ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Прекрасные девушки, с праздником.
Я могу сказать много красивых слов, но стоит ли? Любите и будьте любимы. Этого достаточно.

Still blue,
your W.B.B.

Недели после того случая в парке слились для Лии в один тягучий, серый комок времени. Она не считала дни. К чему? Солнце за окном вставало и садилось, Шарк иногда заходил ткнуть её влажным носом в ладонь и, не получив реакции, уходил, цокая когтями по паркету. Билли заглядывала. Каждый день. По несколько раз.

– Лия? Может, выйдем на задний двор? Там апельсины поспели, – голос Билли был мягким, но в нём звенела та особенная, взрослая настойчивость, от которой у Лии всё сжималось внутри. – Хотя бы на полчаса.

Лия качала головой, глядя куда-то в стену, в окно, в пустоту – куда угодно, только не в эти огромные, понимающие глаза.

– Рука болит, – шептала она в ответ. – Голова раскалывается. – Или просто молчала, и Билли, постояв пару секунд в дверях, кивала сама себе и уходила.

Это была ложь. Рука уже почти не беспокоила, только ныла к погоде, напоминая о том дне тупой, ноющей болью. Голова тоже прошла. Но Лия не могла выйти. Не потому, что боялась хулиганов – хотя и это тоже. Она боялась себя. Каждое её действие, каждый чёртов шаг за пределы этой комнаты заканчивался одинаково: кровь, боль, слёзы. Порезанный палец на кухне. Разбитая чашка. Растянутая лодыжка на ровном месте. А в парке – вывихнутое плечо и позор.

– Я как ходячая катастрофа, – думала Лия, меряя комнату шагами. – Билли спасла меня, а я только ломаю её жизнь. Ломаю её вещи. Ломаю себя. Если я буду сидеть здесь тихо, как мышь, я хотя бы ничего не испорчу.

Она ходила от стены до стены. Раз. Два. Три. Сто. Счёт сбивался, но руки помнили: левая ладонь скользит по холодной, шершавой поверхности, правая – по тёплой, матовой. Она водила пальцами, изучая фактуру, как слепая. Это успокаивало. Давало иллюзию контроля.

– Если я не выхожу, я не ошибаюсь, – шептала она в тишину. – Если я не ошибаюсь, я не причиняю боль. Ни ей. Ни себе. Никому.

Этот вторник начался так же, как предыдущие семь. Солнце встало, пробилось сквозь плотные шторы, нарисовало золотую полосу на полу. Лия уже не спала. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала, как дом просыпается. Где-то внизу лениво звякнула миска Шарка. Зашумела вода в трубах – Билли принимала душ.

Скоро придёт.

И правда. Через полчаса на лестнице послышались шаги.

Лёгкие, быстрые, уверенные. Шаги человека, который знает, куда идёт и зачем.

– Лия?

Дверь приоткрылась с тихим скрипом. В проёме появилась Билли. Уже одетая: свободные джинсы, футболка с логотипом, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами тени – она поздно вернулась вчера.

– Подойдёшь? Пожалуйста.

Лия села на кровати, поправила сползшую футболку (свою? Билли? уже не разберёшь). Подошла к двери, остановилась на пороге. Тёмная макушка едва доставала Билли до плеча.

– Лия, я сейчас уеду по делам, на пару часов. Вернусь вечером, хорошо?

Лия замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще.

Одна? В доме? Совсем одна?

– Если что, еда на плите, – Билли кивнула в сторону лестницы. – Дверь я закрою, никто не войдёт. Шарк внизу, в гостиной, скучает без тебя, кстати.

Лия молча кивнула. Горло пересохло.

– И если что-то случится, звони сразу. Договорились? – Билли смотрела внимательно, пытаясь поймать её взгляд.

– Д-да.

– Тогда до вечера?

– До вечера.

