ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Я знаю. Эта история с каждой главой может ранить всё сильнее: меня, Лию, вас.

И я хочу сказать одно: я вижу, куда всё идёт. У этой истории есть план. И обещаю вам – не для галочки, а по-настоящему – всему будет своё время: и боли, и свету.

Просто дайте мне довести всё так, как задумано. А я обещаю – оно того стоит.

И да, саундтрек главы: Billie Eilish – THE GREATEST. Если хочешь полного погружения.

Спасибо, что читаете.

Still blue,
your W.B.B.

В комнате Лия стояла посреди ковра как парализованная. Боль была живым существом, поселившимся в её левом плече – пульсирующим, зудящим, чужеродным. Она боялась пошевелиться, боялась дышать глубже. Подойдя к зеркалу в ванной, она осторожно стащила футболку Билли – ту самую, простую, серую, теперь проклятую – через голову, зажмуриваясь от новых вспышек агонии.

Отражение было чужим. Левое плечо неестественно опустилось вниз, образовав под ключицей резкую, зияющую впадину. А чуть ниже торчал тот самый острый, страшный бугор – кость, выпирающая из-под кожи, как открытая крышка консервной банки.

Она тронула это место кончиками пальцев – и чуть не потеряла сознание. Не от боли. От уродства. Её тело снова предало её, выставив напоказ свою поломку.

Всю ночь она просидела на кровати, прислонившись к стене. Сон был невозможен. Каждые пятнадцать минут волна тошноты накатывала с новой силой. Она глотала слюну, стискивала зубы и смотрела в темноту, где плясали тени от фонаря за окном.

Мысли были тягучими, как дёготь:

«Опять. Опять я всё испортила. Снова я – проблема. Снова её вещь испачкана – не кровью, а моим уродством».

Утром, спустившись к завтраку, она была похожа на призрака. Синяки под глазами – глубокие тёмные провалы, кожа прозрачно-серая. Билли уже сидела за столом с чёрным кофе. Тишина была иной – не тяжёлой, а натянутой, как струна перед разрывом.

Лия потянулась правой, здоровой, но всё ещё дрожащей рукой за ложкой. Пальцы не слушались. Ложка выскользнула, звонко звякнула о край тарелки и упала на пол.

Билли не оторвалась от своего телефона. Не подняла глаз.

– Что с рукой? – Голос был ровным, безразличным. Холодным. Сталь.
– Отлежала, – прошептала Лия. Она наклонилась, чтобы поднять ложку. Простой наклон вызвал в вывихнутом плече такую судорогу, что в глазах потемнело. Она застыла в полусогнутом положении, не в силах разогнуться, пойманная в ловушку собственной боли.

Стул Билли с резким скрежетом отъехал назад. Она подошла быстро, беззвучно. Не спрашивая больше, её пальцы легли на предплечье Лии, чуть ниже того чудовищного бугра.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Лия взвыла. Низко, по-звериному, отчаянно. Звук, которого она стыдилась больше всего, полный такого чистого, немого страдания, что Шарк под столом вскочил и заскулил.

В глазах Билли что-то щёлкнуло и погасло. Всё – сомнения, вопросы, нерешительность – испарилось. Осталась только холодная, кристальная ясность.

– В машину. Быстро.

Она не помнила, как доехала до больницы.

Только руку – чужую, мёртвую, которая висела плетью и отдавала в плечо тупой, ноющей болью при каждом движении. И тишину в машине. Гробовую. Билли не сказала ни слова с того момента, как вышла из дома.

Клиника была приватной, бесшумной. Но в приёмном покое пахло не антисептиком или дорогим лимонным освежителем, а хлоркой и чужим горем. Лия сидела на краю кушетки, вцепившись здоровой рукой в резиновый край, и смотрела в одну точку на кафельном полу. Она старалась стать маленькой. Незаметной.
Старая привычка – если сжаться в комок, может быть, не увидят, не тронут, не сделают больно.

Глупая привычка. Здесь уже было больно.

Врач оказался уставшим мужчиной с сединой в висках и равнодушными глазами. Он долго мял её плечо холодными пальцами, и Лия шипела сквозь зубы, но не дёргалась. Терпела. Потому что терпеть – это единственное, чему её научили по-настоящему хорошо.

– Вывих переднего отдела плечевого сустава, – сказал врач равнодушно, глядя скорее на рентгеновский снимок, чем на Лию. – Со смещением. Будет больно вправлять. Вам дать успокоительное?

Лия, давясь комом в горле, лишь покачала головой. Боль была её крестом, её доказательством. Она должна была это чувствовать. Она сидела на холодной кушетке, глотая слёзы – не столько от боли, сколько от стыда. Стыда перед врачом, перед белыми стенами, перед ней.

Врач скользнул взглядом по Билли, которая стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Лия не обернулась. Она и так знала, что увидит: каменное лицо, пустые глаза, губы, сжатые в нитку. Билли смотрела куда-то мимо, в стену, и никак не реагировала. Совсем.

Врач взял Лию за руку. Она зажмурилась.

И не увидела.

Не увидела, как Билли перевела взгляд на его руки. Как у неё свело челюсти – так, что желваки заходили под кожей. Как она медленно, очень медленно сжала кулаки. Сильно. До хруста.

Ногти впились в ладони, прямо рядом с волдырём, который ещё даже не начал заживать. Боль ударила по руке, но Билли даже не моргнула. Она смотрела, как чужие пальцы сжимают руку Лии, и вдавливала ногти в свою плоть.

