16.
Следующие несколько дней плыли странной, вязкой субстанцией – не временем, а состоянием отходняка после адреналинового шторма. Они были как долгое, медленное пробуждение после тяжёлого обморока – мир вокруг оставался размытым, звуки доносились сквозь вату, а собственное тело казалось чужим, непослушным и невероятно хрупким.
Билли почти не появлялась, растворившись в своей студии. Из-под двери на минус первом этаже иногда просачивались обрывки мелодий – то чистые, как горный ручей, аккорды, то настойчивое, почти злое бормотание, переходящее в шквал недовольства:
«Ничего, блять, не сводится, вообще ничего!»
Лия, став тенью в собственном спасении, иногда прокрадывалась вниз по лестнице и замирала на последней ступеньке, прильнув лбом к прохладной стене. Слушала.
Войти туда она не смела. Это была не комната. Это было святилище. Место, где из тишины и нервов рождалось нечто большее, чем просто музыка. Переступить этот порог было бы кощунством. Вторжением в алхимическую лабораторию, где единственным допустимым посторонним веществом было вдохновение, а она была просто пылью с чужой подошвы. Пеплом другого пожара.
Дни текли, вязкие и безликие, сливаясь в одно сплошное, светлое пятно. Лия не могла сказать, что ей было плохо – здесь не били. Кормили до отвала, покупали мягкие вещи, пахнущие чистотой. Но глубоко внутри, под рёбрами, где-то в районе солнечного сплетения, жил и неумолимо рос страх. Не острый, не кричащий – тёплый, тягучий, как смола. Его нельзя было изгнать новыми джинсами или тюбиком пасты с клубникой. Он питался этой самой тишиной, этим покоем, скользкий и живой, как спящая змея.
На этот раз её разбудили не крики, не грубый толчок в бок, а всего лишь солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в шторах и легший горячей полосой прямо на веки. В Лос-Анджелесе начало осени было обманчивым – воздух за окном был по-летнему тёплым, густым от запаха нагретого асфальта и далёкого эвкалипта.
На часах – без пятнадцати одиннадцать. Рано вставать не было никакой необходимости. Да и спешить, в общем-то, было некуда.
«Ещё пять минут...» – подумала Лия, переворачиваясь на другой бок и зарываясь лицом в прохладную наволочку. Эта фраза была такой сладкой, такой запретной в её старой жизни, что даже мысль о ней вызывала лёгкое головокружение. Право на эти пять минут казалось большей роскошью, чем вся шёлковая пижама от Билли.
И тут с первого этажа, сквозь сонную тишину, пробились голоса. Билли. И ещё один – женский, незнакомый, деловито-ровный.
Лёгкое покалывание пробежало по спине Лии. Она привстала на локте, затаив дыхание.
Слова разобрать было невозможно, только интонации: вопросы, короткие ответы, что-то, звучавшее как формальность.
Она спустила босые ноги на тёплый ковёр. Движения были отточены годами конспирации: бесшумный подъём, скольжение к двери, затаённое дыхание. Она прильнула ухом к дереву.
«...Да, да, конечно... Ну да, я понимаю... Всё хорошо, правда!.. И вам спасибо. Пока».
Щелчок замка. Затем – чуть более громкий, чёткий звук закрывающейся входной двери.
И тишина. Густая, подозрительная.
Лия отшатнулась от двери, как от раскалённой плиты.
Кто это был? Подруга? Но голос звучал не по-дружески. Менеджер? Но зачем тогда такой... казённый тон?
Сердце, только что лениво перекачивавшее кровь, вдруг заработало с бессмысленной, знакомой лихорадочностью.
Социальная служба? Психолог?..
Мысль ударила не в голову, а куда-то глубже, в самую гулкую пустоту под желудком, и отозвалась тошнотворной волной.
Она зажмурилась. Скула сама собой напряглась от воображаемого удара, а под правым глазом – там, где шрам на брови – кожа натянулась и заныла тупой, знакомой болью, будто снова заплывая отёком, тяжёлым и горячим, превращаясь в тот самый сине-жёлтый, невидящий фонарь.
Она инстинктивно сжала ладони, и молитва, выученная в далёком третьем классе после того, как она впервые увидела эту уродливую красную «F» за тест по математике, поползла на язык сама собой.
