, и по её лицу – разбитому, опухшему, чужому – скользнула тень.

Билли замерла. Рука повисла в воздухе. Она смотрела на Лию – на её расширенные зрачки, на её дрожащие губы, на её пальцы, вцепившиеся в порванную рубашку, будто та могла защитить. И не узнавала её.

– Лия, Ли... что произошло? – голос Билли сорвался, стал тоньше, выше, испуганнее. Она снова попыталась прикоснуться к воротничку её рубашки, просто чтобы убедиться, что та здесь, что это не сон, что это правда, которую можно потрогать и исправить.

Лия дёрнулась в сторону, будто её ударили.

– Что произошло? Что произошло, Билли?! – её голос взлетел на октаву, сорвался на визг, и в этом визге было столько боли, что стены, казалось, содрогнулись. – ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, ЧТО ПРОИЗОШЛО?!

– Лия, всё нормально?.. Давай просто...

– НОРМАЛЬНО?!

Это был уже не крик. Это был рёв. Рёв раненого, загнанного в угол зверя, который больше не может молчать.

Лия сделала шаг вперёд, и Билли, сама не понимая как, отступила на шаг назад. Потом ещё. И ещё. Пока не упёрлась спиной в вешалку, и та жалобно звякнула металлическими плечиками.

– Ты спрашиваешь, всё ли нормально? – Лия усмехнулась – криво, страшно, разбитыми губами. – Я сидела в классе, – её голос становился всё тише, но острее, будто каждое слово было лезвием. – За партой из красного дерева. Она пахла воском. Не тем дешёвым, кислым воском, которым он натирал полы, чтобы я скользила и падала. Нет. Дорогим. Как в церкви. Как в том месте, где тебя всё равно не ждут.

Она замолчала, глядя в одну точку – туда, где, наверное, снова видела ту самую парту, тот самый класс, те самые лица.

Билли осторожно сделала движение вперёд – и замерла, вспомнив, как Лия отшатнулась.

– Тебе... не понравилось?..

– Мне предлагали обед из трёх блюд, – перебила Лия, и в её голосе появилась металлическая острота. – В столовой с витражами. Витражами, Билли. Как в соборе. А я сидела и думала о том, как однажды три дня ела хлеб, размоченный в воде из-под крана. Потому что он запер холодильник на висячий замок. А ключ носил на шее. На грязном шнурке. И я смотрела на эти витражи и думала: вот бы этот хлеб. Чёрствый, сухой. Просто хлеб. Без воды.

– Лия...

– Ко мне подошла девочка, – Лия не слышала. Или не хотела слышать. Она была там, в том классе, с теми детьми, с тем запахом воска и унижения. – В платье, которое стоит больше, чем он потратил на меня за всю жизнь. Больше, чем на еду, на одежду, на отопление, которое он отключал каждую зиму, потому что «нечего жрать тепло». И она спросила, почему мои туфли такие... «винтажные». Она сказала это, мило улыбаясь. «Винтажные». Блять.

Последнее слово вылетело как плевок.

Билли вздрогнула. Её руки безвольно повисли вдоль тела.

– Мы купим другие, любые, я...

– ТЫ НИЧЕГО НЕ КУПИШЬ!

Рёв вырвался из груди Лии внезапно, как удар, как взрыв, как всё то, что копилось в ней годами и наконец прорвало плотину. Она с такой силой ударила кулаком по деревянной тумбе – с такой силой, что звякнули ключи, покатилась какая-то мелочь, и боль, острая, пронзительная, на секунду исказила её лицо. Но она не заметила. Или не хотела замечать.

– Ты не купишь мне память! – выкрикнула она, и слёзы, наконец, хлынули из глаз, но это не были тихие, жалкие слёзы. Они горели. Они были яростью, вытекающей наружу. – Ты не вырвешь из меня знание, как пахнет ржавая вода из крана, который не закрывается, потому что сломан! Как пахнет страх, когда ты засыпаешь и не знаешь, проснёшься ли! И ты никогда не будешь есть, чувствуя на затылке взгляд, который считает каждую крошку, каждую каплю сока, потому что это «его» еда и ты её «воруешь»!

Она дышала как загнанный зверь, грудь ходила ходуном, слёзы смешивались с кровью на разбитой губе, но она не останавливалась. Не могла остановиться.