Будто это её сейчас будут пытать. Будто, если ей будет достаточно больно, Лии станет хоть немного легче.

Рывок.

Хруст.

Лия издала звук, которого Билли не слышала от неё раньше. Не крик. Не вой. Сдавленный, звериный всхлип, задушенный в горле, потому что даже сейчас, в этой боли, она пыталась не шуметь. Не доставлять неудобств. Не быть обузой.

А потом всё кончилось.

Врач что-то говорил про фиксацию, про покой, про обезболивающее. Лия не слушала. Она смотрела в пол и чувствовала, как по щекам текут слёзы, которые у неё даже не было сил вытирать.

Руку замотали эластичным бинтом, повесили на косынку. Идти.

Она встала и поплелась к выходу. Билли – чуть впереди, молча, не оборачиваясь. Лия смотрела на её спину, на прямые плечи:

«Вот сейчас она меня точно выгонит. Сейчас точно скажет, что всё это была ошибка. Сейчас оставит здесь. Сейчас...»

Билли не сказала.

В машине снова была тишина. Не та тишина, когда всё хорошо и можно молчать просто потому, что не хочется говорить. А та, густая, как кисель, когда слова застряли где-то в горле и не лезут, потому что любое слово будет лишним. Или фальшивым.

Лия сидела, вжавшись в дверцу, и смотрела в окно. Ночной город проплывал мимо – огни, витрины, люди, у которых, наверное, всё было нормально. Плечо пульсировало тупой, ноющей болью. Таблетка, которую дали в больнице, ещё не начала действовать. Или начала, но эта боль была такой сильной, что её не могло заглушить ни одно лекарство.

Красный.

Машина остановилась.

Билли, не поворачивая головы, потянулась к бардачку. Одна рука на руле, вторая шарит внутри. Лия скосила глаза, но не повернулась. Не могла заставить себя.

Звук упаковки. Пластик.

Билли положила на центральную консоль «Aleve». Просто положила.

Потом взяла бутылку с водой из подстаканника, открутила крышку и протянула Лии, не глядя на неё. Рука с бутылкой просто повисла в воздухе между ними, и Лия смотрела на эту руку, не в силах пошевелиться.

Длинные пальцы. Прозрачный лак на ногтях – самый обычный, незаметный, почти как ничего. Он облупился. У кутикулы задрался тонкой плёночкой, а на среднем пальце слез совсем – остался только блеск у основания. У Лии вдруг мелькнула мысль – такие вещи случаются, когда долго держишь руки сжатыми в кулаки. Или когда ногти слишком сильно впиваются в ладони.

И ранка – маленькая ссадина рядом с волдырём, из которой сочится сукровица.

Она поранилась. Когда?

Лия вспомнила. Вспомнила, как Билли утром старательно прятала руки в карманах.

Как сильно сжимала кулаки в больнице. И вдруг у неё что-то щёлкнуло.

Она брала боль на себя. Всё это время.

Лия взяла бутылку. Билли убрала руку обратно на руль, даже не дождавшись, пока она начнёт пить. Просто сделала, что должна была, и ушла в себя.

Таблетка. Глоток. Потом ещё один. Лия пила долго, почти залпом, хотя не хотела пить. Просто чтобы занять рот и не разреветься. Чтобы не завыть прямо здесь, в этой тишине, от всего сразу.

Зелёный. Машина тронулась и поехала дальше.

Лия поставила пустую бутылку обратно в подстаканник. И снова уставилась в окно.

Они проехали пару кварталов, и вдруг рука Билли снова потянулась к подстаканнику. Она взяла пустую бутылку – всё так же, не глядя – закрутила крышку и кинула в пакет на заднем сиденье. Потом убрала «Aleve» обратно в бардачок. Закрыла.

Ни слова. Ни взгляда.

Лия смотрела, как захлопывается бардачок, и в груди что-то сжималось. Это не контроль. Это... Это забота, упакованная в лёд. Билли не спрашивала «как ты?», потому что это был идиотский вопрос. Вместо этого она делала вещи. Обезбол – в бардачке, на видном месте, чтобы Лия знала, где взять, если станет невмоготу. Вода – под рукой. Пустая бутылка не будет валяться под ногами, потому что Лии и так хреново, и незачем ей ещё и на это смотреть.

Глаза стали слипаться. От усталости, стресса, боли. Лия провела здоровой ладонью по лицу. Единственной мыслью было лишь то, что сейчас они приедут домой, она ляжет, и, может быть, это всё просто перестанет существовать, если достаточно крепко зажмуриться.

И вдруг Билли заговорила.

Не сразу.

Сначала она просто открыла рот, закрыла. Сглотнула. Лия увидела, как дёрнулся кадык. Билли смотрела прямо перед собой, на дорогу, и голос, когда он наконец вышел, был негромким. Тихим. Хриплым. И от этого тихого голоса стало страшнее, чем если бы Билли орала.

– Расскажи мне.

Пауза. Длинная. Слишком длинная. Лия замерла.

– Всё.

Одно слово. Упало в тишину салона, как камень в воду. Лия почувствовала, как круги пошли по коже – мурашками от затылка вниз, по позвоночнику.

– Что рассказать? – спросила она шёпотом, хотя и так прекрасно знала что.

– Всё, что случилось там, – Билли не повернула головы. Пальцы на руле побелели. – Про парней. Про то, как ты вывихнула руку. Про всё.

