3.
– Отпустите её.
Голос был негромкий, но в наступившей тишине прозвучал с такой властной чёткостью, что грубые руки охранника на мгновение замерли, а потом разжались. Лию дёрнули вверх и поставили на ноги. Её тело пронзила боль от резкого движения, в глазах поплыли тёмные пятна, сливаясь с ярким светом софитов. По лицу струилось что-то тёплое, солёное и липкое. Она провела тыльной стороной ладони по губе – рука окрасилась в тёмно-алый. Разбит нос или губа, да и какая теперь разница. Она тряхнула головой, пытаясь прогнать туман, и мир на секунду проступил сквозь пелену.
Перед ней стояла девушка. Одна. Или две? Нет, всё-таки одна. Тёмные волосы, кепка козырьком назад. Голубые глаза, такие ясные и чуть испуганные.
– Эй? Ты меня слышишь? – Девушка щёлкнула пальцами прямо перед её лицом, и этот резкий звук на секунду пробился сквозь сплошной вой в ушах.
Звон возвращался, накатывая новой волной, заглушая всё. Горло сдавил ком, не дающий сделать вдох. Где-то очень далеко, будто из-под толстого слоя воды, доносился голос охранника. Его грубые, мозолистые пальцы снова впились в её тонкие руки, сжимая так же больно и беспощадно, как это делал отец. Она обмякла. Не боролась. Привыкла.
– Пропуск? – рявкнул он, тряся её.
Молчание.
– Без пропуска. Всё ясно. Вышвырнуть её, – бросил второй, уже доставая рацию.
Лия потупила взгляд, готовая к привычному сценарию: унижению, грубым толчкам, холодным наручникам и возвращению в ад, из которого она только что вырвалась. Но тут раздался тот самый, тихий и уставший, но начисто перекрывший всё остальное, голос.
– Подожди, Фрэнк.
Незнакомка шагнула ближе, и её движение было таким плавным и уверенным, что оба охранника замерли. Её пальцы, тёплые и удивительно мягкие, аккуратно, почти с материнской нежностью, отогнали грязные, спутанные пряди волос, прилипшие ко лбу и щекам Лии.
И девушка увидела её.
Билли.
Не изображение на плакате, не голос из наушников. Плоть и кровь. Крошечные веснушки у переносицы. Лёгкие морщинки у глаз, говорящие об усталости. И этот пронзительный, изучающий взгляд.
– Отпустите её, – снова сказала Билли, и в её голосе не было просьбы. Это был приказ, произнесённый без повышения тона, но с такой неоспоримой внутренней силой, что пальцы охранника разжались сами собой.
Ноги Лии, избитые долгой дорогой и адреналином, подкосились. Но прежде чем она рухнула на грязный пол, сильные, но на удивление мягкие руки уверенно подхватили её под локти.
– Осторожнее... Ты же не упадёшь? – голос Билли прозвучал прямо над её ухом, тихо, чтобы слышала только она.
Лия замерла, не в силах поверить.
Сон. Галлюцинация. Удар по голове был слишком силён.
Билли отступила на шаг, давая ей пространство, но её взгляд, тяжёлый и внимательный, скользнул по всему её существу: по испуганному, заплаканному лицу, по потрёпанной, грязной футболке, и наконец остановился, зацепившись за худые запястья, опоясанные тонкими, но отчётливыми красными полосками – и свежими, и старыми, сливающимися в один ужасающий орнамент.
– Я видела, что произошло, – наконец тихо проговорила она. Её голос был совсем не таким, как на записях – без мощи и рокота, приглушённым, осипшим от концерта, но от этого невероятно живым и тёплым. – Они всегда слишком усердствуют. С тобой всё в порядке?
Лия могла только беззвучно мотать головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Её руки сами сжались в карманах в кулаки, так что ногти болезненно впились в кожу ладоней.
– Ты... ты же на сцене должна быть, – прошептала она.
– Перерыв, – Билли махнула рукой, словно сцена, тысячи зрителей и профессиональные обязательства были сущей ерундой. – Костюм сменить, воды попить. – Её глаза снова вернулись к её рукам. – Это они? Или... это старое?
Стыд пышным жаром ударил в лицо. Лия попыталась засунуть руки в карманы, спрятать.
– Неважно.
– Важно, – голос Билли прозвучал твёрдо, без намёка на дискуссию. Она сделала шаг вперёд и, к изумлению Лии, плавно опустилась на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Девушка бережно взяла её за руки. – Меня зовут Билли. А тебя?
– Лия, – выдавила та, чувствуя, как горят её щёки. Ладони певицы были шершавыми, живыми.
– Лия, – она повторила её имя, и в её устах оно обрело какую-то новую, незнакомую мелодичность, стало значимым. – Лия, ты пришла сюда одна? Просто... чтобы послушать?
И тут что-то в Лии надломилось. Может быть, от неожиданности, может, от доброты в её глазах, которой она не видела, кажется, всю жизнь. И она рассказала. Тихо, путано, глотая слезы, про отца, про его пьяные выходки, про побои, ставшие обыденностью, про лезвие бритвы как единственный способ почувствовать что-то, кроме душевной боли. Про леденящее одиночество в четырёх стенах своей комнаты. Про то, как голос Билли из наушников был единственным, кто говорил с ней о её боли, кто понимал. Как этот концерт стал для неё не развлечением, а единственным лучом, целью, ради которой она была готова умереть.