– Ты хочешь, чтобы я была «нормальной»? – прошипела она, делая шаг вперёд, и Билли снова отступила, вжимаясь в стену. – Чтобы я улыбалась и говорила «спасибо»? Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО! Моя нормальность – это тишина. Это когда тебя не бьют. Когда ты просыпаешься и понимаешь, что за ночь к тебе не пришли. Это потолок без трещин! А не твои витражи и парты из красного дерева! И ты спрашиваешь... «не понравилось ли тебе»?

Лия усмехнулась – коротко, больно, и в этой усмешке было всё: годы унижений, надежда, которая умирала каждый день, и новый удар, который она получила сегодня.

– Меня избили, Билли. Снова.

Элитная школа за воротами с кодами, за высоким забором с камерами, оказалась не учебным заведением. Не местом, где учат. Это был инкубатор для другой породы людей. Дети в идеальной форме, с безупречной кожей, с волосами, уложенными дорогими стилистами, с холодными, любопытными глазами. Они не кричали и не дрались – по крайней мере, не руками. Они уничтожали тихо. С хирургической точностью. С улыбками.

Первый взгляд на её туфли – купленные Билли в спешке, но всё равно «не те». Первый шёпот: «Смотрю, папочка на благотворительность скинулся». Первая «случайно» выбитая из рук папка, и её самодельные рисунки, которые она так боялась показывать, разлетелись по пыльному полу под дикий хохот.

Она молчала. Вжималась в парту. Сжимала пальцы так, что ногти впивались в ладони. Притворялась невидимкой. Но невидимок здесь не было. Здесь была иерархия. И её метка – «низшая каста» – светилась, как клеймо.

Избиение случилось после уроков. У бокового входа. Там, где нет камер. Или камеры были, но смотрели в другую сторону.

Не яростная драка – методичное, почти скучное насилие. Трое парней. Сыновья каких-то продюсеров и адвокатов. Люди, которые с детства знали, что мир принадлежит им. Они окружили её не спеша, с ленцой в движениях. «Пообщаемся, новенькая. Расскажешь, как ты сюда попала? Через чью постель? Или тебя с улицы подобрали, как бездомного котёнка?»

Удары были точными. Профессиональными. В живот – чтоб не оставить синяков на лице, чтоб никто не спросил, что случилось. По рёбрам – чтоб ныло долго, чтоб каждый вдох напоминал о них. По ногам – чтоб упала. Чтоб была ниже. Чтоб видела их кроссовки, их идеально чистые, дорогие кроссовки.

Она не кричала. Привыкла. Её тело сложилось в знакомую, компактную мишень – ту, которая годами тренировалась дома, под крики отца и свист ремня. Она свернулась комочком, закрыла голову руками, вжалась в асфальт. Ждала. Пока перестанут. Пока устанут. Пока не станет скучно.

Когда они ушли, оставив её на асфальте, она не плакала. Не сразу. Она лежала, чувствуя, какой холодный асфальт, как в лицо дует ветер, как кровь из разбитой губы течёт по подбородку. Внутри была пустота. И ледяная, кристаллически ясная мысль: «Я так и знала».

Потом она встала. Отряхнулась. Подняла разбросанные рисунки. Пошла к выходу. И только у самых ворот, когда никто не видел, она заплакала. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут, когда боишься, что за плач тоже накажут.

– Я так и знала, – повторила Лия, глядя на Билли невидящим взглядом. – Что ничего не изменится. Что я везде буду чужой. Что ты можешь купить мне любые туфли, любые школы, любые жизни, но я всегда буду той, кто ест размоченный хлеб и боится закрытых дверей. Той, кого бьют. Всегда. Везде. За то, что я есть.

Вся её спина, рёбра, живот горели от тупой, ноющей боли. Во рту стоял вкус крови – она прикусила губу, чтобы не вскрикнуть как тогда, на асфальте.

А здесь, в прихожей, пахло печеньем. И эта девушка – в фартуке, с испуганными глазами, с протянутыми руками – спрашивала про «нормально».

Что-то в Лии – то, что годами было зажато в тиски, заткнуто кляпом, придавлено к полу, – вдруг лопнуло. Не выдержало. Разорвалось в клочья.

Она не закричала сразу. Сначала вышел звук – нечеловеческий, хриплый, будто ржавая дверь на ветру. Будто всё, что она сдерживала годами, вдруг нашло выход.

– Нормально... – её голос был тихим, но каждое слово резало воздух. – И ты ещё спрашиваешь, всё ли нормально?!

Билли отшатнулась, глаза расширились, губы задрожали.

