ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Маленькое предисловие перед главой:

Гайс, привет!

Знаю, что три недели – приличный перерыв, и спасибо, что ждёте и пишете. Хочу просто сказать пару слов.

Эта история для меня – не просто текст "написать и выложить". Я очень стараюсь, чтобы каждая сцена была живой, достоверной, чтобы герои дышали. А это, как вы понимаете, не делается за вечер. Иногда одну сцену переписываю по несколько раз, пока не поверю в неё сама.

Плюс в этом году сдаю экзамены, так что времени стало прямо впритык. Но бросать историю не собираюсь – уж очень сильно люблю её.

Спасибо, что вы со мной. Надеюсь, новая глава вам откликнется так же сильно, как откликнулась мне, пока я её писала.

Ваш W.B.B.

Тишина на кухне не была мирной. Она была густой, вязкой субстанцией, в которой тонули звуки: стук ножа по доске, звяканье ложки о фарфор, сопение Шарка под столом. Это была тишина после бури, когда воздух ещё дрожит от раскатов грома, которых уже нет, но эхо которых бьётся в висках.

Лия сидела, сгорбившись над тарелкой. Каша, идеальная, кремовой консистенции, с каплей мёда и ягодами, казалась ей чужим, несъедобным веществом. Каждое зёрнышко было упрёком.

«Ты не заслужила эту сладость. Ты – та, кому достаются объедки».

Она механически подносила ложку ко рту, не чувствуя вкуса. Её взгляд был прикован к трещинке на столешнице, уходящей куда-то вглубь полированного дерева. Смотреть на Билли было невозможно. От одного взгляда на её опухшие, покрасневшие веки могла рухнуть хлипкая дамба, сдерживающая слёзы.

Билли напротив двигалась с резкой, почти роботизированной точностью. Она не ела. Совершала ритуал: разрезала авокадо пополам, вынимала косточку ударом лезвия, соскабливала мякоть.

Каждое движение было чётким и бездушным. Её взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то в пространство за спиной Лии, в точку, где ещё висели призраки утренних слов и слёз.

Между ними на холодном кафеле лежал Шарк. Он не спал. Его тело было напряжённой, натянутой струной.

Уши, обычно расслабленные, торчали радарами, ловя каждый вздох, каждый скрип стула. Его мокрый чёрный нос безостановочно работал, втягивая воздух, насыщенный адреналином, кортизолом и солью.

Он ползком, на брюхе, подобрался к Лии и ткнулся носом в её свисающую с колена ладонь. Холодная, влажная точка прикосновения. Лия не отдёрнула руку, но и не ответила. Она вообще не двинулась с места.

Шарк, не поднимаясь, переполз к Билли и уткнулся тяжёлой головой ей в колено, издав тихий, вопрошающий стон.

И тут натянутая струна тишины лопнула от хриплого, не использованного за эти часы голоса.

– Передай соль.

Слова девушки прозвучали сипло, чуждо, будто она всю ночь не спала, а кричала.

Лия вздрогнула, хотя и ждала этого. Она потянулась через стол, не поднимая глаз. Её пальцы нашли прохладный ребристый край солонки. И в этот момент, подняв голову, она увидела.

На тыльной стороне ладони Билли, прямо над костяшками, зиял волдырь. Уродливый, чужеродный.

С неровной, противной, воспалённо-красной окантовкой и желтоватой, полупрозрачной вершиной, похожей на гнойный пузырь, под которой копилась мутная жидкость. Капля боли, материализовавшаяся и вынесенная на поверхность.

Ожог. Совсем свежий.

Рука с солонкой замерла в воздухе.
– Билли, а это?.. – её голос был таким тихим, что его почти поглотила густая, вязкая субстанция, называющаяся тишиной.

Билли резко, почти грубо выхватила солонку. Её пальцы сжались в кулак, пряча ожог. Бессознательное, защитное движение. Она сунула руку в карман.

– Ерунда. Порезалась, – голос был плоским, как доска. Ложь, которую даже не стали заглаживать.

Но Лия уже видела. Видела, что лезвие ножа оставляет чистые, ровные линии. А это... Это было нечто иное. Грубое, химическое, живьём выжженное на коже.

– Но это ожог, – прошептала Лия, и её собственный голос прозвучал странно твёрдо.

Впервые с тех пор, как она переступила порог этого дома, она оспаривала неправду.

