1.
Утро началось не с будильника. Оно началось с хлопка входной двери и тяжёлых, размашистых шагов по коридору. Лия на кровати мгновенно замерла, как мышь под взглядом совы. Сердце начинало долбить по рёбрам с такой силой, что, казалось, его можно было услышать в соседней комнате.
Она не дышала, пока шаги не проходили мимо её двери на кухню. Потом выдыхала. Отсчёт отсрочки начался.
Она знала все его утренние ритуалы. Сейчас будет грохотать чайник. Потом – звякнет ложка о кружку. Потом – скрип стула под его весом. У неё было минут пятнадцать. Пятнадцать минут тишины, прежде чем он вспомнит о её существовании.
Она попыталась встать как можно тише. Пол скрипнул под её ногой. На кухне мгновенно воцарилась тишина.
– Лия!
Голос отца пробил дверь, как кусок бетона. Лия инстинктивно вжалась в стену, задержав дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим гулом в висках. В глазах потемнело.
В прошлый раз он сломал ей ключицу.
Ещё секунда – и он войдёт. Ещё секунда – и её снова прижмут к стене, будут трясти, а потом...
«Не сегодня. Прошу, не сегодня».
– Лия? Ты там шаркаешь?
– Нет, – тут же выдохнула она, замирая на месте. – Я... просто встала.
– Вставай тише, – проворчал он. – Всю ночь не спал из-за твоего ворочания.
Она стояла посреди комнаты, босая, прислушиваясь. Вот он отодвинул кружку. Вот стул с грохотом поехал по полу. Шаги. Они направлялись к её комнате.
Дверь с силой распахнули, даже не постучав. Он заполнил собой весь проём. Высокий, мясистый, в одной и той же растянутой майке. Его глаза, маленькие и заплывшие, медленно осмотрели её с ног до головы, будто оценивая товар.
– Чё встала? – спросил он. – Завтракать собралась? Ты заслужила завтрак?
Она молчала, опустив взгляд на свои босые ноги, вжавшиеся в холодный пол.
– Я спросил, – его голос стал тише и от этого опаснее. – Ты заслужила, чтобы я тебя кормил?
– Я... я не голодная, – прошептала она.
– А, не голодная! – он фальшиво рассмеялся, сделав шаг вперёд. – Значит, мой хлеб даром переводишь? Я, значит, пашу как лошадь, а ты тут брезгуешь?
Он был уже совсем близко. От него пахло вчерашним пивом и потом. Лия инстинктивно отшатнулась к стене, накрыв голову согнутыми руками. Старая, выученная реакция.
– Не бей... – вырвалось у неё шёпотом.
Он хмыкнул, и его лицо исказилось гримасой брезгливости.
– Руки опусти. Кто тебя вообще трогать будет? Грязь одна.
Он плюхнулся на её стул, всем видом показывая, что он здесь надолго.
– Чё поесть будет?
– Я... не знаю. Кашу, наверное.
– Кашу? – Он фальшиво улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. – А ты, блять, шеф-повар, чтобы решать? Я тебя спрашиваю, чё поесть БУДЕТ. Конкретно.
Лия съёжилась. Это была ловушка. Сказать что-то не то – получить пощёчину. Не сказать ничего – получить пощёчину.
– Яичницу... – выдавила она.
– Яичницу? – Он медленно поднялся со стула. – У меня, блять, печень отваливается, а ты мне яичницу? Ты мне желудок испортить хочешь?!
Он резко дёрнулся вперёд. Лия инстинктивно отпрянула к стене, накрыв голову руками.
– Не бей...
Он схватил её не за волосы, а за майку, у самого горла, и приподнял. Ткань впивалась в шею.
– Кто тебя бить будет, дрянь? – он прошипел прямо в лицо, брызгая слюной. – Я с тобой культурно разговариваю. Ты мне тут, блять, яичницу подсунуть собралась. Говори, чё поесть будет. В последний раз спрашиваю.
– Овсянку... – захрипела она, задыхаясь от натянутой майки.
– Овсянку! – Он отпустил её, и она грохнулась на кровать. – Вот овсянку и сваришь. Жидкую. И чтобы через десять минут было на столе. Не будет – сама себя в ней выкупаешь. Поняла, мразь?
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Лия сидела на кровати, держась за ворот майки, пытаясь отдышаться. В горле стоял ком. В ушах звенело.
Она побрела на кухню. Достала пачку самой дешёвой овсянки. Руки дрожали. Она насыпала крупу в кастрюлю, залила водой, поставила на огонь.
Через семь минут он зашёл на кухню, заглянул в кастрюлю.
– Что это за помои? – рявкнул он и с размаху швырнул кастрюлю в раковину.
Горячая каша брызнула на стены, на пол, на неё.
– Я тебе сказал – ЖИДКУЮ! Это что, по-твоему жидко? Ты, блять, глаза дома забыла?
Он схватил со стола её телефон и швырнул им в стену. Корпус треснул.
– Чтобы через пять минут была нормальная! – он выкрикнул это так, будто рубил топором. И ушёл, хлопнув входной дверью.
Лия стояла посреди комнаты, как парализованная. В руках она сжимала единственное красивое, что у неё было – дешёвое пластиковое кольцо с синим камешком. Оно впивалось в палец, и эта боль была якорем. Лия сжала кулак ещё сильнее. Боль от безделушки была реальной. Осязаемой. В отличие от всего остального – от криков на кухне, от гула пустого холодильника, от собственного отражения в потёртом зеркале.
В квартире воцарилась гробовая тишина. Лия стояла, смотря на горячие брызги овсянки на своих руках и одежде и на треснувший экран телефона. Внутри всё застыло. Перегорело. Включился какой-то другой режим – тихий, холодный, безэмоциональный.
Она подняла телефон. Экран ещё работал. Она протёрла его о джинсы, механически нажала кнопку. Инстаграм.
Первый же пост в ленте. Синий фон, ярко-оранжевый текст.
BILLIE EILISH.
HIT ME HARD AND SOFT TOUR.
CHICAGO. UNITED CENTER. TONIGHT.
Чикаго.
До него рукой подать. Всего сорок минут на электричке South Shore Line, которую она видела сотни раз из окна своей комнаты, но ни разу не решалась сесть.
Это был не просто концерт. Это был приказ. Единственный луч, пробившийся в её затхлую реальность. Если она не схватится за него сейчас – её поглотит эта серая муть навсегда.
Она не может не поехать.
Она посмотрела на овсянку, растёкшуюся по полу. Потом на дверь, за которой скрылся он.
И в этот момент в голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.
Она больше не будет варить ему овсянку. Никогда.