Билли задержалась на секунду, будто хотела сказать ещё что-то, но передумала. Кивнула, развернулась и пошла вниз.

Лия стояла в дверях, прислушиваясь. Шаги по лестнице. Шорох куртки. Звяканье ключей. Щелчок входной двери. Тишина.

Она подождала ещё минуту. Две. Пять. Золотое правило, въевшееся в кровь: никогда не выходи сразу. Вдруг отец забыл сигареты? Вдруг вернётся за ремнём?

У Билли не было сигарет, но привычка осталась.

Тишина. Только часы тикают где-то в гостиной. И лёгкое поскуливание Шарка – он понял, что хозяйка ушла, и теперь ищет компанию.

Лия выдохнула. Медленно, со свистом, будто всё это время не дышала.

Она сделала шаг за порог. Потом ещё один. Подошла к лестнице, посмотрела вниз. Пусто. Только солнечные зайчики пляшут на паркете, отражаясь от хрустальной вазы в прихожей.

И тогда внутри, где-то глубоко, в самом тёмном углу души, где все эти годы жил маленький, затравленный зверёк, что-то щёлкнуло. Зверёк приоткрыл один глаз, прислушался к тишине... и оскалился в ухмылке.

Я одна. Значит... я могу всё.

Лия сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Крайне рискованно для её координации, но адреналин заглушал страх. Она влетела в гостиную, где Шарк лениво поднял голову, вильнул хвостом и снова уронил морду на лапы.

– Шарк! – выдохнула Лия, падая перед ним на колени и взъерошивая шерсть на загривке. – Мы одни! Ты понимаешь? Совсем одни!

Шарк зевнул, сверкнув клыками, и лизнул её в нос. Лия рассмеялась – впервые за долгое время смех вышел настоящим, грудным, а не вымученным.

Она вскочила и понеслась на кухню. Там пахло чем-то вкусным – Билли оставила на плите кастрюльку с супом, закрытую крышкой. Но Лию интересовало не это. Она подбежала к холодильнику, распахнула дверцу и замерла.

Внутри было всё.

Овощи, фрукты, зелень, йогурты, соки, мясо, сыр. Яркое, свежее, настоящее. Не те объедки, которые перепадали ей дома, не та дешёвая еда, которую она воровала в магазинах, пряча за пазуху, чтобы не увидели. А еда, которую можно есть просто так. Потому что хочется. Потому что можно.

Рука потянулась сама. Самое большое, зелёное, хрустящее яблоко с нижней полки. Лия поднесла его к лицу, вдохнула запах. Пахло летом. Свободой. Тем, что бывает у других.

Она откусила. Сочный, кисловатый вкус взорвался во рту. Глаза защипало – от неожиданности или от нахлынувшего, она не поняла. Она жевала и грызла, стоя посреди кухни босиком, в чужой футболке, и чувствовала себя... живой.

Через минуту от яблока остался только огрызок. Лия посмотрела на него, потом на тарелку, которая стояла на столе. Подошла, положила. Но рука снова потянулась к холодильнику.

Виноград? А почему нет?

Она отломила веточку, сунула в рот, жуя на ходу.

Проходя мимо стола, заметила пачку крекеров.

Недоеденная, недельной давности, забытая Билли. Лия схватила и её.

А зачем, собственно, есть на кухне? Я могу есть где хочу. Я могу идти куда хочу.

С этими мыслями она вышла из комнаты и направилась... куда глаза глядят. Ноги сами принесли к лестнице, ведущей вниз. Туда, где она ещё не была. Куда Билли не предлагала заглянуть, потому что там не было ничего «нужного».

Лия остановилась на верхней ступеньке. Сердце стучало где-то в горле, но уже не от страха – от предвкушения.

Я сама решаю, куда идти.

Она спустилась.

Коридор на минус первом этаже был длинным, с мягким, приглушённым светом. Несколько дверей. Лия пошла по порядку.

Первая дверь. Студия.

