27||
Коридор был до боли пустым.
Холодный свет ламп бил в глаза, часы на стене тикали громче, чем обычно, и каждая секунда казалась вечностью.
Аришу уже увезли за белые двери операционной, и я остался один — с комом в горле, с тяжёлым сердцем и дрожью в пальцах.
На коленях — её резинка для волос. Нашёл её в палате, случайно. Маленькая, голубая, с распушившейся ниткой.
Сжимал её в руке, будто от этого зависело, вернётся ли она ко мне.
— Тёмыч, привет... у вас там всё нормально? — в трубке звучал тревожный голос Гриши. — Вы с малой оба пропали, ни ты, ни она не отвечаете. Лёха говорил, что у вас дома темно, я уже начал думать, что случилось.
Я глубоко вдохнул, пытаясь собрать мысли, но голос всё равно дрогнул:
— Гриш... мы в больнице. Ариша сейчас на операции.
— Что? — в голосе брата появилась паника. — Какой, к чёрту, операции, Тёма?! Что произошло?!
— Разрыв коленных связок, — ответил я, чувствуя, как пересыхает горло. — Сегодня ночью её увезли на скорой... я случайно увидел, как её выносили из квартиры, поехал за машиной, сейчас сижу под дверью операционной.
На секунду в трубке стало тихо, только его дыхание — сбивчивое, тяжёлое.
— Блядь... — тихо выдохнул он. — Она же недавно только начала сезон. Как так?
— Не знаю, — прошептал я, сжимая телефон так, что побелели пальцы. — Говорят, частичный разрыв. Делают операцию, шанс на полное восстановление есть.
— Главное, чтобы всё прошло нормально, — Гриша будто сам себя успокаивал. — Ты с ней, да?
— Да. Мы... — я запнулся, отвёл взгляд в сторону, где горел красный огонёк «идёт операция». — Мы не успели помириться, не успели поговорить.
— Темыч... — голос брата стал мягче, тише. — Спасибо, что не оставил её. Только, прошу, держи меня в курсе. Я не могу сидеть спокойно. Если что-то изменится — сразу звони.
— Обязательно, Гриш. — ответил я, чувствуя, как по спине проходит холодная дрожь.
— Она сильная, Тем. Ты же знаешь. Она выберется.
— Я знаю, — прошептал я, опуская взгляд в пол. — Она всегда выбирается.
Мы поговорили ещё несколько минут — о враче, о клинике, о том, что я останусь с ней, пока не выпишут. И только когда связь оборвалась, я позволил себе закрыть глаза и тяжело выдохнуть.
Иногда по коридору проходили врачи, кто-то тихо говорил в рацию, но всё это было фоном.
Внутри стоял гул — тревожный, тупой, постоянный.
Я вспомнил всё:
Тот вечер, когда мы поссорились. Её глаза — усталые, но горящие обидой. Мою глупую гордость, слова, сказанные на эмоциях.
Если бы можно было вернуть хоть день назад — я бы просто обнял. Просто молчал. Просто остался.
Я не знал, сколько времени прошло. Полчаса? Час? Больше?
Казалось, будто вечность.
Когда дверь наконец открылась, я резко встал, сердце застучало в груди, как будто кто-то бил молотком изнутри.
Вышел хирург — тот же мужчина с внимательными глазами, в маске и зелёной форме.
— Всё прошло успешно, — сказал он спокойно, но с лёгкой усталостью. — Разрыв был частичный, мы всё зашили. Нужна будет реабилитация, но колено восстановится полностью.
Я выдохнул так, будто до этого несколько часов не дышал.
Ноги подогнулись, я опустился обратно на скамейку и прикрыл лицо руками.
Не от боли — от облегчения.
Из глаз просто потекли слёзы. Не бурно, не истерично — просто тихо.
Как будто всё напряжение этих недель, вся вина, всё чувство потери — растворились вместе с его словами.
— Спасибо... — только и смог выдавить я.
— Сейчас её переведут в палату, через полчаса можно будет увидеть, — сказал врач и ушёл.
Я остался сидеть.
В коридоре снова стало тихо, только где-то вдалеке щёлкали выключатели. Через какое-то время дверь открылась, и каталку вывезли обратно.
Она была под наркозом, лицо спокойное, губы чуть приоткрыты.
Я шёл рядом, пока везли в палату, и каждый шаг давался тяжело, но с каким-то странным чувством благодарности.
Когда её переложили на кровать, я сел рядом, взял её за руку и просто смотрел.
Вены — тонкие, кожа — тёплая, пальцы слегка дрожали даже во сне.
Проснулась она уже под вечер — бледная, измотанная, с повязкой на колене и тяжелым фиксатором, не дающим двигаться лишний раз. Я все еще был рядом. Подал ей стакан воды, помог аккуратно приподняться и переодеть больничную рубашку на её любимую большую футболку — ту самую, в которой ей всегда было спокойно. После наркоза для неё это казалось почти возвращением к жизни.
— Когда я смогу ходить? — спросила она тихо, даже не глядя на меня.
— Месяц, малыш, — ответил я спокойно, хоть внутри все сжималось. — Потом начнётся терапия.
Она сразу потухла, глаза опустились.
— Эй, не грусти, — сказал я, усаживаясь рядом. — Это не значит, что ты прикована к кровати. Через пару недель сможешь вставать с костылями, главное — аккуратно. Иди ко мне.
Она, чуть помедлив, легла ближе, уткнулась носом в мою грудь.
— Знал бы ты, как я тебя ненавижу... но всё равно люблю сильнее, — прошептала.
Я ничего не ответил, просто поцеловал её в лоб.
Через пару минут она снова уснула, а я сидел и смотрел на неё, не зная, с чего начать завтрашний разговор. Он будет тяжелым. Но я обязан всё объяснить.
⸻
С утра в палату начали заходить врачи — проверяли швы, давление, температуру. Всё шло хорошо, оба разреза выглядели чисто, воспаления не было. Мне рассказали, что хирурги взяли связку с её голеностопа, чтобы заменить разорванную в колене — безопаснее, чем ставить искусственную.
К обеду стало немного тише. Девушка лежала, глядя в потолок, а я всё сидел рядом, крутя в руках телефон — не зная, как начать.
— Поговорим? — её голос был хриплым, но твёрдым.
— Конечно, — кивнул я.
— Только дай сказать всё до конца, ладно? —
Она кивнула, и я начал:
— Ты знаешь, что в августе у меня всё посыпалось. Музыка — ноль. Концерты отменили, права на треки отобрали, спонсоры ушли. Я тогда не говорил тебе всего — не хотел, чтобы ты переживала. Я загнался, реально, просто не видел выхода.
В тот день... тот самый день... я был на студии, пытался свести хоть один трек. Всё летело к чертям, а Анар пишет — "залетай, расслабишься". Я сначала отказался, но потом подумал, что, может, и правда поможет выдохнуть.
Когда приехал — понял, что это не та тусовка. Но уйти уже было поздно. Мне налили, потом ещё. Один парень протянул какие-то таблетки — сказал, "чисто расслабиться". Я дурак, взял. А потом — тьма. Очнулся утром, ничего не помню. Только позже увидел видео в сети...
Я не ищу оправдания. Я просто хочу, чтобы ты знала — я не хотел этого. Не контролировал себя, не понимал, что происходит.
И всё равно — я виноват. Перед тобой. Перед собой.
Прости, если сможешь. Я понимаю, если не сможешь даже смотреть на меня...
Она молчала. Только губы дрожали. А я, сидя рядом, впервые за всё это время понял — как сильно боюсь её потерять.