Это я виновата
Мы сидели на холодном кафеле, прислонившись спинами к стене. Слёзы у меня уже высохли, но внутри всё всё ещё ломало.
Леонора обняла меня крепко, как только я договорила.
Я почувствовала, как и её тело дрожит — не от холода, от злости и боли за меня.
— Это я виновата... — прошептала она, прижимаясь ко мне крепче.
— Это я сказала тебе прийти сюда...
Я покачала головой, уткнувшись лбом ей в плечо.
— Нет, Лео. Не ты. Я знала, на что иду. Просто...
Я не думала, что будет так больно.
Она ничего не ответила. Только обняла ещё сильнее.
Иногда молчание — это всё, что нужно, чтобы почувствовать себя хоть немного целой.
— Я хочу уйти отсюда, — прошептала я, глядя в одну точку на плитке.
Голос был тихим, почти безжизненным, но Леонора сразу среагировала.
— Конечно, конечно, — быстро закивала она, уже доставая телефон. — Сейчас, я позвоню Робу, он нас заберёт.
Я кивнула, снова прижавшись к ней плечом. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в воздухе...
Но хотя бы рядом был кто-то, кто не предал.
Вот Аида, в этом вся ты.
Сама поддалась искушению, сама шаг за шагом шла к нему — и теперь страдаешь.
Как всегда.
Слишком быстро веришь, слишком глубоко чувствуешь, слишком сильно привязываешься.
А потом сидишь на холодном кафеле, вся в слезах, и пытаешься понять, где именно свернула не туда.
Но ответ ведь был очевиден с самого начала.
Ты просто не хотела его видеть.
Мне было противно от собственного тела.
Каждая клеточка, на которой ещё жила память о его прикосновениях, вызывала отвращение.
Я словно чувствовала его руки на себе даже сейчас — тяжёлые, властные, чужие.
Хотелось стереть всё до последнего касания.
Выскрести из памяти, из кожи, изнутри.
Я обнимала себя за плечи, будто пытаясь удержать то, что внутри разрывалось на части.
Леонора тем временем уже звонила своему парню, чтобы тот приехал и забрал нас.
Говорила быстро, сдержанно, почти шёпотом — но я слышала, как голос у неё дрожал.
Из зала доносилась музыка. Весёлая, громкая, будто из другого мира.
Мира, где никто не знал, что мне сейчас больно.
Я всё ещё сидела, уставившись в одну точку на кафеле.
Словно в ней был ответ. Или спасение.
Но в голове крутилась только одна фраза.
Глухая, давящая, как приговор.
Я дура.
Спустя некоторое время телефон Леоноры завибрировал.
— Роб уже ждёт у входа, — сказала она тихо, глядя на меня с тревогой.
Она помогла мне встать, аккуратно вытерла слёзы с моего лица и крепко взяла за руку.
Я чувствовала себя опустошённой, будто внутри всё выгорело.
Мы вышли из уборной.
И прежде чем повернуть в сторону выхода, я в последний раз бросила взгляд в сторону сцены.
Там был он.
Том.
Он играл на гитаре, чуть наклоняя голову, прижимаясь к какой-то девушке.
Улыбался.
Смеялся.
Веселился, будто полчаса назад не разбил мне сердце.
В груди всё сжалось. Мне стало ещё больнее, чем до этого.
Я так не хотела быть одной из его мимолётных утех...
Так старалась убедить себя, что между нами что-то большее.
А в итоге — даже не заметила, как сама пополнила его коллекцию.
Я села на заднее сиденье, опустив голову и уставившись в свои руки.
Роб обернулся, уже открывая рот, чтобы спросить, что случилось, но Леонора, садясь на переднее сиденье, бросила на него быстрый, серьёзный взгляд.
Этого оказалось достаточно. Он всё понял.
Молча завёл машину.
Мы ехали в полной тишине.
Без слов. Без музыки.
Только шум шин по асфальту и редкие вспышки уличных фонарей, скользящих по лицам.