– Ли, что слу...

– МОЛЧАТЬ!

Рёв вырвался из её горла, срываясь на визг. Лия сделала шаг вперёд, её кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, и она не чувствовала боли – только ярость, только горечь, только годы, которые вырывались наружу.

– Ты хочешь знать? Хочешь порцию вдохновляющей истории? Как я влилась в коллектив? Как мы пили смузи и болтали о последнем альбоме Билли Айлиш? Как я нашла новых подруг и забыла о прошлом?

Она задохнулась, её грудь судорожно вздымалась, слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью.

– Они меня избили, Билли. Не как мой отец – с душой, с огоньком, с криками «ты никчёмная», чтобы я запомнила. Нет. Холодно. По-деловому. Как мусор выносят. Потому что я здесь – ошибка. Грязь на их безупречном паркете. Я дышу не тем воздухом, ношу не те туфли, у меня в рюкзаке не новенький ноутбук, а дурацкие рисунки, которые я стыжусь показывать!

Она рыдала, но это были не тихие, жалкие рыдания. Это была истерика.

– Ты знаешь, каково это, лежать там, на асфальте в грязи, захлёбываться собственной кровью и слышать: «Иди мамочке пожалуйся, уродина! Ах да, у тебя же её нет!» – Лия сложилась пополам от слёз, но не упала. Удержалась. Стояла, согнувшись, обхватив себя руками. – «Тебя что, взяла под опеку богатенькая девушка? И сколько раз ты ей дала, чтобы она пустила тебя переночевать к себе на коврик?»

С каждым этим словом в глазах Лии что-то ломалось. Что-то, что держало её на плаву все эти недели. Что-то, что позволяло верить, что можно начать заново.

– Ты не знаешь, Билли. – Голос её стал тише, но острее. – Ты вообще ничего не знаешь. Ты родилась в этом мире. Ты всегда была своей. А я... я даже дышать здесь не умею. Я не знаю, как надо смотреть, как надо стоять, как надо молчать, чтобы меня не били. Я умею только одно – терпеть. И сегодня я терпела. Опять.

Билли, словно через силу, беспомощно протянула к ней руки.

– Лия, иди сюда...

– Не трогай, – отрезала Лия, и в голосе её было столько боли, что Билли замерла. – Ты думаешь, ты купила мне безопасность? Ты купила мне клетку! Дорогую, красивую, с золотыми прутьями! Ты знаешь, каково это – пить ржавую воду из-под крана, который скрипит, как привидение? Знаешь, каково это – засыпать под храп пьяницы и мечтать, чтобы он просто задохнулся? Знаешь, как пахнет дешёвое мыло, которое разъедает кожу, но ты рада даже ему, потому что иначе от тебя будет вонять страхом?

Она рыдала, захлёбываясь словами и ненавистью, которая была направлена не на Билли. На весь мир. На эту нелепую, прекрасную, чудовищную попытку всё исправить. На себя. На свою неспособность быть нормальной, быть целой, быть той, кто может просто пойти в школу и вернуться домой без синяков.

– Нет, Билли, ты не знаешь! И твоё «нормально» – это плевок в лицо! Ты взяла меня из ада и запихнула в аквариум, где все смотрят, как я задыхаюсь! И ты ждёшь благодарности?

Последняя фраза сорвалась на шёпот. Полый. Смертельный. В нём не было злости. Было только опустошение.

Лия посмотрела на Билли невидящим, полным абсолютного разочарования взглядом. В нём не было ненависти. В нём была усталость. Такая глубокая, такая древняя, что ей, казалось, не было конца.

Потом развернулась и с силой, от которой содрогнулись стены, хлопнула дверью в свою комнату.

Сгущавшиеся сумерки за окном были густыми, как дым. Они заползали в комнату медленно, крадучись, обволакивая углы, пряча лица, делая всё расплывчатым, нереальным, будто этот день – избиение, крик, ненависть, выплеснутая на единственного человека, который пытался помочь, – был просто сном. Плохим сном, от которого не проснуться.

Лия сидела на ковре, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как узор на нём расплывается перед глазами. Она не плакала. Слёзы кончились ещё час назад. Осталась только тяжёлая, свинцовая пустота, которая давила на грудь, мешала дышать, и стыд – едкий, как желчь, поднимающийся из желудка к горлу.

Она ненавидела себя. Ненавидела каждую клеточку, каждый нерв, который заставил её кричать на единственного человека, который... который...

