2.
Неизвестно, сколько времени у неё было. Пятнадцать минут? Час? Она не смотрела на часы. Каждая секунда, проведённая в этих стенах, была игрой в русскую рулетку.
Лия влетела в комнату и схватила старый армейский рюкзак, некогда найденный на помойке. Он был протёрт до дыр на плечах и заштопан в нескольких местах кривой, дрожащей ниткой – её же рук работа. Он отслужил ей бог знает сколько, но был единственным, что могло стать её домом. Она швырнула его на кровать и принялась набивать, движения были отточены годами выживания:
· Пара футболок – одна серая, вторая когда-то была чёрной, но выцвела до грязно-пепельного цвета. Никаких «мало ли что». Только то, что можно надеть и в чём не жарко будет идти.
· Паспорт – она швырнула в рюкзак синюю книжечку, на обложке которой остался жирный след от чего-то. На фото внутри – испуганная девочка с синяком под глазом, который пытались замазать. Она ненавидела эту фотографию.
· Ворованные печенья – полпачки «Oreo», украденной три недели назад. За неё отец тогда с размаху ударил её по лицу, и губа распухла на два дня.
· Наушники – старые, проводные, с перетёртым проводом у самого джека, которые она спаивала скотчем. Они были её системой жизнеобеспечения.
· Пластырь – один-единственный, из самой дешёвой аптечки. Он лежал в кармане рюкзака с прошлой осени. Не для будущих ран, а для старых. Для того шрама на ребре, что она вечно прикрывала рукой.
· И последнее... Она опустилась на колени и залезла рукой под кровать. Пальцы наткнулись на шершавую поверхность. Она вытащила его.
Плакат.
Не купленный в магазине, а собранный вручную из распечатанных на школьном принтере фотографий. Он был весь в пыли, потрёпанный по краям, замызганный. На нём – криво вырезанные лица Билли, дрожащие надписи-признания, нарисованные гелевой ручкой сердечки. Её личная икона.
Она свернула его в аккуратную трубку, как самое ценное сокровище, и затолкала в рюкзак, прижав к спине.
Она не может не поехать.
Мысль о билете даже не возникла. В её мире билетов не бывает. Бывают ноги. Бывает боль. Бывает упрямство.
Она натянула свои самые прочные джинсы, а под них – две пары носков, ворованных когда-то из супермаркета. Обула убитые кеды, подошва которых уже отходила пластом. Она знала, что это самоубийство. Она не знала, как далеко идти, знала лишь направление – по трассе на запад, в сторону Чикаго.
Ни секунды больше.
Она натянула рюкзак на плечо, выскочила из комнаты, проскочила мимо кухни, где на стенах и полу ещё красовались брызги её унижения, и рванула к входной двери.
Щелчок замка прозвучал для неё громче любого хлопка дверью. Она не заперла её. Она запечатала. Своё прошлое. Свой ад.
И вот она уже бежала по улице, не зная куда, но зная – прочь.
Сначала был асфальт. Горячий, вязкий, плавившийся под солнцем. Он прилипал к тонкой подошве её кед, и каждый отрыв ступни отдавался в мозгу коротким, рвущимся звуком. Час. Два. Она шла по обочине шоссе, вжимаясь в отбойник каждый раз, когда мимо на запредельной скорости пролетал фургон или грузовик. Ветер от машин бил её по лицу, швырял пыль и мелкие камни.
Потом пришла боль. Сначала – просто ломота в мышцах. Потом – жжение. К полудню в ботинках стало мокро. Сперва она подумала – пот. Но нет. Это была кровь. Подушечки стоп стёрлись в кровавое месиво, и каждый шаг отзывался в висках белым, рвущим сознание взрывом. Она шла, прикусив губу, и солёный вкус крови во рту смешивался со вкусом пыли и безысходности.
К трём часам дня начались галлюцинации. Ей мерещились тени от столбов, тянущиеся к ней руками. В гудении машин ей слышались обрывки песен Билли. «Bury a friend...» – шептали шины. «What do you want from me?..» – выл ветер. Она шла, уже почти не видя дороги, ведомая только внутренним компасом, стрелка которого была упёрта в одну точку на карте – Чикаго.
Ноги онемели. Они больше не горели. Они стали холодными, деревянными колодами, которые она просто переставляла, как робот. Она смотрела на них сверху, как будто это были не её ноги, а два посторонних, неудобных предмета, привязанных к телу.
Когда на горизонте замаячили первые высотки Чикаго, она не почувствовала ни радости, ни облегчения. Только ледяную, тотальную пустоту. Она была пустым сосудом, в котором не осталось ничего, кроме одной-единственной команды: «ИДТИ».
Она вошла в город, как призрак. Грязная, в пропотевшей насквозь футболке, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепленными в лямки рюкзака. Люди в чистых одеждах шарахались от неё, от её запаха пота, крови и отчаяния. Она была не от мира сего. Она была ходячим напоминанием о том, что где-то там, за пределами сияющего города, есть другая реальность – жестокая и беспощадная.
Она посмотрела на часы в телефоне. Экран был подёрнут паутиной трещин.
19:30.
До Чикаго ещё километра три, не меньше. До начала концерта – полчаса.
В горле встаёт комок паники. Она прошла сорок километров, стёрла ноги в кровь, чтобы в итоге опоздать?
– НЕТ! – хриплый крик вырывается сам собой.
И она бежит.
Боль в ногах взрывается белым огнём, каждый шаг – как на битом стекле. Она бежит, прикусив губу до крови, сжимая в потной ладони убитый телефон. Она обгоняет машины, люди на тротуарах шарахаются от грязной, дикой девчонки с безумными глазами.
Она не видит ничего, кроме дороги. Не слышит ничего, кроме стука собственного сердца, выбивающего отсчёт.
20:15. Концерт уже начался. Она на подходах к Юнайтед-центру. Море людей, все куда-то идут, смеются, она – как щепка в этом потоке.
20:30. Она слышит первые, приглушённые удары басов. Это её музыка. Это голос Билли, который доносится оттуда, из-за стен. И её оттуда отгородили.
У неё нет билета. Нет денег. Нет сил. Но осталась одна-единственная, простая и ясная мысль: «Я прошла этот ад не для того, чтобы слушать её через стену».
Она видит служебный вход. Какую-то чёрную дверь, возле которой суетятся люди с бейджами. Охрана стоит спиной, проверяет фургон с аппаратурой.
И она делает это. Она просто идёт. Прямо к той двери. Прямо на пролом. Мимо ошалевшего охранника, который на секунду опешил от вида этой окровавленной, обезумевшей незнакомки.
– Стой! Куда?! Тебе нельзя!
Но она уже внутри. В тёмном, бетонном коридоре закулисья. Она бежит на звук. На грохот басов, который теперь оглушает её, бьёт по лицу физической волной.
Она выскакивает из какого-то проёма прямо на арену. Ослепляет свет софитов. Грохот музыки валит с ног. И где-то там, в центре этого света, она.
Билли.
И Лия бежит к ней. Просто бежит, не видя ничего вокруг.
А потом – грубые руки охранника, рывок, и её лицом вжимают в холодный, липкий от чего-то пол.
Всё. Конец.
Но нет.
Музыка резко обрывается. И сквозь шум в ушах она слышит голос. Не через наушники. Не через стену. А настоящий, живой, обеспокоенный.
– Эй! Отпусти её.