Я вглядывалась в темноту за окном и чувствовала, как в груди пусто.
Никакой истерики. Никаких слёз. Только глухая, глубокая пустота.
***
Уже дома я сразу плюхнулась на диван, словно тело больше не держало меня. Оно просто сдалось.
Леонора провела Роба до двери, на прощание обняла его и тихо что-то сказала, прежде чем закрыть за ним дверь.
Она вернулась в гостиную, села рядом и взяла меня за руку.
— Я останусь с тобой, — твёрдо сказала она. Без вопросов, без колебаний.
— Давай так, — продолжила она, нежно сжимая мои пальцы. — Ты примешь горячий душ, расслабишься, а я закажу нам пиццу, твоё любимое красное вино и включу какой-нибудь фильм.
Уютный, тёплый. Только мы.
Я лишь слабо улыбнулась. Не силой, а благодарностью.
— Люблю тебя, — прошептала я.
— И я тебя, глупышка, — ответила она, целуя меня в висок. — Очень.
Как только дверь ванной закрылась за мной, я не выдержала.
Слёзы, которые я сдерживала всё это время, вырвались наружу, как волна.
Я подняла глаза на зеркало.
Передо мной стояла девушка с покрасневшими глазами, растрёпанными волосами и дрожащими губами.
Жалкая.
Сломанная.
Я села на холодный кафель, обняв колени руками, и уронила голову.
Слёзы катились по щекам, будто изнутри вытекало всё, что я больше не могла носить в себе.
А он...
Он, наверное, сейчас смеётся.
Обнимает ту девушку у сцены.
Да он, возможно, даже не вспоминает обо мне.
А я сижу на полу в ванной и заливаюсь слезами.
Вот и вся разница между мной и Томом Каулитцем.
Горячий душ и вправду немного расслабил меня.
Тёплая вода стекала по коже, смывая грязь, слёзы, но не мысли.
Хоть на миг стало легче дышать, тело перестало дрожать...
Но сердце — нет.
Оно всё так же гудело.
Тяжёлое, набитое болью, обидой, разочарованием.
Словно внутри меня глухо гремел неоконченный разговор, недосказанная правда, несбывшиеся надежды.
И сколько бы воды ни пролилось —
оно всё ещё болело.
Болело им.
Самое обидное — даже не то, что он так поступил.
Не то, что всё оказалось ложью, игрой, моментом.
А то, что я не ненавидела его.
Я ненавидела себя.
За то, что поверила.
За то, что пустила его так близко.
За то, что хотела видеть в нём что-то большее.
Я винила себя за каждый взгляд, каждую дрожь, каждую глупую надежду.
Будто это я предала себя,
а не он.
Я надела пижаму — мягкую, тёплую, словно хотела спрятаться в ней от всего мира.
Затем вышла в гостиную.
На кофейном столике уже стояли коробки с пиццей, бутылка моего любимого красного вина и два аккуратно поставленных бокала.
Леонора сидела на диване, обняв подушку.
Но как только услышала мои шаги, сразу повернулась ко мне.
В её взгляде не было ни жалости, ни вопросов.
Только тёплая, спокойная забота. Та, которая не давит, а просто — рядом.
— Иди сюда, — тихо сказала она и похлопала по месту рядом.
— Всё будет хорошо. Мы переживём это. Вместе.
Спать мы легли под утро. А если точнее — в пять.
О фильме забыли, как только допили первую бутылку вина.
Смех, слёзы, кусочки пиццы и разбросанные подушки — всё смешалось в одну большую, слегка сумасшедшую, но такую нужную ночь.
Потом заказали ещё две бутылки.
Пусть и знали, что перебор — но, кажется, нам было всё равно.
Обсуждали мужиков. Кричали, что они все козлы.
Особенно один.
Мы говорили о том, как глупо влюбляться.
Как легко они играют чувствами.
И как больно потом собирать себя по кусочкам.
Но в те минуты, между тостами и объятиями, я впервые за ночь почувствовала,
что не одна.
***
Проснулась я, лёжа на диване в гостиной.