Билли не ответила.

Она резко встала, отодвинув стул с пронзительным скрежетом по полу, и отвернулась к раковине. Мышцы на плечах напряглись, проступив под тканью, а спина в тонкой хлопковой футболке стала непроницаемой стеной.

Шарк заскулил громче, тыкаясь мордой в её колени, пытаясь пробить этот каменный барьер.

Лия, чтобы хоть как-то разрядить эту невыносимую плотность, которая давила на грудь и виски, наклонилась. Её пальцы погрузились в короткую, грубую шерсть за ухом Шарка. Она чесала медленно, монотонно, чувствуя, как под подушечками пальцев бьётся тёплый ровный пульс.

– Лия.

Голос Билли прозвучал прямо за её спиной. Лия обернулась. Билли стояла, опираясь ладонями о столешницу, и смотрела не на неё, а куда-то в окно, на ослепительную, бессердечную голубизну калифорнийского неба.

– Возьми Шарка. Погуляй с ним.

Это прозвучало не как предложение, а как приговор. Как выдыхание. Как попытка вытолкнуть из замкнутого пространства хотя бы одну часть боли.

– Я? – голос Лии сорвался. – Сама?

В одиночку с этой мощью на поводке? С этой ответственностью?

– Погуляй, – повторила Билли, не меняя интонации, голосом, лишённым всяких оттенков. – Тебе… надо подышать. Ему тоже. Он не будет тянуть. Он знает.

Она оттолкнулась от стола и направилась в прихожую. Движения её были скованными, будто через силу. С крючка она сняла ключ – тяжёлый кусок полированного металла с массивным брелоком. Он блестел под лучом света из окна. Билли протянула его Лие.
– Вот, это от калитки. Просто иди. Он тебя поведёт.

Лия взяла ключ. Металл был тёплым от её руки.

Она почувствовала его вес – вес доверия, которого она не просила, и вес приказа, от которого не могла отказаться.

Она кивнула коротко, сжав губы, и пожала плечами – жест капитуляции перед этим тихим, вымотанным отчаянием, которое исходило от Билли волнами.

Билли сама открыла тяжёлую входную дверь. Ослепительный поток света и тепла ворвался в прохладную полутьму прихожей. Она вывела их на порог.

– Всё будет нормально, – сказала она, глядя куда-то поверх головы Лии. Слова повисли в воздухе пустым, беспомощным обещанием, в которое, похоже, не верила даже она сама.

Дверь мягко, но окончательно закрылась за её спиной с тихим щелчком.

Поводок в руке Лии дрожал. Шарк сидел у её ноги, терпеливый и чуткий. Он не рванул вперёд, не потянул. Когда она сделала первый неуверенный шаг, он встал и пошёл рядом, лишь слегка натягивая шлейку, задавая направление, но не скорость. Он вёл.

Вёл её от бесконечных ровных стен, от невыносимого, давящего молчания, которое было громче любых слов, от распухшего волдыря на чужой руке – в обычный мир. Они свернули с подъездной аллеи на тихую, залитую солнцем улочку, а с неё – в зелёные врата соседнего парка – райского оазиса среди белых стен и синих бассейнов Беверли-Хиллз.

Идеальные газоны, аккуратные дорожки из красного гравия, лавочки под раскидистыми деревьями. Воздух пах скошенной травой и цветущим жасмином.

Тишину нарушали только птицы и отдалённый гул машин.

Первые десять минут были... почти нормальными. Шарк шёл ровно, его мощное тело излучало спокойную уверенность. Лия, шаг за шагом, начала разжимать челюсти, позволив плечам опуститься из положения вечной готовности к удару. Солнце грело кожу, и она впервые за долгое время заметила его тепло, а не ослепительный свет. Она почти, почти расслабилась.

Это и было главной ошибкой.

Бдительность – её единственный щит – ослабла лишь на критическую секунду.

Они появились неожиданно, вывалившись из-за густых кустов, нарушая идиллию своим существованием. Их было трое. И от них, даже за несколько метров, потянуло волной тяжёлого, отвратительного запаха: вонь перегара, смешанная с запахом немытого тела, дешёвого табака и чего-то кислого, похожего на забродивший пот.

