40
Т/и просыпается резко и неожиданно. Острыми осколками впиваются в сознание события вчерашнего вечера. Девушка ожидает увидеть перед собой темноту пустой улицы, лужу рвоты и приглушенный свет уличных фонарей, но вместо этого видит собственную комнату, освещенную мягкими солнечными лучами. К телу приятно ластится чистая одежда, а во рту нет и следа от едкого привкуса желчи.
Кажется, что всё было страшным сном. Обыкновенным ночным кошмаром.
Но ноющий пустой желудок и разбитые коленки говорят об обратном.
Внимание привлекает шум, доносящийся с первого этажа. Кто-то звучно ругается и гремит посудой, продолжая беззастенчиво материться.
Голос звучит до боли знакомо.
Чтобы подняться с кровати и торопливо дойти до лестницы, ведущей вниз, требуется всего несколько секунд. Ноги ощущаются так, будто их набили ватой, но школьница уперто идет дальше, придерживаясь за стенку. К обладателю знакомого голоса тянет магнитом. Надо увидеть, убедиться, что все звуки — это не игра воспаленного разума, а реальность. Желанная правда, которую хочется увидеть воочию.
Джун стоит на кухне в нелепом фартуке, с ложкой в одной руке и хмурым выражением на лице. На плите что-то скорчит, отдавая запахом гари.
На душе становится так легко-легко, что даже страшно.
— Да ебанный рот, — мужчина пытается отскоблить нечто от сковородки, не обращая внимания на девушку, замершую в дверном проеме.
Всё сразу встает на свои места. И мелкая боль в ухе, которую вчера девушка чувствовала сквозь бессознательную пелену, и чистая одежда, надетая сейчас на неё, и пробуждение в собственном доме.
Он нашел её.
Джун вздрагивает всем телом, стоит Т/и крепко обнять его со спины.
— Чего пугаешь, малявка? — он остается в таком положении, позволяя школьнице прижаться ближе. Темная водолазка становится мокрой в районе лопаток, а до слуха доносится приглушенный всхлип, — Еще и сопли на меня пускаешь, — он по-доброму усмехается, откладывая столовый прибор на стол. Теплые шершавые ладони накрывают девичьи ручки, вцепившиеся в него.
— Спасибо, — она жмурит слезящиеся глаза, впитывая в себя чужое присутствие рядом. Вслушивается в размеренное дыхание старшего и собственное громко стучащее сердце, — Спасибо.
Джун молчит, давя в себе желание развернуться и обнять в ответ эту неугомонную. Пусть она сейчас выпустит из себя всё дерьмо, так долго копившееся внутри. А потом, может быть, он разрешит себе побыть ласковым и немного строгим, выскажет ей про ночные гулянья в одиночестве, которые заставили его разыскивать школьницу поздней ночью.
Но это потом.
Сейчас — тихий плач, прерываемый нескончаемым потоком благодарности.
Теперь она в безопасности.
***
-лисичка? ты уже проснулась?
Не прочитано.
-блять, ты до сих пор не в сети, Т/и
Не прочитано.
-я уже готов взять близнецов и придти к тебе
пожалуйста, ответь хоть что-нибудь
Не прочитано.
***
Безбожно испорченный завтрак отправляется в мусорку. На кухне всё еще витает запах гари, разбавляемый теплым ароматом наступающего лета, который проникает в дом через приоткрытое окно.
Они сидят за столом, сохраняя приятную тишину, прерываемую тихим шмыганьем Т/и.
— Ну что, — Джун откидывается на спину стула, осматривая девичью фигурку перед собой нечитаемым взглядом, — Рассказывать будешь?
Школьница мотает головой и отрицательно мычит, стирая остатки слез с щек. Вспоминать о произошедшем совершенно не хочется. Лучше уж сделать вид, что ничего и не было.
Абсолютно ничего.
Мужчина недовольно хмурится, но больше ничего не спрашивает, позволяя девушке оставить эту тему.
— Ладно, — он устало вздыхает, — Пошли, — поднимается с места, стряхивая невидимые пылинки с брюк.
— Куда? — школьница подрывается следом, торопливо догоняя старшего, который уверенными шагами направляется к выходу из дома.
Разбитые коленки отзываются мелкой болью на каждое движение, а пустой желудок напоминает о себе легкой тошнотой.
— Я покурю, — шрамированный открывает дверь, пропуская девушку вперед, — А ты рядышком постоишь.
Улица встречает ароматом цветущих растений и шумом проезжающих машин. Солнце ласково мажет своими лучами по лицу и голым рукам, быстро согревая озябшие пальцы.
Джун усаживается прямо на крыльцо, нашаривая в карманах полупустую пачку сигарет и зажигалку. Т/и пару секунд наблюдает за тем, как мужчина закуривает никотиновую палочку и делает первый затяг, выпуская в воздух облако густого дыма.
— Знаешь что-нибудь про Акихиро? — вопрос кажется риторическим. Неким толчком к чужому рассказу.
— Нет, — школьница облокачивается спиной на закрытую дверь, переводя взгляд на улицу, — Я не видела его со.. Со дня свадьбы, — слова оседают на языке горькой слюной. Такой же горькой, как и воспоминания о том дне.