Тогда, шагая домой с тетрадкой, превратившейся в свинцовый слиток, она шептала её беззвучно, детскую и наивную, прося у небес хоть кроху пощады, отчаянно веря, что высшие силы вмешаются, отведут руку, сделают его слепым и глухим хотя бы на этот вечер. Они не вмешались. Рассечённая бровь и синяки, цвет которых она потом неделю скрывала под слоем тонального крема, украденного в аптеке, были наглядным ответом. Но вера – штука живучая, особенно у тех, кому верить больше не во что.
Сделав глубокий, дрожащий вдох, Лия открыла дверь своей комнаты. Ладонь скользнула по ручке, оставив влажный след.
Коридор был пуст. Тишина – звенящая, натянутая, как струна, давила на барабанные перепонки. Она спустилась вниз, вцепившись пальцами в деревянные перила так, будто от них зависела её жизнь.
В прихожей, у самой входной двери, сидела Билли. Спиной к лестнице, на коленях на твёрдом дубовом полу.
– Кто тут у нас хороший мальчик? А? Кто самый лучший? Вот же он, мой любимый... – Её голос был непривычно тонким, сюсюкающим, полным нежности.
– Билли? – тихо прошептала Лия. – Что ты...
Девушка обернулась. На её лице было странное выражение – смесь вины и смущённой нежности.
– А? О, смотри... – она отодвинулась в сторону, открывая обзор.
За ней на полу, растянувшись на боку, лежал пёс. Крупный, мощный, цвета тёмного графита. Питбуль. Шерсть короткая, лоснящаяся при свете люстры. Мышцы играли под кожей при каждом спокойном вздохе.
Услышав, что ласка прекратилась, он поднял тяжёлую, квадратную голову. Его глаза, неожиданно светлые, голубые, как два осколка зимнего неба, уставились прямо на Лию.
Взгляд. Пронзительный, не моргающий. Сосредоточенный.
Воздух вырвался из её лёгких одним коротким, обжигающим спазмом. Она отшатнулась. Инстинктивно, резко. Спиной ударилась о перила, ощутив холод дерева через тонкую ткань футболки.
Внутри всё сжалось в ледяной ком. В ушах зазвенело.
Она сделала ещё шаг, застыв в полуготовности к бегству, которой научил её не один год, а вся жизнь.
– Эй, Ли, не дёргайся, он не кусается... Просто спокойнее... – голос Билли прозвучал где-то очень далеко, будто из-под воды.
Но Лия уже не слышала. Звуки мира приглушил накативший изнутри вал – не памяти, а чистого, животного ощущения.
Тот же третий класс. Поздняя осень. Сумерки, сгущающиеся быстрее, чем она успевала добраться домой. Решение срезать путь через промзону, через лабиринт ржавых гаражей. Тишина, нарушаемая только хрустом собственных шагов по битому стеклу. Потом – другой хруст. Громче. Ближе.
Она обернулась – и мир сузился до туннеля, в конце которого стоял Он. Огромный немецкий дог, чёрный, как смоль. Из оскаленной пасти стекали нити слюны, отливающие на угасающем свете розоватым – кровь?
Сердце не упало – оно провалилось в ледяную бездну где-то в районе колен, оставив грудную клетку пустой и гудящей.
Мозг, отточенный на выживание, лихорадочно строил тактики, как строят баррикады перед цунами: обмануть, отвлечь, вскарабкаться на крышу, бросить палку... Она шарящей рукой потянулась к земле. Ни палки, ни камня – только маслянистая грязь и ржавые стружки. А пёс приближался, не спеша, с мерной, хищной грацией, не отрывая взгляда.
Рюкзак. В рюкзаке что-то есть.
Она сорвала его с плеч, дрожащими пальцами расстегнула молнию. Учебники. Тетради. Карандаши. И – на самом дне, завёрнутый в потёртый пакет, – сэндвич. Вчерашний, с просроченной куриной котлетой, которую она стащила из столовой, рискуя быть пойманной. Но так и не решилась съесть в школе.
«Увидят – засмеют».
Сначала полетел учебник по математике, шлёпнувшись в грязь в метре от собаки. Потом – по английскому языку. Пёс лишь наклонил голову, обнюхал размокшие страницы, фыркнул и поднял взгляд, и в его глазах загорелось что-то более осознанное, более страшное: он понял, что её арсенал – это бумага и страх.
Она вжалась в холодную, рифлёную поверхность гаражных ворот, швыряя в него карандаши, ручки, линейку. Последней надеждой был сэндвич. Она выдернула его из пакета и швырнула изо всех сил. Пёс поймал его на лету, челюсти щёлкнули. Раздался такой звук рвущегося хлеба и картона, что у неё подкосились ноги. На секунду он погрузился в пир.