«Я как он, – думала она, глядя на свои руки. – Я такая же, как он. Он бил меня, а я бью её. Он кричал на меня, а я кричу на неё. Он ненавидел меня, а я... я... Я стала им. Я всегда была им».

Она зажмурилась, пытаясь выдавить эту мысль, но она уже въелась под кожу, пустила корни, расцвела чёрным, ядовитым пятном.

Лия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и не почувствовала боли. Боль была внутри. Она была везде.

Она не знала, сколько просидела так. Может, час. Может, несколько минут. Время потеряло смысл. Было только здесь и сейчас – пустота, стыд и запах её собственной крови на пальцах.

Щелчок ручки.

Дверь приоткрылась медленно, осторожно, будто тот, кто за ней стоял, боялся спугнуть, боялся сделать ещё больнее, боялся, что его прогонят снова.

В проёме, залитом светом из коридора, стояла Билли.

Свет падал на её лицо, и Лия видела всё: опухшие глаза – она тоже плакала, искусанные губы. И поднос в руках. Две чашки с поднимающимся паром, два тоста с клубничным джемом на тарелке.

Её лицо было осторожным, но не испуганным. Уставшим. Очень уставшим.

– Держи, – сказала она тихо, словно входила в клетку со зверем – медленно, плавно, не делая резких движений. – Тебе надо поесть.

Этот жест. Этот простой, дурацкий, бытовой жест заботы – поднос с чаем, тосты с джемом, будто ничего не случилось, будто она не кричала, будто не била, – переполнил чашу.

Это была последняя капля.

Не злость. Отчаяние. Безысходность. Чистая, абсолютная, всепоглощающая боль.

«За что? За что ты всё это терпишь? Почему не вышвырнула меня на улицу, где мне и место? Почему ты смотришь на меня так, будто я не чудовище? Почему ты не ненавидишь меня? Ненавидь меня! Ударь меня! Сделай что-нибудь, чтобы я могла ненавидеть тебя в ответ!»

Всё внутри Лии оборвалось и рухнуло в чёрную, бездонную яму.

Она смотрела на поднос, на пар, поднимающийся над чашками, на золотистые тосты, и чувствовала, как ненависть – нет, не к Билли, к себе, всегда к себе – снова поднимается, заполняя лёгкие, застилая глаза.

Взгляд упал на чай, на тосты на тарелке. На этот символ ненужного, удушающего участия. На эту заботу, которую она не заслужила, не заслужила никогда, не заслужила после того, что сделала.

– Забери, – прошипела она. Низко, страшно.

– Лия, пожалуйста... – Билли шагнула ближе, протягивая поднос.

– ЗАБЕРИ ЭТО!

Крик вырвался наружу, разрывая горло, разрывая тишину, разрывая всё, что ещё оставалось между ними. Лия вскочила с пола, не помня себя, не контролируя ничего.

– Я не хочу твой чай! Не хочу твои тосты! Не хочу, чтобы ты на меня смотрела с этой... с этой жалостью!

– Я не жалею тебя, – голос Билли дрогнул, но она устояла. Не отступила. Не выронила поднос. Только пальцы побелели. – Я беспокоюсь. Это разные вещи.

– ОДНО И ТО ЖЕ!

Взрыв был мгновенным, ядерным. Лия рванула вперёд, не к Билли – к подносу. Схватила кружку. Горячий чай плеснул на пальцы, но она не почувствовала.
– Тебе нужна благодарная сиротка? – голос срывался на визг. – Чистая? Молчаливая? Которая будет сидеть тихо и не отсвечивать? А я не такая! Я сломана! Я сломана, Билли! Я не умею быть благодарной! Я не умею быть нормальной!

Она метнулась вперёд, не для объятий, не для того, чтобы прижаться – для атаки. Чтобы сделать больно. Чтобы доказать себе, что она чудовище. Чтобы Билли наконец оттолкнула её, ударила, вышвырнула – и тогда всё встало бы на свои места, и она перестала бы ждать, что мир может быть другим.

Её рука, сжатая в кулак, описала короткую, дикую дугу. Билли инстинктивно отпрянула – но не до конца. Не успела. Или не захотела. Или решила, что если Лии нужно сделать больно, то пусть лучше ей, чем себе.

Ногти, острые и коротко обкусанные, прочертили три огненных полосы по её щеке. Глубже, злее, откровеннее, чем тогда, в Сиднее. Не царапины испуганного зверька. Это была метка. Клеймо: «Посмотри, что во мне живёт».