Первый – слишком громкий – был в засаленной тёмной бейсболке с потускневшей надписью «LA», надетой козырьком назад. Его лицо было одутловатым, молочного цвета, усыпанным красными точками недолеченных прыщей. Второй – тощий, с хищными, близко посаженными глазками и тлеющей сигаретой в углу тонких, бескровных губ. Он курил, выпуская струйки дыма в сторону Лии и время от времени щёлкая старой потёртой зажигалкой. Третий – самый массивный. Широкий в плечах, с тупым, ничего не выражающим лицом и маленькими глазками-щёлочками. Он шёл, ковыряя засохшую кровь на сбитом суставе своего же пальца.

От него пахло не просто потом – пахло ржавым металлом и старым мясом, как от мусорного бака во дворе в её детстве.

Лия, встретившись с их взглядами, мгновенно потупилась и сделала резкий, неловкий поворот, намереваясь обойти их по самому краю дорожки. Сердце у неё в груди превратилось в бешеный молоток, колотящий где-то в основании горла.

Не замечай. Просто иди. Не замечай.

– Опа, смотрите, кто это у нас тут? Принцесса на прогулочке?

Голос ударил со спины. Сиплый, прокуренный, слишком близкий. Она не обернулась, но каждый мускул между лопатками свело болезненной судорогой.

– Одна, с собачкой. Храбрая.

Слово «храбрая» он выплюнул как жвачку. Оно прилипло к её затылку, и она физически почувствовала этот липкий противный комок.

Лия ускорила шаг. Шарк, идущий рядом, мгновенно насторожился. Его уши прижались к голове, а тело напряглось, готовое к действию. Глухой, предупреждающий рык, больше похожий на отдалённый грохот, вырвался из его груди.

Тощий фыркнул, выпустив клуб дыма.

– Тише, пёс. Ишь, охраняет.

– Э, погоди-погоди, – это был уже другой голос, голос парня в бейсболке. Она не видела, но слышала, как он сместился влево, перекрывая дорожку. – Я смотрю, шмотки-то на ней... – Он прищурился, скользнув взглядом по её одежде. Не по лицу – по ткани, по логотипам, по цене.

– Это же Гуччи, – сказал он не спрашивая. – Я такое в инсте видел. У тебя там на спине, – он приподнял подбородок, вглядываясь через её плечо, – змея, да? Вышивка. Такое же стоит...

Он не договорил. Присвистнул. Коротко, грязно.

– Видимо, чьи-то ношеные, – добавил Тощий. – Большеваты. Папины, что ли?

Слова, как грязные зазубренные гвозди, вонзились в неё. «Ношеные». «Папины». Каждое – точное эхо из прошлой жизни. Её пальцы судорожно сжали поводок.

– А кроссовки… – подал голос Массивный. Он до этого молчал, просто смотрел на её ноги, и этот взгляд был тяжелее любых слов. – Ты посмотри. Это же Джорданы, да? Прошлогодняя коллекция, лимитка, таких штук двадцать на город выпустили.

Он не спрашивал. Он выносил вердикт.

Свист повторился снова. Теперь ближе. Рядом с её ухом.

– Откуда у тебя такие? Нашла где-то? Или…

Пауза. Он сделал её ровно такой длины, чтобы внутри всё успело похолодеть.

– …тебе подарил кто?

Слово «подарил» он облизал.

Сделал скользким, мерзким, как пот на пальцах.

Тощий снова щёлкнул зажигалкой. Раз. Два. Три. Метроном по виску.

Дойти. Просто дойти до выхода.

– Худи тоже, – выплюнул он. – Это же коллаборация с Баленсиага! Я такое в Нью-Йорке видел в прошлом году. Две штуки баксов, если память не изменяет.

Он сделал шаг.

Хруст гравия под его кроссовком она услышала не ушами – позвонками.

– Две штуки, – повторил он медленно, словно пробуя цифру на вкус. – Меня тогда жаба задушила брать. А ты вон как…

Он не закончил фразу. Улыбнулся – уголком рта, одними зубами, как собака, показывающая клыки перед укусом.

– Папочка, что ли, богатенький? Или…

Он сделал ещё одну паузу. Идеальную. Театральную. Такую, в которой можно провалиться.

– …отрабатываешь где-то, шлю...?

Слово повисло в воздухе. Невесомое. Прозрачное. Без единого вульгарного звука. И от этого – холодного, липкого – у неё свело пальцы на поводке.