Лия, не дыша, прижавшись к стене, поползла вдоль неё, стараясь слиться с ржавым железом. И вот он поднял голову. Куски хлеба торчали из пасти. В его глазах не было благодарности. Был голод, не утолённый до конца. Он рыкнул – низко, грудью, звуком, от которого задрожали стёкла в разбитых окнах.
Она рванула. Не думая, не видя, ноги несли её сами, спотыкаясь о хлам, загребая липкую грязь. За спиной – тяжёлое, учащённое пыхтение, лай, превратившийся в сплошной яростный вой. Она не оборачивалась. Бежала, пока в лёгких не кончился воздух и не стало больно. И тут – тупик. Три стены. Высокие, гладкие, без единой щели. Она обернулась.
Он был уже близко. Слишком близко.
Она попыталась отпрыгнуть в сторону, и нога наткнулась на что-то твёрдое, торчащее из земли. Кривой прут арматуры. Не удержав равновесия, она полетела вперёд, на вытянутые руки. Глухой удар, боль в запястьях, в коленях, вкус грязи и крови во рту. Она попыталась вскочить – и острая, обжигающая боль пронзила щиколотку. Растяжение? Вывих?
Хуже. Хватка. Не глубокая, но неумолимая. Зубы, прошедшие сквозь джинсы и кожу.
А потом над ней нависла тень, пахнущая псиной, сыростью и смертью. Она зажмурилась, поджав голову в плечи, готовясь к новому удару клыков.
Удар не пришёл. Пришёл крик. Человеческий, сиплый, старческий:
«А ну пошёл вон, гад! Пошёл!»
Ружейный выстрел, грохочущий в замкнутом пространстве. Визг, топот отступающих лап. Потом – чьи-то мозолистые руки подхватили её под мышки, подняли.
«Детка, ты жива? Господи, прости старика, я не сразу услыхал...»
Он, хромая, проводил её до конца переулка, до нормальной улицы с фонарями. Укус, к счастью, был неглубоким – больше испуг, чем рана. Но страх бешенства, гниющей плоти и мучительной смерти съедал её изнутри всю дорогу домой. Она пришла позже, чем было велено, в грязной, порванной одежде, без рюкзака. Отец орал долго и изобретательно, а когда узнал про потерянные учебники, просто взял ремень. Боль от порки потом смешалась с болью в щиколотке и трясущимся, липким страхом. Она пролежала в своей комнате два дня, прислушиваясь, не появились ли первые признаки водобоязни. Не появились. Выжила. В этот раз.
– Лия? Эй... Ли? Ты меня слышишь?..
Реальность медленно просочилась сквозь плёнку прошлого. Билли. Здесь. На полу. И пёс. Стоит рядом. Билли держит его за широкий кожаный ошейник, на котором поблёскивает стальная пряжка.
– Прости... я... всё хорошо... Задумалась просто... – голос Лии прозвучал слишком плоско.
– Ладно... – Билли не стала давить, но её взгляд был внимательным, сканирующим. – Знакомься, это Шарк. Мой... ну, наш общий семейный хаос в собачьем обличье. Я забрала его из приюта пару лет назад. Ты наверняка видела фотографии...
Лия молчала. Её взгляд против воли снова утонул в глазах пса. Они были... неожиданными. Не жёлтыми, не карими. Глубокими, синими, как два осколка плотного льда на глубине. Сапфировыми. Почти как... Нет. Не почти. Они были такими же, как у той девочки на фотографии в паспорте. Бездонными и знающими что-то, что людям не дано.
Пёс, в свою очередь, изучал её с невозмутимым спокойствием сторожа. Он не лаял, не вилял хвостом. Просто смотрел. И в этой тишине стоял вопрос, на который не было слов.
Я не знаю, о чём думают собаки, но они видят то, чего не видим мы. Шарк смотрел на Лию, и в его сапфировых глазах не было ни злобы, ни игры. Была тихая, хищная концентрация. Он читал её страх как открытую книгу. И это чтение заставило его забыть про команды, про границы. Нарушить дистанцию. Не мыслью. Инстинктом. В мире зверей к тому, кто пахнет страхом, подходят по двум причинам: чтобы защитить или чтобы добить. И никто, даже он сам, пока не знал, какая из этих причин ведёт его сейчас вперёд.
Билли медленно, давая Лии время, отпустила ошейник и поднялась.