Билли ахнула – тихо, больше от неожиданности, чем от боли. Поднос выскользнул из её рук. Кружки с грохотом разбились о пол. Кипяток чая брызнул во все стороны, ошпаривая её грудь, руки, живот, голые ноги, заливая пол, пачкая её светлые штаны тёмными, позорными пятнами.

Наступила мёртвая тишина.

Осколки чашек лежали на полу, блестя в тусклом свете. Чай растекался тёмной лужей, подбираясь к краю ковра. Пар поднимался над осколками, таял в воздухе, исчезал.

Билли стояла, обнимая себя за обожжённые предплечья, с широко раскрытыми глазами. В них не было гнева. Был шок. Растерянность. И непроглядная, всепоглощающая боль. Не от ожогов.

От этого.

Она медленно подняла на Лию взгляд. Смотрела долго, очень долго. В её глазах не было осуждения. Там была только боль и вопрос, на который не было ответа. Она развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь.

Тишина, которая наступила, была хуже любого крика.

Лия стояла посреди комнаты, смотря на свои руки. На суставы пальцев, покрасневшие от удара о тумбу. На правый указательный палец – под ногтем застряла крошечная, алая ниточка.

Кровь Билли.

Она смотрела на неё, и мир вокруг перестал существовать. Была только эта алая ниточка. Доказательство того, что она сделала. Что она чудовище. Что она ничем не лучше того, от кого сбежала.

Она издала звук, похожий на стон умирающего животного. Тихий, глухой, вырвавшийся из самой глубины.

Сжала кулаки и с силой ударила себя по бедру. Раз. Другой. Не помогло. Боль не перекрыла то, что было внутри. Тогда она развернулась и со всей дури вмазала кулаком в стену рядом с дверью.

Гипсокартон глухо хрустнул, но не поддался. Боль, острая и ясная, пронзила костяшки, разлилась по пальцам, по запястью. Хорошая боль. Чистая. Понятная.

Она ударила снова. И снова. И снова.

Пока боль в руке не перекрыла боль внутри. Пока из разодранной кожи не выступила кровь. Пока на стене не остались тёмные пятна.

Только тогда она остановилась, тяжело дыша. Взгляд упал на осколки чашек на полу. На чайную лужу. На следы своего варварства.

Она сделала это. Она превратила заботу в мусор. Она оставила на лице Билли свой автограф – автограф монстра.

«Я всегда была как он. Он бил меня, я бью её. Он кричал на меня, а я кричу на неё. Он уничтожал всё, к чему прикасался, и я... я уничтожаю тоже».

Она не могла оставаться здесь. Не могла дышать этим воздухом, отравленным своей же ненавистью. Не могла смотреть на свои руки, которые помнили кровь Билли.

Но идти было некуда. Ни дома. Ни родителей. Никого. Только эта комната, эти стены, эта тишина.

На кухне было тихо.

Билли сидела на стуле, сжимая в дрожащих пальцах пакет со льдом, завернутый в кухонное полотенце. Она прижимала его не к обожжённой коже – к груди. Стеклянный взгляд уставился в одну точку на кафельном полу, где в трещинке застряла крошка.

В ушах стоял звон. Не от удара. От вопроса, который грыз изнутри, монотонный и беспощадный:

«Что я сделала не так? Где я сломалась? Где я сломала? В Чикаго? Когда забирала из дома? В Сиднее? В опере? Когда привезла сюда? Когда надела на неё этот дурацкий пиджак и отправила в школу?»

Она не знала. Она ничего не знала. Она привыкла, что может всё. Что она Билли Айлиш, у которой есть деньги, связи, возможности. Что она может спасти кого угодно. Вытащить из любой ямы.

Но Лию она спасти не могла. Или сломала бы ещё больше или...

Я не знаю, как тебя «починить». Ты не вещь.

Слова, сказанные когда-то где-то кем-то, вернулись эхом, бились в висках, не давали покоя. Она думала, что поняла их. А теперь сидела на кухне, с ожогами на руках и царапинами на лице, и понимала, что не поняла вообще ничего.

Шаги на лестнице. Медленные, неуверенные, спотыкающиеся о каждую ступеньку.

Билли не подняла головы. Она слышала, как Лия остановилась в дверном проёме. Слышала её прерывистое, шумное дыхание – то самое, которое бывает, когда ты пытаешься не расплакаться, но слёзы уже душат.