Красный свет. Они снова остановились.

Лия молчала. Слова застряли где-то в горле колючим комом. Она не могла. Не здесь. Не сейчас. Не с этими глазами, которые смотрят на дорогу и не видят её, но видят всё.

– Лия.

Собственное имя, произнесённое этим голосом, прозвучало как пощёчина. Или как приглашение. Лия не поняла. Она только почувствовала, как предательски защипало в носу, и поняла – сейчас сорвётся.

– Они... – начала она и осеклась. Голос не слушался. – Они просто... подошли. В парке. Я гуляла с Шарком, думала, что всё нормально, а они...

Она замолчала, сглатывая слёзы. Билли молчала. Ждала.

Зелёный. Машина не тронулась. Сзади кто-то нетерпеливо посигналил, объехал их, но Билли даже не дёрнулась. Она просто стояла, продолжая смотреть сквозь лобовое стекло.

– Они... они смеялись, – Лия всхлипнула, коротко, зло, пытаясь задавить этот звук. Комок в горле рос, душил и не давал дышать. – Говорили, что я страшная, что шмотки у меня... что я нищебродка... Приживалка... Что с такой рожей только собак таких же уродливых выгуливать...

Только не плакать. Только не здесь. Не перед ней.

– Говорили, что ты меня...

Она замолчала. Не могла. Язык не поворачивался.

– Что я тебя... что я сплю с тобой за деньги? – закончила за неё Билли. Тихо. Спокойно. Страшно.

Лия кивнула, не открывая глаз.

– Я хотела пройти мимо. Правда. Я даже не смотрела на них, я просто... – Лия уже не сдерживалась. Слёзы текли по щекам, голос срывался в хрип. – А потом один толкнул. Я упала, и рука... я услышала, как внутри хрустнуло. Как мокрая тряпка порвалась. И Шарк сорвался, и они испугались, убежали, а я лежала и думала, что сейчас ты меня выгонишь, потому что я даже погулять с собакой нормально не могу, я всё порчу, всё, к чему прикасаюсь, я...

Она всхлипнула.

Здоровой рукой вытерла лицо, размазывая слёзы.

– Я думала, пройдёт. Думала, просто ушиб. Я не знала, что...

Голос сорвался. Лия замолчала, кусая губы до крови, чтобы не разреветься в голос. Дальше говорить было нечего. Всё, что можно было сказать, уже вывалилось наружу – грязным, липким комом истерики.

Тишина в машине стала вакуумной. Лия слышала только своё дыхание – частое, сбитое – и стук сердца, который, казалось, отдавался во всём теле.

Билли не двигалась. Смотрела на лобовое стекло. На горящий зелёный. На пустую дорогу.

Она протянула руку к бардачку. Достала упаковку салфеток. Протянула их Лии.

– Вытри лицо.

Лия взяла салфетки. Вытерла щёки. Высморкалась. Посмотрела на скомканную мокрую бумагу в руке и не знала, куда её деть. Билли забрала салфетки. Кинула в тот же пакет на заднем сиденье и медленно, очень медленно, повернула голову. Впервые за всю поездку. Посмотрела на Лию. В глазах у неё была такая тьма, что Лия на секунду испугалась. Но это была не злость. Не на неё.

– Ты ничего не портишь, – тихо сказала Билли. – Слышишь? Ничего.

Она взялась за руль, перевела рычаг, и машина наконец тронулась.

Она молчала всю оставшуюся дорогу. Лия сидела и смотрела в окно, чувствуя, как внутри всё выгорело дотла. Пустота. Только стыд жгучий и горячий, как волдырь на руке Билли.

Машина въехала в гараж. Мотор заглох.

Тишина стояла оглушительная. Лия слышала, как стучит сердце. Глухо, часто, где-то в висках.

– Иди спать.

Голос Билли был хриплым. Сорванным.

Будто она не пила неделю или только что прокричалась где-то там, внутри себя, куда у Лии нет доступа.

Лия кивнула, хотя Билли смотрела прямо перед собой, на стену гаража. Открыла дверь. Вылезла. Пошла к дому, придерживая больную руку здоровой. Не обернулась.

Она не видела, как Билли сидела в машине ещё минуту. Как смотрела на свои руки, лежащие на руле. На волдырь. На свежие ранки от ногтей, из которых уже сочилась кровь. На побелевшие от напряжения пальцы.

И как потом со всей силы она ударила ладонями по рулю. Один раз.

Раздался глухой звук клаксона.

И тишина.

Ближе к полуночи дверь скрипнула. Билли зашла не для того, чтобы проверить. Она зашла, потому что не могла больше находиться в тишине собственной кухни, где каждый предмет кричал о беспомощности.

Лия спала. Вернее, лежала, отвернувшись к стене, в скрученной, неестественной позе, пытаясь хоть как-то облегчить боль в загипсованном плече. Её дыхание было поверхностным, прерывистым – дыхание человека, который даже во сне не смеет расслабиться.

И тут Билли увидела. Из-под подушки торчал чёрный проводок. Он тянулся к старому, потёртому mp3-плееру, лежавшему рядом на простыне. А из ушей Лии, полузакрытых не волосами – короткими спутанными прядками, детскими и несвежими, слипшимися от дневного пота и слёз, торчали наушники.

Она заснула с ними.
Тихий, шипящий звук всё ещё доносился оттуда. Песня ещё играла.