– Я... если что... Завтрак... доготовлю на кухне... – Её голос был неестественно ровным, будто она говорила сквозь стекло. Она исчезла в проёме, оставив их наедине – девушку, вцепившуюся в перила, и пса, который теперь был свободен в своих действиях.
Тишина в прихожей сгустилась, стала звонкой. Лия слышала, как на кухне щёлкнула конфорка, зашипело масло на сковороде. И своё собственное сердце, бьющееся где-то в горле.
Шарк сделал шаг. Медленный, тяжёлый. Пол под его лапами не скрипнул. Он казался призраком, материализовавшимся из её же страха.
Второй шаг. Запах псины, тёплый и животный, ударил в нос. Его холодный, влажный нос ткнулся в её босые ноги, потом, подняв голову, коснулся её сжатой в кулак ладони. Касание обожгло, как ток.
Что-то дрогнуло внутри. Не страх. Что-то древнее, глубинное. Память о другом прикосновении – холодном, мокром, доверчивом. Её пальцы против воли разжались. Рука будто сама собой, без приказа из сжавшегося в комок мозга, медленно потянулась вперёд. Кончики пальцев дрогнули в сантиметре от его короткой гладкой шерсти на лбу.
В этот миг Шарк, почуяв движение, рванул вперёд. Не со зла. Не для атаки. С щенячьим, неуклюжим энтузиазмом он толкнул её грудью, пытаясь лучше обнюхать, слизать с неё этот дрожащий запах страха.
Равновесие, и без того шаткое, покинуло её. Она не упала – плюхнулась на мягкий, глубокий ковёр, и воздух с глухим звуком вырвался из лёгких. Из горла выскочил короткий, обрывающийся вскрик – не ужаса, а чистой детской неожиданности.
На кухне время для Билли сжалось в одну липкую, тягучую каплю. Билли стояла у плиты. В её руках, белых от напряжения, была тяжёлая чугунная сковорода. Она не готовила. Она вслушивалась в тишину, что плыла из гостиной. Каждая клетка её тела была натянута как струна.
– Всё в порядке, – бормотала она себе под нос, – Шарк дурак, но не злой. Он её не тронет. Он не тронет...
Тишину разрезал звук – не крик, а сдавленный, удивлённый выдох, за которым последовал глухой удар тела о пол.
Внутри Билли всё оборвалось.
Он её сбил. Прыгнул. Укусил. Я всё испортила. Зачем я ушла, зачем я оставила? Дура, какая же дура!
Пальцы разжались сами собой, онемевшие от долгого напряжения.
Чугунная сковорода с оглушительным грохотом рухнула в раковину. Брызги раскалённого оливкового масла, только что мирно шипевшего на дне, взметнулись вверх. Одна капля, большая, жирная и неумолимо точная, описала в воздухе дугу и приземлилась на тыльную сторону её левой ладони, прямо на тонкую кожу, обтягивающую косточки.
Боль была мгновенной, острой, точечной – точь-в-точь как укол раскалённой иглой. Кожа мгновенно покраснела.
Билли даже не моргнула. Адреналин, хлынувший в кровь ледяным потоком, стёр всё. Боль, запах горелого, зрение – всё превратилось в белый шум. Единственное, что существовало – дверной проём в гостиную.
Билли влетела в комнату, бледная, с глазами, полными того самого старого страха – страха, что она опоздала, что мир снова нанёс удар по самому беззащитному.
И замерла.
Лия... Лия лежала на спине на толстом ковре, заливаясь счастливым, сдавленным от смеха визгом. Шарк стоял над ней, аккуратно поставив передние лапы ей на грудь, и старательно, методично вылизывал её лицо: лоб, нос, щёки, подбородок. Его хвост ходил метлой, выбивая ритм абсолютного собачьего блаженства.
– Шарки! Да перестань! Щекотно! – всхлипывала Лия сквозь хохот, беспомощно отмахиваясь. – Ой, только не уши! – И вместо того чтобы оттолкнуть, её руки обняли его толстую шею, вцепились в короткую шерсть, и она, зажмурившись, прижалась к его морде, продолжая смеяться тем смехом, в котором не было ни капли страха. Только чистая, неподдельная истерика неожиданности и облегчения.
Билли остановилась как вкопанная. Пальцы, вцепившиеся в косяк, разжались.
– Шарки? – Её голос прозвучал хрипло от сброшенного адреналина.