Она толкнула её и ахнула. Та самая, легендарная. Окно под самый потолок, за которым светлело калифорнийское небо. Мягкий ковёр глушил шаги. Диван, пульты, микрофоны, гитары на подставках. В воздухе пахло деревом, электроникой и ещё чем-то неуловимым, что напоминало Билли.

На мониторе горела заставка. Лия подошла ближе, боясь дышать.

Там, на экране, была открыта звуковая дорожка. Файл назывался «blue_places_demo_03».

Лия смотрела на звуковые волны, на ползунки, кнопки и ничего не понимала. Руки чесались прикоснуться, нажать, попробовать, но страх остановил.

Не трогай. Это святое. Это её работа.

Она вышла, аккуратно прикрыв дверь.

Вторая дверь. Гардеробная.

Здесь Лия забыла, как дышать. Полки уходили под потолок. Ряды футболок, худи, курток. А внизу – десятки, нет, сотни пар кроссовок. Чистых, красивых, пахнущих новой кожей и тканью.

– Вау... – выдохнула она одними губами.

Она вошла внутрь, касаясь пальцами мягкого хлопка, гладкого шёлка, грубого денима. Всё пахло Билли. Тем особенным, тёплым запахом, который Лия уже научилась различать среди сотни других.

На отдельной полке лежала бижутерия. Цепи, кольца, браслеты. Лия взяла в руки массивное кольцо-печатку с черепом, усыпанное мелкими бриллиантиками. Покрутила. Надела на палец. Оно было тяжёлым, холодным, чужим.

Рядом лежало другое. То самое. Которое Лия видела на всех фото, на всех концертах. Серебряное, со звездой. Любимое кольцо Билли.

Лия замерла. Потом, словно в трансе, взяла его. Надела на палец. Оно село идеально. Как будто всегда здесь было.

Она подняла руку, полюбовалась. Свет играл на металле. Лия улыбнулась сама себе в зеркало и пошла дальше.

Третья дверь. Подсобка, прачечная. Стиральные машины, полки с порошками, корзины для белья. Ничего интересного. Она закрыла и пошла дальше.

Осталась последняя дверь. Самая дальняя, в конце коридора. Ручка на ней была холодной, металлической, не такой, как везде. Лия надавила.

Тяжёлая дверь открылась с лёгким шипением – видимо, доводчик. И Лия ахнула.

Бассейн.

Огромный, во всю длину дома, с панорамными окнами в полстены, за которыми чернел калифорнийский вечер. Здесь даже время шло иначе.

Вода переливалась голубоватым светом от подсветки, уходя в бесконечность тёмного стекла. Тихо журчала система фильтрации. Воздух был тёплый, влажный, пахло хлоркой и чем-то ещё – может, солью?

Лия сделала шаг, потом второй.

Плитка под ногами была скользкой, и она шла медленно, касаясь рукой стены для страховки – привычка, от которой не избавиться, – подошла к краю. Вода была прозрачной, чистой, дно выложено мозаикой.

Она присела на корточки, опустила руку в воду.

Тёплая. Как парное молоко.

Это сравнение ударило внезапно, выдернув из памяти какой-то давний, почти стёршийся образ: бабушка, загород, кружка тёплого молока перед сном. Когда это было? Лет в пять? До всего?

Лия зажмурилась, прогоняя наваждение. Убрала руку, стряхнула капли. Встала, сделала шаг назад, чтобы уйти, но нога поехала на мокрой плитке.

Сердце упало куда-то вниз. Лия взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но диспраксия – сука ещё та. Координация отказала. Она уже летела спиной назад, представляя, как сейчас грохнется головой об плитку, как хрустнут позвонки...

В последний момент она успела схватиться за поручень у бортика. Рывок был такой силы, что плечо, то самое, вывихнутое, прострелило острой болью. Лия зашипела, но устояла. Замерла, тяжело дыша, вцепившись в металл побелевшими пальцами.