Что-то холодное и тяжёлое, как свинцовый шар, появилось у Билли в животе.

Она осторожно, чтобы не разбудить, вынула наушники из ушей Лии. Шипение стало громче. Она взяла плеер. Экран светился в темноте тусклым синим светом.

THE GREATEST
3:12 / 4:53
REPEAT: ON

Одна песня. На репите. Сто четыре раза.

Билли выдохнула – коротко, со свистом, будто ей врезали под дых.

Она не стала выдёргивать штекер. Она медленно, словно в трансе, вставила наушники себе в уши. Нажала «play».

И голос, её собственный голос, обрушился на неё. Не как мелодия. Как приговор.

I'm trying my best to keep you satisfied...

Звук был выкручен на максимум. Такая громкость, которая не для удовольствия, а для того, чтобы заглушить всё остальное. Внешний мир, боль, стыд, мысли.

Она закрыла глаза.

Стараешься изо всех сил, Билли?

Правда?

Она перебирала в голове всё, что сделала за эти дни. Купила еду. Дорогую, органическую, правильную. Расставила в холодильнике так, чтобы Лия в любой момент могла взять, не спрашивая. Вещи купила. Мягкие, удобные, чтобы не натирали, не давили, не напоминали о том, что всё чужое. Телефон купила. Последнюю модель, с хорошей камерой, чтобы могла снимать, если захочет. Чтобы могла звонить. Кому? Ей некому было звонить. Кроме неё, Билли.

Ты думала, пластик и стекло заменят ей те обшарпанные стены? Ту плесень на потолке в ванной, от которой пахло сыростью и гнилью, и она привыкла к этому запаху, потому что другого дома у неё не было? Ты думала, новая футболка залечит шрамы у неё на запястьях?

Стараешься изо всех сил.

А может, ты просто стараешься заглушить внутри себя что-то, что кричит: ты не справляешься? Ты понятия не имеешь, что делать? Ты просто тянешь время, надеясь, что однажды она проснётся и станет нормальной, и ты сможешь выдохнуть и сказать себе: «Я молодец, я справилась»?

Let you get your rest while I stayed up all night...

«Чтобы ты отдыхала, пока я не спала».

Билли дёрнула уголком рта – нервный тик, похожий на усмешку.

Она правда не спала. Но не потому что сидела у кровати, держа за руку. Она сидела в студии. Втыкала в экран, двигала дорожки, слушала одно и то же по сто раз, потому что в тишине внутри всё начинало кричать. А Лия в это время лежала здесь, в темноте, с вывихнутым плечом.

Которое получила потому, что она, Билли Айлиш, великая спасительница, отправила её на прогулку.

«Иди погуляй, Шарк не будет тянуть, всё будет нормально».

Она вспомнила, как сказала это. Как махнула рукой. Как улыбнулась ободряюще: «Всё будет нормально».

Идиотка.

Какое право ты имела обещать ей нормальность, Билли? Ты сама не знаешь, что это такое. Ты выросла в доме, где был порядок и любовь, но сцена научила тебя одному: никакой нормальности не существует. Есть только контроль. Иллюзия контроля, которую ты так старательно строишь вокруг себя и неё.

Она выставила Лию под удар. Подставила под чужие кулаки, под грязные слова, под боль, которая теперь будет жить в её теле ещё долго после того, как заживет плечо.

Потому что сказала: «Всё будет нормально».

Man, am I the greatest? My congratulations...

Величайшая?

Она вцепилась свободной рукой в волосы у виска. Рванула. Корни отозвались тупой болью, но легче не стало.

Мои поздравления, Билли.

Величайшая идиотка года.

Забрала с другого конца света несовершеннолетнюю девочку, даже не спросив никого, даже не подумав о последствиях. Поссорилась с командой, с Финнеасом, со всеми, кто пытался вправить тебе мозги. Нарушила все возможные законы – человеческие, юридические, моральные. Поставила на кон карьеру, репутацию, всё, что строила годами.

И всё ради чего?

Билли подняла глаза на кровать. На худые лопатки, проступающие под одеялом. На зафиксированную руку, беспомощно лежащую поверх простыни. На тёмные волосы, разметавшиеся по подушке – сальные, спутанные, потому что Лия боялась мыть голову одной рукой, а просить помощи не умела.

Ради этого.

Чтобы сидеть на холодном полу в трёх метрах от кровати, боясь подойти ближе, потому что вдруг разбудишь, вдруг напугаешь, вдруг сделаешь ещё больнее, чем уже сделала.

Чтобы слушать своё же пение в наушниках и ненавидеть каждую ноту.

Чтобы смотреть, как под одеялом вздрагивает спина, потому что ей снятся кошмары, и ты ничего не можешь с этим сделать.

Да, Билли. Ты просто великолепна.

All my love and patience... All my admiration...

Любовь.

Билли зажмурилась. Слово врезалось в глаза, как кислота.

Какая это была любовь, Билли?

Любовь диктатора? «Надень это, потому что так теплее». «Съешь это, потому что надо есть». «Сходи погуляй, я знаю, что для тебя лучше». Ты строила из себя заботливую мамочку, но на самом деле ты просто выстраивала систему, в которой ты – главная. Ты – та, кто знает. Та, кто решает. Та, кто спасает.

Терпение.

Да, ты терпела. Терпела, когда она просыпалась с криком по ночам. Терпела, когда она прятала еду под кроватью, потому что привыкла, что отнимут.