Билли молчала. Всё это время. Она не перебивала, не отводила взгляд, не делала вид, что слушает. Она просто была там. Её лицо было серьёзным, лишь в глубине глаз что-то неуловимо менялось, становилось глубже, острее.
Когда поток слов иссяк, и Лия стояла, опустошённая и дрожащая, Билли медленно поднялась во весь рост.
– Пойдём.
– Куда? – голос Лии сорвался на шёпот.
Билли не ответила, лишь кивнула в сторону тёмного коридора и жестом показала следовать за собой.
Гримёрка. Приглушённый свет, мягкий угловой диван, покрытый тёмной тканью, огромное зеркало.
– Присядь.
Лия послушно опустилась на самый край, стараясь занять как можно меньше места, как делала это всегда.
Билли порылась в небольшой сумке и достала оттуда носовой платок – не бумажный, а настоящий, тканевый, белоснежный, с изящной, тонкой золотой вышивкой в углу. Она присела рядом и медленно, с невероятной, почти хирургической бережностью, начала стирать засохшую и свежую кровь с её подбородка и губ.
Лия невольно всхлипнула – не от боли, а от этого непривычного, щемящего прикосновения заботы.
– Я делаю тебе больно? – Билли тут же остановилась.
– Нет... – прошептала Лия. – Просто...
– Просто непривычно, – закончила за неё Билли. – Всё равно прости. Я потом с ними серьёзно поговорю. – Она снова принялась за работу, но теперь её движения стали ещё нежнее. – Держи, – она вложила платок ей в руку. – Прижми получше к носу, нужно кровь остановить.
Она присела рядом на диван. Лия инстинктивно, как от удара, дёрнулась и отпрянула к спинке.
Билли тут же, без промедления, подняла обе руки в умиротворяющем жесте и отодвинулась на почтительное расстояние.
– Эй... эй, спокойно. Я не укушу, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой. – Всё хорошо... А что это у тебя? – Взгляд Билли упал на свёрнутый в тугой рулон плакат, который Лия, сама того не замечая, вцепившись, прижимала к груди.
– Можно? – она бережно взяла его.
Развернула. Долго смотрела на криво вырезанные фотографии, дрожащие надписи, нарисованные сердечки.
– Ты сама делала?
Лия кивнула. И снова – предательское жжение в глазах, слёзы, которые она уже не могла сдержать.
– Я могу его оставить себе? – тихо спросила Билли.
Снова кивок.
Певица так же бережно свернула плакат и положила его рядом на диван.
Потом она снова повернулась к Лии, и её выражение лица стало сосредоточенным, деловым.
– Ли, сейчас слушай меня внимательно и не перебивай, хорошо? – она ждала кивка. – Сейчас ты вернёшься домой.
– Но...
– Тихо. Не перебивай. Соберёшь рюкзак. Только самое необходимое. И завтра, в восемь утра, будь готова.
– К чему?
– Просто будь готова. Сможешь добраться?
– Я...
Билли не стала ждать уточнений. Она достала из кармана телефон, её пальцы быстро и уверенно пробежали по экрану.
– Всё. Тебя будет ждать чёрный внедорожник. Тот самый Фрэнк, что был снаружи, тебя проводит. Не бойся их, они тебя больше не тронут. Обещаю.
Она поднялась и, уже стоя, протянула Лии руку, чтобы помочь ей подняться. Лия не взяла её, поднялась сама, чувствуя, как дрожат её колени.
– Ли, у меня сейчас продолжение концерта, так что...
– Можно тебя обнять? – выдохнула Лия, сама не веря своей наглости.
Билли молча раскрыла объятия.
Лия бросилась в них. И разрыдалась. Всей накопленной годами болью, тоской, отчаянием. Она рыдала, вжимаясь в её плечо, чувствуя, как ткань футболки становится мокрой от слёз.
Билли просто держала её. Крепко. Не говоря ни слова.
Наконец рыдания стихли. Лия подняла заплаканное, распухшее лицо.
– Всё нормально? – тихо спросила Билли, разглядывая её. – Доберёшься до дома?
Лия кивнула.
Билли ещё раз, быстро и сильно, прижала её к себе и отпустила.
Охрана проводила Лию к чёрной машине. Она назвала адрес. Они поехали.
Ночь давно опустилась на город, когда машина остановилась у знакомого и такого ненавистного дома. Отец, как она и предполагала, спал, пьяный в стельку, в своей комнате. Дверь скрипнула, но его храп не прервался. Лия прокралась в свою комнату и, закрыв дверь, прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться.
Тишина. Знакомая, давящая тишина этого дома. И кромешная пустота внутри.
Что это было? Сон? Бред? Может, она и правда умерла там, на трассе, под палящим солнцем, и её мозг в агонии подарил ей эту прекрасную, жестокую галлюцинацию? Или отец всё-таки ударил её сегодня утром, и она в коме? Такой красивый, подробный, щемящий бред...
Она подошла к кровати и опустила руку в карман. Пальцы наткнулись на что-то мягкое.
Она достала его.
Платок. Белоснежный, мятый. В углу, поблёскивая при свете уличного фонаря из окна, была та самая изящная золотая вышивка. Инициалы. «Б.А.»
А, нет... Не сон.