Сердце колотилось где-то в горле.

И в этот момент она услышала это.

Звук.

Снизу.

Из глубины дома.

Глухой, ритмичный стук.

Как будто кто-то бил чем-то тяжёлым по стене. Или по трубе.

Ту-тух. Ту-тух. Ту-тух.

Лия застыла, превратившись в слух. Звук шёл откуда-то из-под пола, из подвальных помещений, куда она не спускалась. Или из вентиляции? Она не знала. Но звук был чужой, нездешний, неправильный.

В голове включился старый механизм: опасность, беги, прячься.

Лия рванула с места. Забыв про скользкий пол, про больное плечо, про всё. Она бежала так, как тогда, 40 километров до Чикаго – на адреналине и животном страхе. Влетела в дверь, захлопнула её, прижалась спиной, тяжело дыша.

Звук стих. Или ей показалось?

Она не стала проверять. Понеслась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Влетела на второй этаж, вбежала в свою комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и сползла на пол.

Сердце колотилось где-то в ушах. Дрожь во всём теле. Она сидела на полу, обхватив колени руками, и пыталась отдышаться.

Это просто звук. Это просто звук. Это просто звук.

Мантра не помогала.

Минута. Две. Пять.

Дыхание выровнялось. Страх отступил, сменившись чем-то другим. Стыдом? Злостью на себя? Она сбежала. Опять. Как трусливая девчонка.

Лия поднялась с пола, отряхнула джинсы. Посмотрела на дверь. Сердце всё ещё стучало быстрее обычного, но уже не панически.

Пойду проверю. Не буду трусихой.

Она открыла дверь, вышла в коридор... и остановилась. Прямо напротив была дверь в комнату Билли. Та самая, в которую она ещё ни разу не заходила.

Лия сглотнула.

Нет. Это уже слишком. Это личное.

Но ноги, словно сами, сделали шаг. Потом второй. Рука легла на ручку. Холодный металл.

Я только одним глазком...

Она надавила. Дверь поддалась легко, без скрипа.

Комната Билли оказалась... удивительно обычной. Почти такой же, как у Лии, только кровать двуспальная, письменный стол, заваленный листами бумаги, комод с фотографиями. Детские снимки с Финнеасом, с Шарком ещё щенком.

Лия вошла, осторожно, боясь дышать. Села на краешек кровати. Пружины мягко прогнулись.

Пахло здесь так же, как от одежды Билли – тем особенным, тёплым, родным запахом.

Взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежала книга, зарядка, капли для носа... и шоколадный батончик. Один. В яркой обёртке.

Лия сглотнула. Слюны во рту стало слишком много. Она отвела взгляд, заставила себя смотреть на фотографии. Но батончик будто притягивал взгляд магнитом.

Не смей. Это её личное. Её комната. Её вещи.

Рука, против воли, потянулась к тумбочке. Пальцы сомкнулись на обёртке. Шуршание показалось оглушительным в тишине.

Я только один кусочек... Она не узнает...

Лия разорвала упаковку. Шоколад оказался мягким, слегка подтаявшим от тепла в комнате. Она откусила половину за раз. Сладкий, приторный вкус заполнил рот. Карамель. Глаза защипало.

Она жевала и ненавидела себя за это. Но остановиться не могла.

В коридоре послышалось клацанье когтей. Лия замерла с набитым ртом. В дверном проёме появилась тёмная макушка Шарка с любопытными синими глазами.

Он подошёл к ней, обнюхал руки, испачканные в шоколаде, и длинный розовый язык прошёлся по её костяшкам.

– Шарк! Шарк! Не надо! Отстань! – Лия вскочила с кровати, отмахиваясь от собаки, и выбежала прочь из комнаты. Шарк, решив, что это игра, ринулся за ней, взвизгивая, как маленький щенок.