Лия стояла, держась за стену. Она была бледной, как смерть. Её глаза, опухшие и пустые, блуждали по комнате, пока не нашли фигуру Билли. Она смотрела на её согнутую спину, на наспех повязанное полотенце, на красные пятна на светлых штанах, на обожжённые руки.

Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди.

Билли наконец подняла голову. Медленно, с усилием. Пакет со льдом упал на стол. Их взгляды встретились в полумраке кухни. В глазах Билли не было упрёка. Была усталость. Бесконечная, вселенская усталость. И вопрос.

Лия стояла, дрожа всем телом – мелкой, неконтролируемой дрожью. Она прижимала к груди свою правую руку, замотанную в подол собственной футболки. Ткань пропиталась тёмными пятнами. Её лицо было размыто слезами, опухшее, жалкое. Она смотрела на Билли, и в её взгляде был такой бездонный, животный ужас, такая мольба, что у Билли сердце упало куда-то вниз.

Она молча смотрела на неё несколько бесконечных секунд. На разбитую руку, замотанную в подол футболки. На синяк под глазом. На разбитую губу. На ссадины на скулах. На всё то, что причинили ей другие. И на то, что она причинила себе сама.

Потом её губы, сухие и потрескавшиеся, едва слышно шевельнулись.

– Иди сюда.

Лия замерла на секунду, не веря. Потом, как будто верёвки, державшие её, лопнули, она рванула вперёд. Она не села. Она рухнула перед Билли на колени, обхватив её за талию, уткнувшись лицом в её живот. Её тело сотрясали беззвучные, удушающие рыдания. Не те яростные, что были раньше. Другие. Тихие. Сломленные.

– Прости... прости, прости, умоляю, прости... – Она захлёбывалась словами, вжимаясь лбом в её живот, в мокрую ткань, пропахшую чаем и страхом. – Я ненавижу себя... ненавижу, ненавижу... Я чудовище... как он... я как он... я хуже...

– Лия. Встань.

– Я монстр, я... я...

– Лия.

Девушка подняла голову. Её лицо было мокрым, красным, страшным. Глаза опухли. Губы дрожали.

– Встань, пожалуйста. – Голос Билли был тихим, но настойчивым.

Лия поднялась на ноги и замерла в метре от девушки, не решаясь сделать что-либо. Боялась прикоснуться. Боялась сделать больно снова. Боялась, что её оттолкнут – и она это заслужила.

Билли долго смотрела на неё. На заплаканное лицо, искусанные в кровь, никак не заживающие губы, растрёпанные волосы, в которых всё ещё торчали веточки. Слёзы текли по её лицу беззвучно, обильно, смывая всю ярость, весь страх, всю усталость, и оставляя лишь голое, беззащитное нутро.

– Иди сюда, Лия, иди.

Она обратилась как к ребёнку. Как к той, кто потерялся, кто устал, кто больше не может быть сильным. К той, кто нуждается в тепле больше, чем в воздухе.

Лия сделала шаг. Потом ещё. Её ноги подкосились, и она почти рухнула, но оказалась рядом. Она не решалась прикоснуться. Просто стояла, сгорбленная, рыдая в ладони, и ждала.

И тогда Билли подняла руку. Не для удара, не для отстранения. Медленно, давая ей время отпрянуть, она обняла её за плечи и притянула к себе.

Лия замерла, а потом – обрушилась. Всё её тело затряслось в конвульсиях рыданий. Она пыталась вырваться, оттолкнуть, наказать себя расстоянием. Но Билли держала. Крепко. Неподвижно. Не позволяя сбежать в самобичевание.

Пока волны отчаяния не стали слабее. Пока рыдания не сменились тихими, прерывистыми всхлипами. Пока руки Лии не разжались, не упали вдоль тела, не обвисли плетьми.
Только тогда Билли осторожно отпустила её, взяла за запястье и подняла её окровавленную руку.

– Где ты?..

Лия, всё ещё всхлипывая, уставилась на свои сбитые костяшки, будто видя их впервые. Кровь запеклась, смешалась с пылью, выглядела страшно.

– Об стену… – прошептала она. – Разозлилась…

Её взгляд скользнул по щеке Билли, по алым полосам, которые она оставила. В её глазах вспыхнул новый, свежий ужас. Не тот, что был раньше – яростный, отчаянный. Другой. Тихий. Непонимающий.

– А ты?.. Это… это я? – её голос сорвался. – Больно?