Терпела, когда она смотрела на тебя, не доверяя ни единому слову. Ты думала, это терпение. А это было ожидание. Ты ждала, когда она перестанет бояться. Когда начнет доверять. Когда станет удобной.

Восхищение.

Билли открыла глаза и посмотрела на свои руки: на лопнувший волдырь, из которого сочилась сукровица, на ранки от ногтей, уже начавшие затягиваться корочкой.

Ты восхищалась ею, Билли?

Или ты восхищалась собой? Своим благородством? Своей добротой? Тем, какая ты замечательная, что взяла под крыло несчастную девочку из трущоб?

Ты ставила себе памятник при жизни. А Лия была просто постаментом. Живым доказательством того, какая Билли Айлиш замечательная. Трофей. Экспонат в твоём личном музее добрых дел.

Билли сжала кулак. Волдырь лопнул окончательно, тёплая липкость растеклась по пальцам. Она не почувствовала.

I, I loved you... And I still do...

Любила.

Билли задохнулась. Прижала ладони к лицу – липкие, в сукровице и крови. Вдох. Выдох. Не получалось.
Воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких.

Just wanted passion from you...

Она отняла руки от лица и посмотрела на кровать. На Лию.

Чего ты хотела, Билли?

Страсти? Ответных чувств?

Чтобы она однажды пришла к тебе, улыбнулась и сказала: «Спасибо, ты спасла мне жизнь»? Чтобы ты могла закрыть глаза и чувствовать себя хорошей?

Посмотри на неё.

Билли смотрела. Впивалась взглядом в каждую линию.

В полумраке она увидела край одеяла, сползший с руки Лии. Той, здоровой. И на ней – шрамы. Тонкие, белые линии на внутренней стороне запястья. Одни старые, почти зажившие, слившиеся с кожей. Другие – грубее, глубже, будто их наносили в спешке, тем, что попадалось под руку, в темноте, в отчаянии, когда даже права на аккуратность не было.

Билли смотрела на эти шрамы и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

Она медленно, словно во сне, закатала рукав своей толстовки. Провела пальцами по собственному запястью. Там тоже были линии. Тоньше. Ровнее.

Почти стерильные. Её собственные шрамы, о которых никто не знал. Которые она научилась прятать под браслетами и длинными рукавами, под улыбками и интервью, под «всё хорошо, я справляюсь».

Она посмотрела на свою руку. Потом снова на руку Лии.

Такие же.

Их разделяло всё: деньги, слава, дом, прошлое, будущее. Но соединяло одно: вот это. Линии на коже, которые не сотрутся никогда.

Только её шрамы были аккуратными, почти медицинскими – память о том времени, когда мир давил так, что хотелось исчезнуть, но у тебя была хорошая бритва и чистое полотенце, чтобы промокнуть кровь.

А Лии – рваные, грязные, сделанные неизвестно чем, в неизвестных условиях, когда рядом не было ни чистого полотенца, ни того, кто скажет: «Остановись».

Билли смотрела на эти шрамы и вдруг увидела другое: руку Лии такой, какой она была, когда наносила их. Холод. Грязь. Страх. И рядом – никого.

Just wanted what I gave you...

А что ты давала, Билли?

Еду? Да, еду. Шмотки? Да, полный гардероб. Крышу? Да, лучшую крышу, которую можно купить за деньги.

А что ещё?

Вывих плеча. Вот что ты ей дала. Возможность снова оказаться одной против стаи. Возможность вспомнить, каково это – когда бьют, а ты не можешь защититься. Возможность убедиться, что мир – дерьмо, даже если вокруг красивые стены.

Ты хотела получить то, что давала. А ты давала ей иллюзию безопасности. Иллюзию, которая лопнула в одну секунду, как твой волдырь.

I waited... and waited...

Ждала.

Билли зажмурилась. Сдавила веки так, что в глазах вспыхнули искры.

Чего ты ждала, Билли?

Улыбки? Благодарности? Момента, когда твой великодушный эксперимент наконец даст красивый, осязаемый результат, который можно будет показать миру и себе?

«Видите? Я не просто пою песни. Я спасаю людей».

Ты ждала награды. Ты ждала, что однажды проснёшься и поймёшь: всё не зря. Она улыбается, она счастлива, она благодарна. И ты можешь выдохнуть.

А вместо этого ты сидишь на полу с лопнувшим волдырем и смотришь на её шрамы, которые стали ещё страшнее от того, что ты влезла в её жизнь.

Билли вцепилась в пряди обеими руками. Рванула так, что кожа на голове онемела. Липкая кровь с волдыря пачкала волосы, прилипала к лицу, но ей было плевать.

Ей хотелось вырвать их все, выдрать с корнем, сделать хоть что-то, чтобы эта боль внутри перестала жрать её заживо.

Как глупо. Как чудовищно, непростительно, непоправимо глупо.

You could've been the greatest...

Строка упала в тишину, как камень в воду.

Наушники замолчали. Только тихий шипящий звук, пустота, в которой тонут все мысли.

Билли сидела на холодном полу, вцепившись в волосы, глядя перед собой пустыми глазами. И в этой абсолютной, вакуумной тишине она увидела правду.

Она увидела себя.

Не ту Билли, которую показывают в интервью. Не ту, что улыбается с обложек. Не ту, что пишет песни, которые слушают миллионы.

А ту, что сидит сейчас на полу. Грязную. Пропитанную потом и страхом. С раздавленным волдырем и шрамами, которые она так старательно прячет.