Лия приподнялась на локтях, её лицо было мокрым от собачьих слюней и сияло такой беззащитной, детской радостью, что у Билли что-то ёкнуло внутри.
– Мы... кажется, уже подружились, – сказала Лия с виноватой, но счастливой улыбкой, протягивая руку, чтобы почесать пса за ухом.
Билли опустилась на корточки рядом. Она протянула руку, коснувшись сначала макушки Шарка, а потом осторожно спутанных волос Лии.
– Я услышала... не знаю что, крик... думала, тут чёрт знает что...
– Шарк... – Лия всхлипнула, но уже со смешком в голосе, – он на меня напал! И стал облизывать! Я считаю, я подверглась жестокому нападению! – И она снова залилась смехом, когда пёс, словно в подтверждение, лизнул её прямо в нос.
Напряжение, сжимавшее Билли в стальной прут, вышло из неё одним долгим, сдавленным выдохом. Воздух со свистом прошёл через пересохшее горло. Она встала и медленно, как подкошенная, прислонилась спиной к стене, позволив себе просто смотреть.
На её лице не было улыбки. Было что-то более хрупкое и куда более страшное: надежда. Такая острая, что её лицо исказилось до боли. Уголки губ задрожали, и по щеке скатилась одна-единственная, быстрая слеза, которую она даже не заметила.
И только тогда, глядя на то, как Лия, уже успокоившись, лежала, почёсывая Шарка за ухом и что-то шепча ему, Билли позволила мысли, тихой и робкой, просочиться в сознание:
«Налаживается... Чёрт возьми, может, и правда налаживается...»
Она не чувствовала, как на тыльной стороне её левой ладони, там, где тонкая кожа обтягивала выпирающие костяшки, уже формировался маленький, зловещий пузырёк. Кожа вокруг него была ярко-красной, воспалённой. Сам волдырь напряжённо блестел под светом лампы, наполненный прозрачно-желтоватой жидкостью. Он ныл – тупым, горячим, назойливым уколом, вторым сердцем на её руке.
Но это была далёкая боль. Сейчас всё её существо было занято другим – тихим, щемящим удивлением перед этой картиной: её спасённая девочка и её спасённый пёс, нашедшие друг друга на полу в лучах утреннего солнца.
– Билли? – голос Лии вернул её обратно в реальность.
– А? Что?.. – Билли встряхнула головой, встречаясь с ней взглядом.
– А можно... – Лия покраснела, уставившись на узоры ковра, по которым водила пальцами. – Ну... можем сфотографироваться?
Билли моргнула.
– Сфотографироваться?
Её голос прозвучал глупо, она сама это услышала. Просто её мозг отказался складывать «Лия», «фотографироваться» и «здесь, сейчас» в одно уравнение.
– Ну, мы... с Шарком... – Лия потупилась, словно её уличили в чём-то постыдном. – На память...
– Да, – выдохнула Билли, и голос её сорвался. – Конечно, давай. – Она опустилась рядом на ковёр. Шарк, почуяв изменение обстановки, изящно, почти грациозно перевалился и уложил свою тяжёлую голову ей на колени, не переставая смотреть на Лию преданными сапфировыми глазами.
Лия придвинулась, доставая из кармана новый, ещё не привыкший к руке телефон. Экран вспыхнул.
Щёлк.
На экране на секунду застыла картинка. Две девушки на полу просторной гостиной. Одна – в растянутой домашней футболке с каким-то принтом, неубранными волосами и глазами цвета подтаявшего весеннего льда. Другая – в новой, белой футболке, ещё пахнущей магазином, с глазами темнее, как небо перед ночной грозой, и с такой робкой, не верящей своему счастью улыбкой. А между ними – тёмная, мощная голова пса с умными синими глазами, в которых, кажется, застыла вся мудрость мира. Они улыбались. Все трое. Даже Шарк, казалось, растянул свою пасть в подобие ухмылки.
– Спасибо... – тихо прошептала Лия, разглядывая снимок, её пальцы дрожали, касаясь экрана. – Получилось... очень классно... И ты... И Шарк...
Билли смотрела не на фото в телефоне, а на неё саму. На её профиль, освещённый солнцем. И её поразила не красота, а нормальность. Ровная линия брови, не собранная сейчас в привычную испуганную складку. Рассыпанные веснушки, которые раньше просто терялись на фоне смертельной бледности. И губы, растянутые в такую беззащитную, детскую улыбку, что на неё было больно смотреть.