Парень в бейсболке хмыкнул. Не засмеялся – хмыкнул довольно, будто услышал удачную шутку.

– Ну мало ли, – сказал он примирительно, – Может, нам тоже номерок оставишь? Мы тоже не гордые.

Шарк зарычал. Звук родился где-то в глубине его груди – низкий, вибрирующий. Шерсть на загривке встала дыбом. Лия никогда не слышала от него такого. Через поводок передалась мелкая, частая дрожь.

Его или Лии – не разобрать.

– О, глянь-ка, шавка брешет, – тощий щёлкнул зажигалкой.

Звук отдавался уже в коре мозга. — Чё, тоже работа такая? Сторожем? На корм?

Массивный молчал. Он просто стоял и смотрел. На кроссовки. На худи. На её лицо – но не в глаза, а куда-то в область рта, будто искал там следы того, чем она эти вещи «отработала».

– Такие вещи просто так не носят, – сказал он наконец.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

– На такое зарабатывают...

Он поднял глаза. Встретился с ней взглядом – впервые за всё время.

Паузу он выдержал ровно столько, сколько нужно, чтобы фраза провалилась куда-то глубоко в желудок и осталась там холодным тугим комом.

– ...или отрабатывают.

До поворота шестнадцать шагов. До выхода тридцать семь. Тридцать семь шагов, и она выдохнет. Тридцать шесть, тридцать пять... Если не оборачиваться, может, они отстанут? Просто не реагировать, и они пройдут мимо... Если делать вид, что ты их не слышишь, они же не станут трогать, правильно?..

Тощий оскалился, обнажив жёлтые зубы.

Он шагнул ближе, и от него ударило волной – перегар, дешёвый табак, немытое тело.

Так пахло от отца по утрам.

– Ты смотри, какая чистая, – сказал он, кивая на неё. – Вымытая. И духами пахнет. Дорогими.

Он шумно втянул носом воздух у её плеча. Лию передёрнуло.

– А вы, девочки, чем на такие духи зарабатываете? – он улыбнулся, и в улыбке этой не было ничего человеческого. Только щель между зубами и язык с белым налётом. – Я слышал, есть такая профессия... Древняя.

Массивный хмыкнул где-то за спиной. Этот звук был тяжелее, чем если бы он ударил.

– И морда чистая, – продолжал Тощий, приближаясь ещё. Он не касался её – пока. Он просто нависал, сокращая расстояние до того предела, когда воздух становится общим, чужим, заразным. – Не пьёшь, не куришь. Вон, зубы ровные. Таких любят. Берут подороже.

Он обернулся к своим.

– Парни, я чё-то не пойму: это чё, реально эскортница с пёсиком гуляет? Или мы сейчас на звезду нарвались?

– Да какая звезда, – отозвался парень в бейсболке. – Звёзды по таким паркам не шляются. Это привезённая. Таких полно. На пару недель привозят, а потом...

Он не договорил – щёлкнул пальцами:

– Обратно.

Лия стояла, вжав голову в плечи, чувствуя, как от каждого слова у неё что-то отмирает внутри. Она хотела ответить, хотела сказать, но язык присох к нёбу.

– Эй, – Тощий ткнул её пальцем в плечо. Тычок был лёгким, почти дружеским. – Ты чё, немая? Или языка не знаешь? Из какой дыры привезли-то?

Он заглянул ей в лицо, ища хоть какую-то реакцию.

– Из Гэри, – выдохнула Лия, сама не поняв зачем.

Чтобы сказать хоть что-то. Чтобы доказать, что она тоже человек, а не вещь.

Тишина на секунду стала другой.

– Чего? – переспросил Тощий. – Откуда?

– Из Гэри, – повторила Лия громче. – Индиана...

Парень в бейсболке расхохотался. Коротко, лающе.

– Слышали, парни? Индиана! – он повернулся к своим. – Там же заводы одни и бездомные. Я читал: это самый нищий город в Америке!

Он снова посмотрел на Лию. Теперь в его взгляде было не любопытство, а что-то другое. Жестокое, мясницкое.

– Так ты оттуда? Из помойки? – он приблизился вплотную. От него несло перегаром так, что слезились глаза. – И как же ты, из Гэри, в таких шмотках оказалась здесь, а? Продала что-то? Или кого-то?