Ту, которая отправила ребёнка гулять одного, потому что устала. Потому что хотела побыть одна. Потому что ей надоело быть ответственной.

You could've been the greatest.

Это не про Лию.

Никогда не было про Лию.

Это про неё. Про Билли. Прямо сейчас. Здесь. На этом холодном полу.

Ты, Билли. Ты могла бы быть величайшей.

Могла бы быть настоящей.

Могла бы не играть в спасительницу, а быть ею. По-настоящему. Не на публику, не для галочки, не чтобы потом сказать себе: «Какая я молодец».

Могла бы пойти с ней. Вместо того чтобы отправлять одну.

Могла бы взять за руку вместо того, чтобы прятаться за каменным лицом.

Могла бы обнять и сказать: «Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо». И сделать так, чтобы это было правдой.

Могла бы.

Но не стала.

Потому что испугалась.

Потому что устала.

Потому что ты – эгоистка. Эгоистка в позолоченных доспехах, которая решила, что добрых намерений достаточно. Что купить, накормить, одеть – это и значит спасти.

YOU could've been the greatest.

Да. ТЫ могла бы быть величайшей. Не Лия. Ты.

Лия – она просто выживает. Она делает это с рождения. Она не просила спасать. Она не просила забирать. Она просто жила в своем аду, потому что другого не знала.

А ты пришла. Увидела. Решила. Забрала.

И теперь она лежит там, с вывихнутым плечом и шрамами на запястьях, и слушает твою песню на повторе, потому что это единственное, что у нее есть от тебя. Единственное, что не сделало ей больно.

Билли перевела взгляд на свою руку. На лопнувший волдырь. На кровь, смешанную с сукровицей.

Волдырь заживёт.

Через неделю будет только маленький шрам, о котором никто не узнает.

А у Лии на запястьях шрамы останутся навсегда. И вывих – он заживёт, но страх останется. И память о том, как она шла по парку, и вдруг на неё налетели, и никто не защитил.

Потому что та, кто должна была защищать, отправила её гулять. Одну.

Билли медленно выдохнула. Вытащила наушники. Положила плеер на тумбочку – аккуратно, почти нежно, будто это было что-то живое.

Медленно поднялась – ноги затекли так, что она не чувствовала ступней. Колени хрустнули в тишине, и она замерла, боясь, что этот звук разбудит Лию.

Но Лия не проснулась.

Она сделала шаг. Ещё один.

Подошла к кровати.

Лия лежала, сжавшись в комок, лицом к стене. Одеяло сбилось куда-то в ноги. Футболка – та самая, серая, которую Билли отдала ей в первую неделю, – задралась, оголяя полоску бледной кожи на пояснице. Даже во сне её плечи были напряжены. А пальцы здоровой руки вцепились в край одеяла – будто она всё ещё ждала удара. Будто тело не умело по-другому. Будто расслабиться – значило умереть.

Билли смотрела на неё сверху вниз и чувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое, тёплое и одновременно разрывающее. Она не умела называть это чувство. Не умела с ним обращаться. Но теперь знала одно: за эту девочку она разорвёт любого.

Она опустилась на колени.

Медленно. Осторожно. Так, чтобы даже дыханием не потревожить.

Лунный свет падал на лицо Лии, делая кожу почти прозрачной, синеватой, как у фарфоровой куклы. Тени от ресниц лежали на щеках. Губы чуть приоткрыты. И на подбородке, чуть ниже нижней губы, – четыре маленькие тёмные точки.

Билли замерла.

Она не сразу поняла, что это. Сначала подумала – грязь, тень, игра света. Но луна светила ровно, и тени не могли лежать так – глубоко, будто кто-то вдавливал пальцы в кожу и держал.

Она наклонилась ближе.

Следы от ногтей. Четыре полумесяца, уже начавшие темнеть, уже превращающиеся в синяки. Чьи-то пальцы сжимали её лицо. Чьи-то грязные, чужие пальцы сжимали лицо Лии.

Билли смотрела на эти точки, и внутри неё что-то останавливалось. А потом начинало сворачиваться – медленно, туго, холодно. Как пружина, которую закручивают до упора. До щелчка. До точки невозврата.

Она не дышала.

Потом медленно, очень медленно, подняла руку.

Большой палец – тот самый, на котором до сих пор держались остатки прозрачного лака, облупившегося у кутикулы, – она поднесла к подбородку Лии. На секунду замерла, не касаясь. Будто спрашивала разрешения у спящей девушки.

А потом провела.

Едва касаясь. Кончиком пальца. По следам. По этим четырём точкам, которые успели наставить чужие, грязные руки. Она не стирала их – она просто проводила по ним. Признавала. Принимала. Запоминала на ощупь.

Палец дрогнул.

Лия во сне вздохнула – коротко, нервно, будто почувствовала что-то. Но не проснулась. Только сжалась ещё сильнее, подтянула колени к животу.

Билли убрала руку. Она постояла ещё несколько секунд, глядя на неё сверху вниз.

Лунный свет делал её лицо чужим, почти бесплотным.

– Моя девочка…

Это было почти беззвучно. Губы сложились в слова. Воздух дрогнул. Звук растаял быстрее, чем долетел до спящей Лии. Это было не для неё. Это было для себя. Признание, которое Билли не могла сказать вслух никому, даже себе, но которое вырвалось само – шёпотом в лунном свете.