Лия летела по коридору, чуть не врезаясь в стены, скатилась по лестнице вниз, вбежала в гостиную и рухнула на диван, пытаясь отдышаться и прогоняя липкое чувство вины.

Шарк отстал, отвлекшись на солнечного зайчика на стене, и теперь с лаем носился за ним по комнате.

Лия перевернулась на бок и уставилась в окно. Здесь, в Калифорнии, даже закаты были другими. Солнце, наглое и яркое, пробивалось сквозь шторы, падая на пол и мебель. Тёплое, ещё совсем летнее. Никаких грозных туч и дождя. Просто солнце... и небо.

Лия не заметила, как уснула. Свернулась калачиком, поджав ноги и спрятав ладони под щеку. По-детски. Как ребёнок, который набегался и выдохся.

Солнце за окном прошло свой путь, нырнуло за горизонт, и комнату наполнили сумерки. Лия спала крепко, без снов – впервые за долгое время. Тело отдыхало, но где-то на периферии сознания всё равно теплился страх: одна, совсем одна в чужом доме. Однако усталость взяла своё.

– Лия! Я дома!

Голос ворвался в сон, как холодная вода. Лия подскочила, дико озираясь, сердце колотилось где-то в горле. За окном – густая темень. На часах – половина десятого.

– Лия?.. Ли?

Шаги. Тяжёлые сумки опустились на пол в прихожей. Луч света из коридора разрезал темноту гостиной.

– Я здесь... – хрипло выдавила Лия, пытаясь сесть. Тело не слушалось, руки путались, футболка сбилась, обнажив плечо.

В дверном проёме появилась Билли. Уставшая – это было видно сразу. Волосы растрепаны, под глазами тени, на джинсах пыль. Но когда она увидела Лию, сидящую на диване, её лицо смягчилось, на губах появилась та самая тёплая улыбка, от которой у Лии всегда странно ёкало внутри.

– Привет, соня, – Билли шагнула в комнату, скинула кроссовки прямо на ходу, прошлёпала босиком по паркету и села на диван рядом. – Выспалась?

Лия судорожно кивнула, пытаясь привести себя в порядок. Пригладила волосы, одёрнула футболку.

– Я так понимаю, не ужинала? – Билли кивнула в сторону кухни, где на столе сиротливо лежал огрызок яблока. – Ну, хотя бы яблоко съела. И то хорошо.

Лия проследила за её взглядом и похолодела. Огрызок. Она забыла его выбросить. И крекеры рассыпаны по столу. И...

Билли вдруг наклонилась. Её рука потянулась к полу, рядом с диваном. Когда она выпрямилась, в пальцах была зажата пустая обёртка от шоколадного батончика. Та самая, что выпала из кармана Лии, когда она засыпала.

Сердце Лии пропустило удар, а потом забилось где-то в ушах.

Билли посмотрела на обёртку. Покрутила в пальцах. Перевела взгляд на Лию. В её глазах не было злости. Вообще ничего, кроме лёгкой усталости и... любопытства?

– Лия, – спросила она спокойно, – ты заходила в мою комнату?

Слова повисли в воздухе. Для Лии это был не просто вопрос. Это был конец.

Всё. Сейчас. Сейчас она скажет, что я переступила черту. Что я воровка. Что я пользовалась её добротой. Что я...

Внутри всё оборвалось. Лия почувствовала, как кровь отливает от лица, как холодеют пальцы, как в горле встаёт ком, который невозможно проглотить. Она смотрела на Билли широко раскрытыми глазами, и в них плескался такой ужас, будто ей вынесли смертный приговор.

– Я... я... – слова рассыпались, не складываясь в предложения. – Б-билли... я не хотела... я только одним глазком... я просто... прости... прости меня, пожалуйста... я больше никогда... я уйду, я всё поняла, я...