– Ладно, Ли, – Билли поднялась, её кости неприлично хрустнули. Она потрепала Лию по макушке, стараясь, чтобы жест вышел небрежным, а не нежным. – Догоняйте. Завтрак скоро будет готов.
– А я... – голос Лии остановил её уже в дверях. – Я всегда любила животных. У меня в детстве даже был котёнок...
Билли замерла в дверном проёме. Не оборачиваясь. Позволяя словам повиснуть в воздухе.
– Нашла его на улице... В декабре. Холод был такой, что зубы сами друг об друга стучали. Я шла мимо рынка... Он сидел в картонной коробке из-под пива у помойки... Маленький, белый, весь дрожал. Кто-то выбросил. И глаза... – её голос дрогнул. – Глаза у него были синие. Совсем как у Шарка...
Она обняла колени, вжавшись в спинку дивана, но смотрела не перед собой, а куда-то внутрь, в ту зимнюю тьму.
– Я сунула его за пазуху, под куртку. Он царапался, пищал... но потом притих.
Первая слеза скатилась по её щеке, горячая и быстрая. Она смахнула её тыльной стороной ладони, резким, почти злым движением.
– Принесла его домой. Отец... он даже не стал кричать. – Она сделала паузу, и в тишине было слышно, как сжался воздух в её лёгких. – Он просто взял нас за шиворот – меня и его – и вышвырнул на улицу. Дверь закрыл. На ключ.
Лия провела ладонью по лицу, будто стирая иней.
– У меня была только осенняя куртка... я завернула его в подол свитера, и мы просидели всю ночь в подвале соседнего сгоревшего дома. Дышали друг на друга, чтобы согреться... Там пахло гарью и крысами. Он не пищал. Только дрожал. А под утро... перестал.
Ещё пауза. Длинная. Прерывистый вдох.
– Вернулись уже утром... Он спал. Я думала... может, пронесёт. Я попыталась прокрасться... половица скрипнула.
Она зажмурилась.
– Очнулась я не сразу. В голове – не боль, а густой, тёплый гул. Как будто в череп насыпали песка. И лицо всё в крови... Я заползла в гостиную... а он там... – её голос сорвался на шёпот. – Он мучил его... Не знаю зачем. Может, ему просто было скучно. Не помню, как оказалась рядом, как выхватила... Помню только, как бежала... С этим тёплым, мокрым комочком в руках. Куда глаза глядят.
Она замолчала. В тишине было слышно, как на кухне шипит масло.
– Котёнок на стрессе, вырвался... Помчался через дорогу... Я за ним... а там фары. Огромные, слепящие. Потом – удар. Не больно. Просто... как будто вышибло дыхание, все мысли. И отшвырнуло в сторону, как тряпку... Очнулась я уже в больнице... Выжила. А он – нет...
Она замолчала, глотая воздух. В комнате воцарилась тишина, такая густая, что в ней звенело. Это был не конец истории. Это был вопль, застывший в воздухе. Свидетельство того, что её душа была растоптана не вчера, не год назад. Она была растоптана давно, многократно, и этот маленький белый комочек был лишь одной из многих частей её, оставленных умирать на холодном асфальте.
Билли стояла в дверном проёме, и её пальцы, вцепившиеся в дерево косяка, побелели от напряжения. По её лицу текли слёзы – тихие, беззвучные, оставляя блестящие дорожки на коже. Что-то надломилось. Не в груди. В той самой стене, что она годами выстраивала внутри себя. Она сделала шаг. Потом ещё. И рухнула на колени рядом с Лией, на тот же ковёр, где минуту назад они смеялись.
«Лия...» – сорванный, беспомощный шёпот.
И тогда Лия, будто только сейчас осознав, что наговорила, поползла к ней. Не встала. Поползла, как раненый зверёк, и прижалась лбом к её плечу, пряча мокрое от собачьих слюней и её собственных слёз лицо.
«Я не хотела... Само вырвалось...»
Билли обняла её. Не крепко, не жадно. Дрожащими руками, осторожно, будто боялась раздавить хрупкие кости. И начала качать. Из стороны в сторону. Медленно. Как мать качает ребёнка после страшного сна.
– Тише... – шептала она, и её слова терялись в волосах Лии. – Тише, Ли... Всё хорошо... Всё уже хорошо...
Она повторяла это как мантру. Себе. Ей. Им обеим. В прихожей, залитой солнцем, где на паркете мирно лежал пёс с синими глазами, а в воздухе ещё висел щелчок сделанной фотографии.