Ты всё-таки уедешь?
Мы завтракали на террасе.
Тёплое утро обнимало нас лёгким ветром, солнце играло бликами на столе.
Внизу кто-то спешил по делам, в парке смеялись дети, старушки кормили голубей. Жизнь текла своим чередом — как будто ничего не случилось. Как будто моё сердце не было разбито вчера.
Леонора отпила немного сока и тихо спросила:
— Ты всё-таки уедешь?
Я не сразу ответила. Просто посмотрела вдаль, туда, где деревья склонялись под лёгким ветром.
А потом, почти шепотом, но твёрдо:
— Да. Я хочу домой.
— Я думаю, что поеду с тобой, — сказала Леонора, не глядя на меня, просто продолжая разглядывать улицу перед собой.
Я опешила.
— А как же Роб? — спросила я осторожно.
Она на секунду замерла, потом лишь пожала плечами:
— Роб поймёт. Он не против. Я говорила с ним об этом вчера. Да и... мы же не женаты. Я не обязана за него цепляться.
Сейчас главное — ты. Я не хочу, чтобы ты уезжала одна. Ты слишком многое держишь в себе.
Я молчала, потому что в этот момент ком подступил к горлу.
Она видела меня насквозь, как всегда.
И я снова почувствовала — не всё потеряно. Пока рядом есть хотя бы один человек, который не предал.
К вечеру всё было готово: чемоданы упакованы, прощальные фразы сказаны, и мы с Леонорой сидели в прихожей, в ожидании Роба. Он обещал отвезти нас в аэропорт. Тётя Леоноры уже вернулась, усталая после перелёта, и почти сразу ушла спать. Но перед этим, несмотря на сонливость, она обняла нас обеих и пожелала хорошей дороги — по-доброму, по-домашнему.
В аэропорту стало как-то особенно тихо. Роб обнимал Леонору, нежно прижимая к себе. Они долго стояли так, шептались, целовались, будто боялись отпустить друг друга даже на несколько дней. Я же немного отошла в сторону, чтобы не мешать.
И вдруг перед глазами всплыло: Том. Его руки. Его взгляд. Его поцелуи.
То, как он смотрел на меня... хотя, нет. Наивно. Он никогда так не смотрел.
В голове пронеслась фантазия — прощание с ним, как у Леоноры и Роба.
И от этой мысли меня внезапно накрыло.
Я почувствовала, как внутри снова что-то болезненно сжимается. Чтобы не расплакаться прямо тут, я отвернулась и уткнулась в экран телефона, делая вид, что что-то ищу.
А в груди — снова пусто.
***
Перелёт прошёл спокойно. Всё это время я спала — крепко, будто сбежала от всех своих мыслей, чувств и боли в другой мир, где не было ни Тома, ни воспоминаний, ни разбитого сердца.
Меня разбудила Леонора, когда самолёт уже приземлился.
— Приехали, засоня, — сказала она с лёгкой улыбкой, тронув моё плечо.
Я с трудом открыла глаза, медленно возвращаясь в реальность. В иллюминаторе мелькали родные пейзажи. Моё сердце почему-то дрогнуло.
Дом.
Я снова дома.
На улице был дождь. Капли тихо стучали по стеклу, словно напоминая мне, что эйфория, веселье и разбитое сердце остались там — в солнечном Берлине.
Теперь я снова в Лиссабоне. Мокром, хмуром, но всё-таки родном.
Я достала телефон и набрала папу. Он ответил почти сразу.
— Привет, пап. Мы уже прилетели... Можешь нас забрать?
— Доченька! Конечно, я уже выезжаю! Как же я рад тебя слышать! — в его голосе было столько тепла, что у меня невольно защипало в носу.
Я спрятала телефон обратно в карман и повернулась к Леоноре:
— Он скоро будет.
Подруга лишь кивнула и устало прислонилась к моей плечу.
Мы просто стояли вдвоём у выхода из аэропорта, глядя, как дождь рисует новые начала на сером асфальте.
***
Зайдя в квартиру, я вдохнула тот самый запах — домашний, родной, будто время остановилось. В прихожую вышла мама. Увидев меня, она сразу же распахнула руки.
— Так мало не виделись, а я безумно скучила по тебе, моя девочка.