Она задохнулась собственными словами и замолчала, только губы дрожали, а по щекам уже потекли слёзы – беззвучные, частые, горькие. Она сжалась в комок, ожидая удара. Не физического – Билли никогда не била. Но удара словами, взглядом, разочарованием. Это было бы хуже.

Билли молчала. Долго. Очень долго. Тишина растягивалась, как резина, готовая лопнуть.

– Лия, – наконец сказала она. Голос был тихий, мягкий, но в нём не было и намёка на злость. – Посмотри на меня.

Лия не могла. Она мотала головой, зажмурившись, пряча лицо в ладонях.

– Лия. Пожалуйста.

Что-то в этом «пожалуйста» заставило её поднять глаза. Билли сидела совсем близко, подавшись вперёд. В одной руке она всё ещё держала обёртку, второй потянулась к Лии и осторожно коснулась её запястья.

– Ты заходила в мою комнату? – повторила она. Всё так же спокойно.

Лия кивнула. Одно маленькое движение, от которого внутри всё оборвалось окончательно.

– И взяла батончик?

Ещё один кивок. Еле заметный.

Билли вздохнула.

И улыбнулась. Устало, но тепло.

– Ну и как он? – спросила она.

Лия замерла. Непонимание отразилось на её лице, смешиваясь со страхом.

– Ч-что?

– Батончик. Понравился? – Билли кивнула на обёртку. – Мне его вчера подарили на студии. Я вообще такие не ем, так бы и валялся. Я рада, что ты его нашла.

Лия смотрела на неё, не веря своим ушам. Это была какая-то ловушка? Сейчас она скажет: «Но ты не имела права»? Или: "Как ты посмела трогать мои вещи?"

– У тебя, кстати, шоколад на губах, дурашка. – Она усмехнулась. – И крошки на щеке.

Лия лихорадочным движением стёрла шоколад. Всё лицо горело огнём. Она уставилась в пол, на узоры ковра. Смотреть Билли в глаза было невозможно.

– Ты... ты не злишься?

– Злюсь? – Билли нахмурилась, будто пыталась понять, о чём речь. – Ли, это просто шоколад. И просто комната. Ты ничего не сломала, ничего не испортила. Ты просто была там. И что?

Лия сглотнула. Слёзы всё ещё текли, но теперь это были другие слёзы. Она не понимала. Совсем.

В её мире за вторжение в личное пространство били. За съеденную без спроса еду – били. За любую провинность – били. А здесь...

Билли, заметив её замешательство, мягко сжала её запястье и отпустила. Откинулась на спинку дивана, закинула руки за голову.

– Слушай, Ли. Я понимаю, у тебя были другие правила. Другие... понятия о том, что можно, а что нельзя. Но здесь по-другому. Здесь всё можно. Ну, почти всё, – поправилась она. – Нельзя только делать больно себе и другим. Всё остальное – решаемо. Шоколад, кольца, заходы в комнаты – это фигня. Правда.

Лия молчала, переваривая. Потом шмыгнула носом и вытерла слёзы рукавом.

– Я... я в бассейн заходила, – призналась она тихо. – Там... там вода тёплая. Как парное молоко.

Билли кивнула, не перебивая.

– А потом я услышала стук. Из-под пола. Я испугалась и убежала.

– Насос, – сказала Билли. – Система фильтрации. Он иногда стучит, когда давление скачет. Надо было предупредить. Прости.

– Ты извиняешься? – Лия непонимающе моргнула. – За что?

– За то, что ты испугалась. За то, что не знала. За то, что чувствовала себя здесь чужой.

Лия смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое растекается в груди. Что-то, чему она не знала названия. Может быть, это и было то самое чувство безопасности, о котором пишут в книгах.

Билли вздохнула, поёрзала, доставая что-то из заднего кармана джинсов.

– Ладно. Хватит грустных разговоров. У меня тут кое-что есть для тебя.

Она вытащила сложенный в несколько раз листок бумаги. Сильно помятый, будто его долго сжимали в руке, мяли, гладили, снова сжимали. Края потёрлись, на сгибах бумага побелела.