Билли смотрела на неё долго. Очень долго.

Потом протянула руку – ту, с лопнувшим волдырём – и осторожно, кончиками пальцев, убрала прядь волос с лица Лии. Волосы были сальными, спутанными.

Ничего. Завтра она поможет ей вымыть голову. Завтра всё будет по-другому.

Если Лия позволит.

Билли наклонилась и поцеловала её в лоб.

Губы коснулись горячей кожи – у Лии был жар. То ли от боли, то ли от стресса, то ли от всего сразу. Поцелуй длился секунду. Меньше. Но в эту секунду Билли вложила всё, что не могла сказать.

Прости, что отправила. Прости, что не пошла. Прости, что не уберегла. Прости, что я такая, какая есть. Прости, что влезла в твою жизнь и всё испортила. Прости, что не умею любить правильно – только так, как умею: криво, больно, со срывами и каменными лицами. Но я здесь. Я не уйду. Я не дам тебя больше в обиду. Никому. Даже себе. Особенно себе.

Она выпрямилась. Поправила одеяло, укрывая Лию плотнее. Ещё раз посмотрела на её лицо – осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами, с синяком на скуле, который уже начал проступать.

И вышла, бесшумно прикрыв дверь.

На кухне царил беспорядок: немытая сковорода, две кружки, из которых они пили утром. Билли прошла мимо, к окну, и достала телефон.

В отражении в стекле она видела свое лицо – усталое, с темными кругами вместо глаз. Она нашла в контактах имя «Фрэнк» и нажала вызов.

Трубку взяли на втором гудке.
– Слушаю.
Голос был спокойным, низким, без эмоций. Голос человека, который знает свое дело.
– Фрэнк, – сказала Билли. Её собственный голос прозвучал чужим, ровным и холодным, как лезвие. – Было совершено покушение на мою… подопечную. Сегодня, в парке на Беркли-Драйв. Трое. Мужчины. Один в бейсболке LA задом наперед.

Она сделала короткую паузу, глядя на свой ожог, который теперь казался смешной царапиной по сравнению с той внутренней язвой, что разъедала её.
– Мне неважно как. Мне нужно, чтобы вы их нашли.

На другом конце провода царила тишина, будто он что-то обдумывал. Через три секунды Фрэнк ответил:
– Понял. Будет сделано.

Билли сбросила звонок, не прощаясь. Она стояла у окна, сжимая телефон в руке так, что трещал пластик. Внизу, в спящем городе, мигали огни.

Где-то там, в этой ночи, ползали три ничтожества, даже не подозревавшие, что только что разбудили не звезду, а сторожевого пса.

Она больше не была спасительницей в сияющих доспехах. Она была тем, кто находит. И карает. Волдырь на ее руке пульсировал в такт бешеному стуку сердца.

Билли сбросила звонок.

Положила телефон на стол экраном вниз.

И замерла, глядя в темноту кухни.

Ни слёз. Ни истерики. Только пустота и холодная, ясная решимость. Та, что приходит, когда ломаться уже некуда. Когда дно пробито, и дальше только вверх. Или никак.

Она стояла у окна. Долго. Так долго, что пальцы на подоконнике онемели, а луна успела сместиться влево.

Потом повернулась.

Она не пошла спать.

Не могла. Тело требовало лечь, выключиться, провалиться в темноту хотя бы на пару часов, но внутри что-то гудело – тонко, напряжённо, не давая остановиться.

Она села за стол. Тот самый, где утром Лия уронила ложку, где всё началось. Где она впервые увидела этот страх в её глазах – и не поняла, почему он такой знакомый.

На столе валялась салфетка. Мятая, с кофейным пятном от вчерашней кружки, которую Лия так и не убрала.

Билли взяла её. Расправила края. Провела пальцем по шершавой поверхности.

Рядом лежал карандаш. Простой, грифельный, заточенный когда-то для записи планов, которые так и не понадобились. Она смотрела на него минуту. Может, две.

Потом взяла.

Лето, конец августа, Чикаго.
Снова выступление, панорама.
Я стою за кулисами, в руках – бумага.
Очередной сценарий, очередная драма.
И «ни капли обмана» – слова, что легли неровно, как старая кардиограмма.

За спиной – голоса: продюсеры, Финн,
На стол летит контракт, тяжёлый как мир.
«Деньги, слава, успех» – это их пассажир.
Каждый из них – как голодный вампир.
Я в этом вагоне просто – «кумир».
Каждое слово – сплошная отрава.
Я сжимаю кулаки, чтобы встать и уйти,
Но Финн меня догоняет – «Постой, подожди».

Они давят на грудь, на виски,
Но я закрываю глаза – позволяю вести.
Они говорят, говорят. Тиски.
С моей стороны – напряжённые кивки.
Под глазами – вечные синяки.
Надеваю очки.
Улыбаюсь, киваю. «Давайте сценарий». –
Ещё сотня городов в разных концах полушарий.

Дверь закрывается с громким щелчком,
Я прижимаюсь к Финну, молчу.
Честно, больше ничего не хочу...
Он гладит меня по спине, шепчет о чём-то родном.
Я не вижу его лица, но чувствую позвонком.
Каждым.

– Билли, надо идти. Время.

Карандаш замер.

Билли смотрела на написанное. Буквы прыгали, ложились неровно – так всегда бывало, когда она писала не для кого-то, а просто потому что внутри заканчивалось место.

Она не знала, зачем это пишет. Не знала, кому это покажет.