В её голосе была такая детская, обнажённая жалость, такая растерянность перед своим же злом, что у Билли в горле встал ком. Она не ответила. Она просто снова, ещё крепче, притянула её к себе, прижав голову Лии к своей неповреждённой щеке. Её губы коснулись её височной кости, почувствовав солёный вкус слёз и крови.

– Дуреха ты моя… – выдохнула она в её волосы.

Слово прозвучало не как упрёк. Как факт. Как самая тяжёлая и единственно возможная правда. Как признание того, что они обе не идеальны, обе сломаны, обе пытаются, обе падают, обе встают.

И они стояли так посреди тёмной кухни – одна в ожогах и царапинах, другая в синяках и с разбитыми руками. Не спаситель и спасённая. Две раненые души, нашедшие друг в друге не убежище, а зеркало. И в этом отражении было страшно, невыносимо больно и… неизбежно.

Тишина между ними теперь была другой. Не звенящей от криков, а глубокой, как вода после бури. В ней не было прощения. Было что-то большее: понимание, что раны ещё будут. И не раз. И зализывать они будут их вместе.

По стеклу забарабанили тяжёлые капли дождя. Сначала редкие, ленивые. Но с каждым мгновением они становились всё чаще, всё злее, пока не превратились в сплошную стену воды, за которой мир за окном растворился в сером шуме.

Лия вздрогнула от внезапного грохота – где-то на крыше что-то загудело, застонало под напором ливня. Она невольно прижалась ближе к Билли, и та, не говоря ни слова, только крепче обняла её.

– Хочешь, мы перейдём на домашнее обучение? – тихо спросила Билли. – Я найму репетиторов, самых лучших. Которые понимают. Которые не будут...

Она не договорила. Не надо было.

Лия подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, опухшим, но в глазах, сквозь усталость и боль, пробивалось что-то живое. Робкая, боящаяся поверить, надежда.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Билли кивнула, прижимая её ещё крепче, утыкаясь носом в её спутанные волосы. Запах дождя, земли, крови и чего-то такого родного, что перехватывало дыхание.

– Всё сделаем, Лия. Прорвёмся.

Дождь не стихал. Он барабанил по стеклу, по крыше, по асфальту, смывая пыль, грязь и следы сегодняшнего дня.

– Иди умойся, – тихо сказала Билли, отпуская её. – Я сейчас принесу аптечку.

Лия кивнула и побрела наверх. Каждая ступенька давалась с трудом – болело всё: разбитые костяшки, рёбра после ударов, ссадины на коленях. Но внутри было хуже. Там, в груди, сидел тяжёлый, липкий ком стыда.

Она зашла в свою комнату и остановилась.

На полу всё ещё валялись осколки. Тёмное пятно чая расползлось по ковру.

Лия отвернулась, подошла к кровати, села на край. Взгляд упал на рюкзак – новый, кожаный, который они купили специально для школы. Он валялся там, где она его бросила – посреди комнаты, приоткрытый, из него торчала помятая тетрадь.

И вдруг Лию прострелило.

Записка.

Та, которую Билли оставила утром на ланч-боксе.

Лия не помнила, куда её дела. Кажется, сунула в карман брюк? Или в рюкзак? Или...

Она вскочила, споткнувшись о ковёр, и упала на колени, начав судорожно рыться в рюкзаке. Тетради, пенал, какой-то мусор. Её руки, разбитые, окровавленные, не слушались, шарили вслепую по отделениям, перетряхивали каждый карман, каждый угол.

– Где? Где?.. – Её голос сорвался на всхлип. Она перевернула рюкзак, вытряхнув всё содержимое на пол. Перерыла кучу. Снова. И снова.

Ничего.

Она метнулась к брюкам, которые скинула в углу. Обшарила карманы. Пусто.

– Нет, нет, нет... – зашептала она, падая на колени.

Она шарила по полу вокруг рюкзака, заглядывала под кровать, под тумбочку. Встала, лихорадочно ощупала куртку, висевшую на стуле. Потом снова рюкзак. Снова брюки.

Записки нигде не было.

Лия замерла посреди комнаты, тяжело дыша. И вдруг вспомнила.

Асфальт. Холодный, мокрый. Её толкают, она падает. Рюкзак отлетает в сторону, вещи рассыпаются. Потом они уходят, она собирает тетради, дрожащие руки не слушаются, она запихивает всё как попало, скорее, скорее уйти...

Записка осталась там.