– Вот.

Лия взяла дрожащими пальцами. Развернула. Буквы прыгали перед глазами, но она заставила себя читать.

ВЕРХОВНЫЙ СУД ШТАТА КАЛИФОРНИЯ, ОКРУГ ЛОС-АНДЖЕЛЕС
ОТДЕЛЕНИЕ ПО СЕМЕЙНЫМ ДЕЛАМ, ДЕПАРТАМЕНТ 302

Номер дела: 24CP-00921

По делу об установлении опеки над несовершеннолетней Лией Мари Грейвс

СУДЕБНЫЙ ПРИКАЗ О НАЗНАЧЕНИИ ОПЕКУНА

Дата слушания: 27 сентября 2024 года
Судья: Патриция М. Уайзман
Секретарь: Карен Лопес

УСТАНОВЛЕННЫЕ ФАКТЫ:

1. Несовершеннолетняя Лия Мари Грейвс, 08.08.2007 года рождения, проживает на территории округа Лос-Анджелес по адресу: **********.
2. Мать несовершеннолетней, Элизабет Мари Грейвс, в воспитании участия не принимает, связь с ребёнком отсутствует, местонахождение неизвестно.
3. Отец несовершеннолетней, Дэрил Джеймс Грейвс, не проживает с несовершеннолетней, его местонахождение неизвестно. Попытки уведомления по последнему известному адресу (Гэри, Индиана) результатов не дали. Согласно имеющимся данным, проживание с отцом представляет угрозу для жизни и здоровья несовершеннолетней.
4. Заявительница Билли Айлиш Пайрат Бэрд О'Коннелл, 18.12.2001 года рождения, подала ходатайство о назначении её опекуном несовершеннолетней. Заявительница проживает по адресу: **********.
5. Судом проведена проверка заявительницы: судимостей не имеет, жалоб не поступало, условия проживания соответствуют нормам.

На основании вышеизложенного, принимая во внимание отсутствие родительского попечения и необходимость обеспечения интересов несовершеннолетней, суд постановляет:

1. Назначить Билли Айлиш Пайрат Бэрд О'Коннелл опекуном несовершеннолетней Лии Мари Грейвс.
2. Опекун наделяется следующими правами и обязанностями:
   · определять место жительства несовершеннолетней;
   · обеспечивать получение несовершеннолетней образования;
   · давать согласие на медицинское обслуживание, включая экстренные вмешательства;
   · представлять интересы несовершеннолетней во всех государственных учреждениях;
   · получать документы, справки и иную информацию, касающуюся несовершеннолетней;
· принимать решения, необходимые для защиты жизни, здоровья и благополучия несовершеннолетней.
3. Настоящий Приказ вступает в силу немедленно и действует до достижения Лией Мари Грейвс совершеннолетия либо до особого распоряжения суда.
4. Контроль за исполнением Приказа возложить на Департамент по делам детей и семей округа Лос-Анджелес.
5. Опекун обязан предоставлять ежегодные отчёты суду о состоянии и условиях жизни несовершеннолетней.

ДАТА: 27 сентября 2024 года

Судья Патриция М. Уайзман

ЗАВЕРЕНО:

Карен Лопес, Секретарь суда

Слова стучали в висках. Она перечитала три раза. Пять. Смысл не доходил.

Она подняла глаза на Билли. Нижняя губа дрожала.

– Ч-что это?

– Лия, это просто бумажка, – быстро заговорила Билли, и в её голосе впервые за вечер проскользнула нервозность. Она явно репетировала эту речь, может быть, и не раз. – Чтобы у нас с тобой не было проблем. Чтобы отец больше никогда не смог к тебе приблизиться. Чтобы ты имела полное право жить здесь. Это ничего не меняет между нами, слышишь? Ничего. Ты не обязана называть меня опекуншей или слушаться во всём. Это просто защита. Бумажка. Чтобы никто не мог тебя отсюда забрать. Чтобы...