Знала только одно: сегодня вечером, в парке, с её девочкой случилось то, что должно было случиться с ней. И теперь эти строки – единственное, что удерживало её от того, чтобы сесть в машину и искать их самой. Прямо сейчас. Не дожидаясь утра.

Она посмотрела в окно. Луна всё ещё висела низко.

Потом перевела взгляд на салфетку. На строчку, которая ждала продолжения. На пустоту после «Время».

Карандаш снова лёг на бумагу.

Мне не повторяют дважды.
Встаю.
И снова на плечи падает бремя.
Мама, я устаю...

Возвращаюсь под ночь. Аншлаг.
В гримёрке – бардак.
С ногтей уже начал слазить прозрачный лак.
– Итак! – Голос Финна за спиной.
Живой, тёплый, родной.
Я вздрагиваю и бью его по плечу.
– Дурак! Ты меня напугал! – Нахмурившись, ворчу.
Он смеётся, протягивает мне кофе.

Мы сидим в пустом помещении.
В зеркале на стене наше измученное отражение.
Он гладит меня по волосам:
– Я уже взял билеты до Сиднея. Послезавтра вечером буду там.
Я поднимаю голову, бледнея:
– Но завтра ведь у нас ещё один аншлаг здесь, в Чикаго...

– Мне надо подписать с лейблом кое-какие бумаги по поводу концертов через пару месяцев в Праге.
– То есть... – Она перебирала. – Играть мне одной? Без поддержки брата?
Всё тело тяжелеет – вата.
Финн устало вздохнул, провёл рукой по лицу.
Одно неверное слово – всё ведёт к концу.

Давление. Лейбл. Злые мужчины в костюмах
Без конца говорят о каких-то заоблачных суммах.
Они уходят довольные. А я?

Она писала долго. Карандаш скрипел по салфетке, грифель крошился, оставляя серые разводы на пальцах.

Я не про искренность, не про свет...
Я про то, как во мне человека почти уже нет.
Как я путаю роли и лица,
Как мне приходится всем этим давиться.
«Ты же певица!»
Как боюсь за кулисами раздеться –
не тело, а душу, которая там,
в этих строчках, что пишу по ночам.
И никуда мне не деться.

«Пой, улыбайся, танцуй, играй».
А я не хочу играть – я хочу, чтобы знали:
За этим сценарием есть кто-то живой.
Но им нужен образ. А мне просто покой.
Им нужно, чтоб я была «имидж», не более.
А я задыхаюсь в своей новой роли.

Финн молчит. И я молчу.
В зеркале – уставшие лица.
Он встаёт тихо – скрипнула половица.
Берёт плед.
И я как в детстве строю шалаш.
Он только мой и его, общий, наш.
И мы снова просто брат с сестрой.
Я укрываю нас двоих с головой.

– Билли, уже поздно... у меня рейс ночной.
Я поднимаю голову и смотрю на него с детской мольбой.
– Всего полчаса... – Шепчу. – Я тебя не отпущу.

Я могу быть маленьким уставшим ребёнком, а не звездой.
С дрожащей нижней губой.
Глупой, наивной и несмешной...
Но рядом есть брат.
Мой единственный главный фанат.
Даже когда все сбежат, а руки дрожат.
Он бывает грубоват, крикнет – все замолчат.
Но обнимет – и кости трещат.

– Третий час, завтра концерт, пора. –
Закончилась игра.
Я киваю, встаю.
Выхожу из гримёрки, прислоняюсь к стене.
И что-то рушится не в ней, а во мне.

Хочу снова прижаться к родному лицу:
«Я рядом. Не бойся. Прорвёмся.
Не надо казаться сильной, когда внутри вата».
Запомнила лучше, чем любую цитату.

За окном шумел ночной город. Где-то там, в темноте, ходили трое, которые сегодня касались Лии.

Билли сжала карандаш так, что он чуть не хрустнул.

Потом выдохнула и продолжила:

Финн улетает. Я остаюсь одна.
Четыре дня. Или пять. До дна.
«Сильная». Слышала это сто раз.
Но завтра ночью, в который раз,
Что-то щёлкнет внутри, разорвёт сценарий,
Ворвётся без стука, границ или правил.

Новый день, я как яркая мишень,
Выхожу с гримёрки, иду за водой.
Уже вечер,
Снова произносить красивые речи...
И слышу голоса наперебой.
Подхожу ближе...

И вижу – в крови и грязи,
На коленях, будто провинившуюся в смертных грехах,
С одним-единственным немым вопросом в глазах:
«Ну не может же так не везти?»

И я захотела спасти.
Что это было? Радость? Или, может, мимолётная слабость?
Забрала, поверила в свою идеальность.
И за всё время я осознала лишь малость:

Нормальность... Купить невозможно.
Мне сложно. Я не справляюсь.
Но я обещаю, Лия, я поменяюсь.

Она дописала и откинулась на спинку стула. За окном уже стало светать.

Салфетка лежала перед ней – мятая, исписанная неровными строками. Самая честная вещь, которую она написала за последние полгода.

Билли смотрела на неё долго. Потом аккуратно сложила пополам. Ещё раз. И ещё.

Сунула в карман джинсов.

Завтра она, скорее всего, забудет об этом. Или выбросит утром. Или не забудет. Или найдёт через месяц. Или Лия найдёт первой.

Какая разница.

Сейчас – просто ночь. Просто слова. И просто она.