Голова слегка гудела, рот пересох, а тело будто налилось свинцом.
Я медленно приподнялась и увидела... Леонору.
Та сидела за столом, откинувшись на спинку стула, с полным бокалом вина в руке.
Спала прямо так, будто боялась, что кто-то отберёт.
Я не сдержала слабую улыбку.
Вчерашняя ночь всплыла в памяти — кусками, но ярко: смех, вино, жалобы, обнимашки, ругань на мужчин.
И хоть утро было далеко не бодрым, в душе стало чуточку теплее.
Мы были разбиты, но не сломлены.
И в этом — вся сила дружбы.
Я медленно подошла к подруге, стараясь не разбудить её.
Осторожно вынула бокал из её руки — удивительно, как он не разлился за всю ночь — и отнесла его в мойку.
Потом вернулась, дотянула Леонору до дивана и уложила под плед. Она только тихо что-то пробормотала во сне и крепче прижалась к подушке.
Я прошла в ванную.
Умылась.
Посмотрела на своё отражение в зеркале...
и разочаровалась.
Глаза были опухшие от слёз, волосы растрёпаны, кожа бледная.
Но хуже всего был взгляд.
Пустой, усталый, с оттенком предательства.
Это была не я.
Точнее, не та я, какой я себя знала.
Словно кто-то украл у меня часть — доверчивую, верящую в хорошее.
И оставил ту, кто теперь будет дольше думать, прежде чем верить.
Сегодня должна вернуться тётя Леоноры.
А это значит — мне придётся уехать. Вернуться домой.
Ещё вчера эта мысль вызывала грусть.
Я не хотела покидать её уютную квартиру, нашу женскую крепость, где можно было плакать, смеяться и ругаться на весь мир, не стесняясь.
Но сейчас... сейчас мне это нужно.
Я хочу тишины.
Хочу своего маленького городка, где всё знакомо до боли.
Где утренний воздух пахнет булочной на углу, а вечерами можно гулять в одиночестве и не бояться наткнуться... на него.
На высокого, кареглазого, до раздражения красивого парня с косичками.
Того, чьё имя я ещё долго не смогу произносить вслух.
Чтобы отвлечься от мыслей, я направилась на кухню.
Состояние было не лучшее, но двигаться — значит дышать.
В холодильнике, как я и ожидала, — не густо. Пара яиц, молоко, сыр. Омлет получится. И ладно.
Прежде чем начать, я достала из аптечки таблетку от похмелья и запила её холодной водой.
Мозг начал понемногу проясняться.
На столик возле дивана я тоже поставила стакан воды и таблетку — для Леоноры.
Пусть, когда проснётся, не думает ни о чём. Я уже позаботилась.
На кухне мой взгляд невольно упал на букет.
Тот самый букет. От него.
Красивые, ещё не завядшие цветы, аккуратно перевязанные лентой.
Символ обмана, завёрнутый в аромат.
Что-то внутри меня щёлкнуло.
Без раздумий я подошла к столу, схватила букет и со всей силы впихнула его в мусорное ведро.
Словно выбрасывала не цветы, а все свои ожидания, наивные мечты и то, как он смотрел на меня.
Пусть гниёт там. Вместе с остатками моего доверия.
Завтрак был готов.
Простой, но тёплый — как будто я пыталась хоть чем-то склеить это утро.
Я накрыла на стол, расставила тарелки, налила сок в стаканы.
Из гостиной донёсся уставший стон.
Леонора.
Я слышала, как она ворочается, потягивается... потом — тишина. И снова стон.
Улыбка невольно скользнула по губам — слегка усталая, но искренняя.
— Доброе утро, — крикнула я, не поворачиваясь. — У тебя на столике вода и таблетка. Завтрак почти остыл, так что поторопись.
Я знала, что она сейчас ворчит про больную голову и пересушенное горло, но всё равно встанет.
Потому что у нас был свой ритуал.
Даже после самых тяжёлых ночей — мы начинали день с омлета, поддержки и долгих разговоров.