Тощий подошёл с другой стороны. Лия оказалась зажата между ними. Шарк рычал непрерывно, натягивая поводок, но они не обращали на него внимания.

– Ты посмотри на руки, – сказал Тощий, хватая её запястье с такой силой, что к завтрашнему утру там останутся синяки. Она дёрнулась, но он держал крепко. – Руки – крюки. Такая даже чайник не удержит. Кто ж тебя такую...

Он не закончил. Отпустил руку, брезгливо скривившись, будто коснулся чего-то грязного.

– Слушай, – парень в бейсболке наклонился к её уху. Голос стал тихим, почти ласковым. – Мы ж не звери. Мы понимаем: каждой надо как-то выживать. Ты нам только скажи: это добровольно или тебя... ну, пристроили куда?

Слово «пристроили» он произнёс с таким интимным, мерзким участием, что Лию затошнило.

– Я... я просто живу здесь, – выдавила она. – Это моя знакомая... Она...

– Знакомая, – передразнил Тощий. – Ага. Конечно. Богатая подружка из Беверли-Хиллз взяла тебя из Гэри просто так. За красивые глаза.

Он обернулся к Массивному.

– Слышь, Томми, ты в такое веришь?

Томми покачал головой. Медленно, тяжело.

– Не, – сказал он. – Я такого уже наслышался.

Он шагнул вперёд. Теперь они стояли треугольником, сжимая кольцо.

– Давай проще, – сказал Томми. Его голос был низким, без единой эмоции. – Ты сама скажи: сколько? Мы отвалим, если цена норм. А если нет – просто скажи, кто тебя содержит. Мы к нему сходим, поговорим. Может, он нас тоже... пристроит.

Он улыбнулся. Широко. Грязно.

– А пёс-то хороший, – добавил он, глядя на Шарка. – Питбуль. Дорогой. Ты его тоже отработала? Или бонусом дали?

Шарк рванул вперёд. Лия еле успела удержать поводок.

– Ого, агрессивный, – парень в бейсболке хмыкнул. – С таким не поспоришь. Только знаешь, сучка, – он шагнул ближе, пьяно качнувшись, – проблема в том, что у таких, как ты, всегда либо сутенёр за спиной, либо пёс на поводке. Его тонкие потные пальцы схватили её за подбородок. Длинные нестриженые ногти впились в кожу. – Сами вы, мусор, ничего не стоите.

«Мусор».

Так говорил отец. Каждый раз, когда она роняла тарелку. Каждый раз, когда не могла завязать шнурки. «Мусор, а не дочь».

– Смотри, плачет, – заметил Тощий. – Реальные слёзы. Актриса!

Он протянул руку и грубо смахнул слезу с её щеки. И демонстративно, медленно, облизал пальцы.

– Солёные. Настоящие.

– Ты чего плачешь-то? – парень в бейсболке наклонил голову, изображая сочувствие. – Мы ж тебя не трогаем. Мы просто спросили. Интересуемся.

Он сделал шаг назад, разводя руками.

– Мы ж культурные люди. Видим девушку с дорогой собакой, с дорогими шмотками, из Гэри, мать её, Индиана. Ну как не спросить? Вдруг бизнес предложить можем.

Тощий заржал. Сипло, заливисто.

– Да она просто дура набитая, – подал голос Массивный, растягивая слова гнусно, вязко. – Смотри, как идёт-то, косолапит. Руки-крюки. Натуральная уродина.

«Уродина» стало последней каплей.

Воздух вырвался из лёгких коротким, беззвучным всхлипом. Тело сковало, будто его погрузили в лёд.

Шарк зарычал уже открыто, обнажив белые клыки.

– О-о-о, собачка-то злая! – парень в бейсболке снова сделал шаг вперёд наглой, пьяной походкой. Его глаза блестели дешёвым азартом. – И хозяйка, блять, немая. Ну давай, скажи что-нибудь, криворукая ты тварь... Чего молчишь?

Он протянул руку. Не к ней. К поводку. Как будто хотел его схватить, дёрнуть, поиграть в перетягивание каната с питбулем.

В Лие что-то щёлкнуло. Древний, животный инстинкт самосохранения, задавленный годами покорности, на миг вспыхнул ярким, ослепительным пламенем. Она рванула назад, пытаясь выдернуть поводок из зоны досягаемости.

Это движение, резкое и нескоординированное, стало роковой ошибкой.