Я шагнула в её объятия и крепко-крепко обняла. Мама пахла ванилью как и всегда. И в этот момент мне до боли захотелось снова стать ребёнком — забраться к ней на колени, уткнуться лицом в плечо и расплакаться. Рассказать всё. Как предали, как больно, как тяжело.
Рассказать ей и папе обо всех обидчиках, а они бы меня обязательно защитили. Ведь только родители умеют так — просто обнять, просто быть рядом... и становится легче.
Папа, проходя в гостиную, сказал с воодушевлением:
— Мама как раз пирог испекла, ну вкуснейший просто! Пойдем пить чай, заодно расскажешь, как там всё было. Фотки покажешь.
Я поставила чемодан в угол и последовала за ним. На кухне уже пахло чем-то уютным, домашним — ванилью, тестом и чем-то родным до дрожи. Мама накрывала на стол, а я села и достала телефон, но не открыла галерею сразу. Просто сидела, смотрела на родителей и чувствовала, как внутри будто бы возвращается дыхание.
— Сейчас всё покажу... — пробормотала я, стараясь скрыть дрожь в голосе.
Иногда достаточно просто вернуться домой.
Я листала фотографии на телефоне, улыбаясь то там, то здесь, когда вспоминала забавные моменты с Леонорой. Но вдруг экран замер — на фото был тот самый букет. Большой, роскошный, тот, что тогда вызвал у меня столько эмоций. Подаренный им.
Сердце пропустило удар. Я рефлекторно перелистнула дальше, надеясь, что родители не заметили. Но голос мамы настиг меня:
— А что это за цветы такие красивые? — спросила она с мягкой улыбкой. — Кто подарил?
— Это... не мои. Леоноре подарили, — на автомате соврала я и попыталась сделать беззаботное лицо.
Мама продолжала смотреть на меня с той самой мягкой, но проницательной улыбкой, которую я знала с детства. От неё невозможно было ничего скрыть.
— М-м, понятно... — протянула она, будто соглашаясь, но по глазам было видно — она всё поняла.
Я быстро перелистнула дальше, показывая фото, где мы ели мороженое в парке, снимок на фоне Бранденбургских ворот, забавное селфи с Леонорой в кафе.
— Красиво у вас там, — сказал папа, делая глоток чая. — Но ты сама какая-то... не такая весёлая, как обычно на фото. Всё хорошо?
Я кивнула, выдав натянутую улыбку.
— Всё нормально. Просто... устала, наверное.
Но внутри у меня всё сжалось. Мне казалось, что я вот-вот тресну. Хотелось сказать им правду — выговориться, уткнуться в мамино плечо, как в детстве. Но я не могла. Пока не могла. Всё было слишком сырое, слишком болезненное.
Мама тихо положила ладонь мне на руку:
— Как только захочешь поговорить — просто скажи, хорошо?
Я едва сдержалась, чтобы не заплакать. Кивнула.
— Хорошо, мам.
***
Дорогой дневник.
Я не знаю, с чего начать.
Мне больно. Физически нет, но внутри — будто кто-то сжал меня изнутри и не отпускает.
Я не могу выбросить его из головы. Всё напоминает о нём. Его голос, его взгляд, как он смотрел на меня, будто я одна такая.
Я помню, как он коснулся моей щеки. Помню, как улыбнулся, когда назвал меня "малышкой".
Помню его губы.
Помню, как сердце выскальзывало из груди, когда он был рядом.
Помню, как верила ему.
Какая же я была глупая.
Я ведь знала, каким он был. Все знали. Но мне хотелось верить, что я — исключение. Что со мной будет иначе.
А он просто взял, использовал и пошёл дальше.
Даже не оглянулся.
Почему так сложно? Почему даже сейчас, после всего, внутри всё сжимается, когда я думаю о нём? Почему я всё ещё чувствую его прикосновения, будто его пальцы оставили след на моей коже, который ничем не стереть?
Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Не физически — внутри.
Я стала какой-то другой.
Нелепой. Опустошённой.
Я хочу забыть. Я правда хочу. Но каждый вечер я закрываю глаза — и вижу его.
Он смеётся. А я плачу.
Я уронила ручку, закрыла тетрадь и крепко прижала её к груди.
Когда же всё это закончится?
Когда я перестану любить того, кто меня даже не заметил, когда ушёл?