Она осталась на том асфальте, у чёрного входа в школу, где её били.

Лия села прямо на пол, обхватила колени руками и завыла. Тихо, сдавленно.

Это была просто бумажка. Просто стикер. Но для неё это было доказательством. Доказательством, что утро было. Что Билли вставала в шесть часов, резала сэндвичи, заваривала чай и выводила своим угловатым почерком эти слова. Что она думала о ней. Что она хотела, чтобы первый день стал хорошим.

А Лия всё уничтожила. Школу. День. Записку. И даже сейчас, когда Билли её простила, когда обнимала на кухне и говорила «прорвёмся», эта бумажка осталась там – в грязи, под дождём, который начался только час назад.

– Прости... – шептала Лия в пустоту. – Прости...

В дверь тихо постучали.

– Лия? Можно?

Лия быстро вытерла лицо, шмыгнула носом.

– Да.

Билли вошла с аптечкой в руках. Увидела разбросанные вещи, пустой рюкзак, Лию на полу. Остановилась.

– Что случилось?

Лия подняла на неё глаза – красные, опухшие, полные такого отчаяния, что Билли замерла.

– Я потеряла, – прошептала она. – Я... я не знаю где. Может, когда они меня... когда я упала... может, она выпала там, на асфальте... Я потеряла твою записку, Билли.

Последние слова прозвучали так, будто она признавалась в убийстве.

Она закрыла лицо руками и завыла. Тихо, страшно, безнадёжно.

Билли смотрела на неё. На эту девочку, которая только что кричала на неё, царапала ей лицо, крушила стены кулаками. Которая пришла домой избитая, уничтоженная, сломанная. И которая сейчас сидела на полу среди разбросанных тетрадей и рыдала над клочком бумаги, потому что это была единственная вещь, которую она взяла с собой в этот ад.

Билли поставила аптечку на тумбочку, подошла и села рядом на пол. Прислонилась плечом к плечу Лии. И протянула руку, накрыв ладонью сжатые кулаки девушки.

– Ли.

– Ты написала мне, – перебила Лия, не поднимая головы. – Ты встала рано утром, ты приготовила мне завтрак, ты написала записку... А я... я даже не прочитала её как следует. Я просто сунула в карман и побежала в этот чёртов день. А теперь её нет. Её нет, Билли. Я потеряла.

– Лия, посмотри на меня.

Лия подняла голову. Лицо мокрое, опухшее, глаза красные, в них – такая бездна вины, что можно было утонуть.

– Я напишу тебе ещё тысячу таких записок, – сказала Билли тихо. – Каждый день, если захочешь. Я их везде разложу – в рюкзак, в карманы, под подушку. Хочешь?

– Но та была особенная... первая...

– Значит, она будет первой из тысячи, – Билли улыбнулась.

– Я хотела её сохранить, – прошептала Лия. – Я хотела... это же ты... ты писала...

Билли смотрела на неё серьёзно, без тени насмешки.

– Ты знаешь, сколько я ещё буду писать тебе таких?

Лия замерла.

– Каждое утро. Каждый чёртов день, когда ты пойдёшь в школу. Или не пойдёшь. Или пойдёшь гулять. Или просто проснёшься. Я буду заваливать этот дом записками, пока тебе не надоест. Пока ты не начнёшь их выбрасывать не читая.

– Я никогда не буду выбрасывать, – выдохнула Лия.

– Вот видишь. – Билли сжала её пальцы. – Ты потеряла одну. У тебя будут тысячи. Миллионы. Я каждую буду начинать словами: «Моей девочке». Или: «Лие». Или просто ставить рожицу. И ты будешь знать, что это я.

Лия смотрела на неё, и слёзы снова текли, но теперь другие.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Они сидели на полу среди разбросанных вещей, и дождь за окном всё усиливался.

А где-то далеко, за несколько кварталов от этого дома, на территории школы с высоким забором, у бокового входа красивого здания с витражными окнами, на мокром асфальте валялся маленький розовый стикер. Его прибило к земле дождём, края намокли и завернулись. Чернила расплылись, превратив надпись в неразборчивое пятно. Но ещё можно было различить рожицу – ту самую, нарисованную утром, с старательно выведенной улыбкой и двумя звёздочками вместо глаз.
Дождь тёк по бумаге, размывая улыбку, опуская уголки рта вниз, пока от смайлика не осталось только тёмное, безликое, ничего не выражающее пятно.

А потом дождь смыл и его.