Тощий, стоявший сбоку, будто только этого и ждал. Он не размахнулся. Он просто резко, с силой, толкнул её в плечо. Не со всей дури. Но с достаточной для её тела – тела с диспраксией, с нарушенной схемой движений, которое делало её неуклюжей, хрупкой куклой.

Толчок пришёлся прямо в центр плеча – туда, где шаровый сустав, шарнир всего механизма руки, скрывался под кожей и мышцами. Для обычного человека это был бы просто грубый, болезненный пинок, от которого можно отшатнуться, удержав равновесие.

Для Лии это был конец. Приговор её собственному телу.

Её мозг за миллисекунды до удара послал телу сигнал: «Сгруппируйся! Отпрянь! Сохрани равновесие!» Но нейронные пути, отвечавшие за координацию, были похожи на старые, перебитые провода. Сигнал исказился, зациклился, разбился в хаос противоречивых импульсов. Вместо того чтобы отклониться всем корпусом, её плечевой пояс дёрнулся вперёд, а ноги остались на месте. Сустав, запертый в неестественном положении, не выдержал. Она не упала. Её вывернуло.

Раздался звук. Не хруст кости, а нечто более влажное, более глубокое – низкий, отвратительный щелчок, похожий на звук рвущейся плотной ткани и ломающейся внутри сырой ветки одновременно. Звук, который отдался не в ушах, а во всём её существе, от макушки до пят.

Боль пришла не сразу. Сначала было лишь ощущение катастрофической пустоты там, где должна была быть опора. Плечо перестало быть её частью. Оно стало отдельным, диким, мятежным объектом, который неестественно провалился внутрь, образовав под кожей страшную, зияющую впадину. А чуть ниже, где его быть не должно было, выпирал чужеродный, острый бугор – часть плечевой кости, упёршаяся в мышцы.

А потом накрыла боль. Не волной, а цунами белого, ослепляющего огня. Оно выжгло все мысли, звуки, весь мир. Оно исходило из этого нового, уродливого рельефа её тела и растекалось раскалённой лавой по каждому нерву, до кончиков пальцев и корней волос.

Горло сдавило спазмом. Мир вокруг накренился, поплыл. Она не закричала. Воздух вырвался из неё тихим, свистящим стоном, и она, потеряв всякую опору, осела на колени. Острые камешки впивались в кожу, но она этого не почувствовала.

В глазах потемнело, и на секунду она увидела не гравий под ногами, а тот самый голый серый лёд, на котором бился белый котёнок, оставляя алые разводы.

Поводок выскользнул из её онемевших, нечувствительных пальцев.

– Вот дура! – раздался сиплый хохот тощего. – Чуть тронул – и сразу на колени!

Но их голоса уже доносились словно из-под толстого слоя воды. Главным и единственным миром была она, Боль.

И тут в этот мир ворвался Рык.

Низкий, грудной, вибрирующий, наполненный такой первобытной яростью, что он, казалось, сотрясал воздух. Шарк. Он не кинулся на хулиганов. Он встал между ними и Лией, приняв стойку. Всё его могучее тело превратилось в одну напряжённую дугу. Шерсть на загривке ощетинилась. Губы были оттянуты, обнажая не только клыки, а все зубы – белую, смертоносную пилу. Из его горла вырывалось непрерывное, гулкое рычание, обещающее немедленный разрыв плоти.

Тупое выражение с лица Массивного моментально слетело, сменившись животным страхом.
– Офигела, тварь! – буркнул парень в бейсболке, но в его голосе уже не было наглости, только испуг, прикрытый бравадой.
– Ну нахер, пошли отсюда, – резко сказал Тощий, отбрасывая сигарету. – Ещё цапнет, идиотская псина.

Они не побежали, но отступили быстро, пятясь, не сводя с Шарка испуганных глаз. Через секунду они скрылись за тем же кустом, из которого появились, оставив после себя только запах перегара и чувство осквернённого пространства.

Шарк не бросился в погоню. Он развернулся. Его взгляд, полный нечеловеческого интеллекта и дикой тревоги, упал на Лию. Рык смолк. Он подошёл не сразу – сделал осторожный шаг, потом ещё один, всё ещё настороженный, но уже не к врагу, а к раненому, своему.