Лия не дослушала. Она кинулась к ней. Врезалась лбом в её плечо, прижалась мокрым от слёз лицом к мягкой ткани футболки, вцепилась руками в её руки, перебивая эту лихорадочную, испуганную мантру. Слёзы текли сами, беззвучно, горячо, размазываясь по щекам.

Руки Билли тут же легли ей на спину. Гладили, успокаивали, перебирали спутанные волосы.

– Всё хорошо... всё в порядке, Ли, всё...

– С-спасибо... спас-сибо... – слова тонули в слезах, в соплях, в бессвязных всхлипах.

Это было единственное слово, которое она могла выдавить из себя.

Билли молчала, только гладила её по голове, и это было лучше любых слов.

Так они сидели несколько минут. А может, часов. Лия потеряла счёт времени. Ей было всё равно.

Наконец Билли мягко отстранила её, заглянула в глаза.

– Я везде лазила, – тихо проговорила Лия. – Трогала твои вещи, ела твой шоколад, спала на твоём диване, а теперь ещё из бассейна сбежала, как последний трус...

– Лия.

– Ты даёшь мне всё, а я только ломаю всё, к чему прикасаюсь, я...

– Лия.

Голос Билли был тихим, но в нём звенела сталь. Лия замолчала, застыла, подняла на неё глаза, полные ужаса и стыда.

Билли смотрела на неё долго, очень долго. А потом медленно, раздельно, будто вбивая каждое слово в воздух между ними, сказала:

– Это не мой диван. Это наш диван. Не мой шоколад. А наш шоколад. Не мой дом. Наш. Ты поняла?

Лия смотрела на неё во все глаза, не в силах вымолвить ни слова.

– Я не поэтому тебе это дала, – Билли кивнула на бумаги на полу. – Не чтобы ты чувствовала себя обязанной или виноватой. А чтобы ты знала: у тебя есть право здесь находиться. Есть право на этот дом. На эту дурацкую воду в бассейне, на стуки насоса, на Шарка, на мою дурацкую студию, где ты, кстати, была, да? – она усмехнулась, и в этой усмешке не было злости. – У тебя есть право быть здесь. И пугаться. И сбегать. И возвращаться. И есть шоколад, не спрашивая. И надевать мои кольца.

Лия машинально посмотрела на свою руку. На безымянном пальце правой руки, там, где она в забытьи надела его в гардеробной и забыла снять, блестело массивное серебряное кольцо со звездой. Любимое кольцо Билли.

Она дёрнулась, чтобы снять, но Билли остановила её, накрыв её руку своей.

– Оставь. Тебе идёт больше, чем мне.

Лия замерла. Слёзы снова потекли по щекам, но это были другие слёзы. Она не знала, как это называется. Она не знала, можно ли это чувствовать.

Она просто сидела и плакала, а Билли держала её за руку, и в доме было тихо, тепло и безопасно.

Вдруг Билли неожиданно заговорила снова:

– Лия... Ли, послушай. Это не всё.

Она полезла в другой карман и достала второй листок. Такой же помятый, сложенный вчетверо. Края истёрты, бумага в мелких заломах – его тоже держали долго, нервно, не решаясь отдать.

– Вот. Это тоже тебе.

Лия вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом, взяла бумагу. Развернула. Начала читать.

И побледнела так, что Билли испугалась и подалась вперёд.

Губы Лии беззвучно шевелились, читая строки. Глаза бегали по строчкам, пока не упёрлись в последнее предложение. Она замерла. Перестала дышать. Листок дрожал в её пальцах.

– Лия? – тихо позвала Билли. – Лия, что с тобой?

Но Лия не отвечала. Она смотрела в бумагу, и лицо её становилось всё белее, будто из неё выкачивали всю кровь до последней капли.