Он ткнулся мокрым, холодным носом в её здоровую ладонь, лежащую на гравии, и стал облизывать её пальцы – быстрым, шершавым движением языка. Он прижался всем своим тяжёлым, тёплым боком к её ногам, укладывая голову ей на колени, которые дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он не лаял, не скулил. Просто был там.

Его синие, пронзительные глаза смотрели на её искажённое болью лицо. В них не было страха за себя. Там была только абсолютная, животная преданность и вопрос:

«Что делать? Как помочь?»

Этот взгляд, этот немой вопрос, пронзил туман боли сильнее любого крика.

«Он вернулся. Он остался». В отличие от всех остальных.

Новая волна тошноты, уже от эмоций, подкатила к горлу. Лия сглотнула, пытаясь подавить рвотный позыв.

Она сделала попытку встать, опираясь на здоровую руку. Боль в плече вспыхнула с новой, нестерпимой силой, заставив её увидеть звёзды. Она застонала, опустившись обратно на гравий.

Шарк тут же вскочил. Он не потянул её, не толкнул.

Он подставил своё тело, свою мощную шею под её дрожащую, здоровую руку, как живой костыль. Движение было инстинктивным, как будто он делал это сто раз.

Их путь домой длился вечность. Каждый шаг был пыткой. Вывихнутое плечо не просто болело – оно жило своей собственной, пульсирующей, злой жизнью, и каждое колебание тела отдавалось в нём ударом. Лия шла, сгорбившись вокруг своей боли. Правую руку она держала согнутой и прижатой к груди в неестественном, скрюченном положении – единственной позе, которая хоть как-то уменьшала адские спазмы. Шарк шёл вплотную, не отходя ни на шаг, его тело было тёплой, живой опорой.

Лия почувствовала, как по кончику её носа скатилось и капнуло что-то тёплое и солёное на гравий. Слёзы. Они текли молча, без всхлипов.

Когда белые стены дома показались впереди, у Лии не возникло чувства облегчения. Возник животный, всепоглощающий страх. Страх перед вопросами. Перед взглядом Билли. Перед тем, что ей снова придётся объяснять. Что её снова увидят сломанной, беспомощной, проблемной.

Она остановилась у калитки, пытаясь достать ключ дрожащей левой рукой из кармана джинсов. Дверь открылась раньше, чем её пальцы нащупали холодный металл.

Билли стояла на пороге. Она не изменилась. Та же футболка, те же спортивные шорты. Но её лицо… Было высечено из мрамора. Все следы слёз, всей утренней уязвимости исчезли, смытые чем-то ледяным и острым. Её глаза, остекленевшие от бессонницы, пронзили Лию насквозь.

– Что случилось? – спросила Билли. Голос был ровным, тихим, но в нём не было и тени тепла.

Это был голос человека, уже знающего, что произошло преступление, и требующего формальных показаний.

Она шагнула вперёд, её взгляд прилип к скрюченной руке.
– Почему ты так держишь руку? А с ним что? – Билли кивнула на Шарка, который беспокойно скулил у ноги Лии. – Он ранен?

Лия проскользнула мимо неё в прохладную тень прихожей, не в силах выдержать взгляд.
– Шарк… – её собственный голос сорвался на хриплый шёпот. Она искала ложь, любую ложь. – Видимо, воздуха наглотался. Бегал. Я… я устала. Пойду полежу.

Она с силой, которой у неё не должно было быть, швырнула ключ на массивный столик у двери. Металл громко звякнул о дерево. Не оглядываясь, не дожидаясь ответа, который мог её добить, она побрела к лестнице, хватаясь здоровой рукой за перила и подтягивая своё беспомощное тело наверх. Каждая ступенька была адом.

Билли не окликнула её. Не пошла следом. В прихожей воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым, шумным дыханием Шарка. Билли медленно опустила взгляд на пса. Он сидел, уставившись на лестницу, по которой скрылась Лия. Его хвост не вилял. Он был опущен.

А его глаза, эти пронзительные синие озёра, были полны немого укора и такой человеческой тревоги, что у Билли свело желудок.

Она повернулась и пошла на кухню. Её шаги были медленными, тяжёлыми. На полпути она остановилась, подняла руку и сжала ладонь в кулак так, что ногти впились в кожу, прямо рядом с тем самым жёлтым, мерзким волдырём. Она закрыла глаза и прислонилась лбом к дверному косяку, слушая, как наверху скрипнула кровать.