— Он собирается убить своего отца.
Заявление сродни приговору. Тяжелое и давящее.
Т/и, кажется, давится воздухом, ощущая, как сердце вновь принимается больно ударяться о рёбра, грозясь вот-вот проломить грудную клетку. Предложение, сказанное с такой легкостью, пугает до чёртиков.
— Ч..что?
— Ты слышала, — Джун становится необычайно серьёзным, гипнотизируя невидящим взглядом фитилёк сигареты, — Это уже не шутки, Т/и. Ты же нашла договор, который он оставил? Считай, это прощальный подарок, — ещё один затяг, до самого фильтра, — Брак будет считаться аннулированным, как только пост Харады будет передан старшему сыну. Всё это - не более, чем игра для старого мудака, — бычок летит вниз, приземляясь на асфальт перед ступеньками, — Ты попала под раздачу, потому что Иуоо задолжал своему боссу кругленькую сумму, продав половину акций компании, — кривая улыбка разрезает мужское лицо, — Там ещё много всякой хуйни с бумагами, в которую я толком не вникал, — Джун поворачивается к школьнице, впиваясь острым взглядом синих глаз в сжавшуюся фигурку, — Акихиро использовал тебя. Использовал всех нас. Чтобы, блять, отомстить своему папаше за всё. За испорченное детство, за разъебанныю психику, за мать, которую в психушку упекли. За Акио.
Мужчина поднимается на ноги и делает пару шагов к школьнице.
— Я ни за что не стал бы оправдывать его действий, если бы сам в этом не был замешан, — тяжёлая рука опускается на девичью макушку, — Я знаю этого придурка с десяток лет, поэтому с уверенностью могу сказать - он не отступит. Не сейчас, — в синем омуте плещется глубокая грусть, сравнимая лишь с огромным океаном, — Прости его. За каждую боль, которую он успел причинить тебе. За то, что ты вообще оказалась в этом болоте. И меня прости, — Джун треплет мягкие волосы, а потом отходит на шаг, напоследок осматривая Т/и, — Передай Хару, что он сильный. Пусть учится защищать тех, кого любит. И пусть ест побольше, а то останется таким же хилым, — он спускается с крыльца, оставляя девушку под тенью козырька совсем одну, — Бывай, мелкая.
Джун оставляет её с растрёпанными волосами и стойким ощущением того, что это их последняя встреча.
Последний раз, когда она могла почувствовать себя в полной безопасности.
Т/и остаётся одна.
***
Солнце начинает медленно клониться к горизонту. Жара, душащая Хиого в первой половине дня, сменяется приятной вечерней прохладой.
Т/и остается на крыльце своего дома до последнего, баюкая в сознании чужие слова. Кажется, именно в этот момент она понимает, что становится полностью свободной.
Вновь становится собой.
Ни чьей-то игрушкой, ни пешкой в хитросплетенной игре, ни вещью в властных руках.
А собой.
С огромным комком проблем, пережитых за два нестерпимо долгих месяца.
С кучей страхов и шрамов на душе, с которым ей предстоит жить дальше.
С чувством, что её история подходит к концу.
— Т-и-и-и-чан! — громкий голос заставляет поднять голову. Через дорогу, разделяющую улицу пополам, стоят трое парней, всматриваясь в фигурку подруги. Атсуму чуть ли не прыгает на месте, размахивая руками для привлечения внимания. Осаму и Ринтаро сохраняют спокойствие, но облегчение четко просматривается на их лицах.
Школьница, успевшая занять ступеньку, на которой до этого сидел Джун, поднимается на ноги, делая несколько шагов навстречу. Старший Мия сокращает расстояние до неё первым, схватывая девушку в крепкие объятия.
— Ты не отвечала на сообщения, — откровенно хнычет Тсуму, раскачиваясь в стороны, — Мы переживали!
Двое других парней подходят следом, останавливаясь за спиной сеттера. Ринтаро смотрит долго и изучающе, подмечая разбитые коленки и поникший вид любимой.
— Отцепись, дурак, — Саму тянет брата за плечо, отодвигая от подруги, — Липнешь как обычно.
Да, как обычно.
Совершенно незначащие слова кажутся сейчас такими важными и нужными. Давно забытыми, но вспоминаемыми вновь.
— Я просто рад видеть Т/и-чан! — Атсуму по обыкновению гавкает в ответ на замечание брата, смешно дуясь, — Сам не меньше переживал!
Осаму недовольно хмыкает, пытаясь скрыть утихающее волнение. Конечно, переживал. Но говорить об этом он не собирается.
— Ты как? — Рин обходит ругающихся близнецов, становясь перед девушкой. Широкие ладони опускаются на хрупкие плечи, притягивая чуть ближе, — Стоило оставить тебя одну, опять что-то случилось, да?
Т/и хочется сказать, что да. Случилось. Но вместо этого она качает головой и коротко улыбается.
— Нет, Ринни. Наверное, телефон разрядился. Прости, что заставила волноваться, — ложь срывается с губ легко. Нет смысла рассказывать о вечерней прогулке и последующей истерике. Не нужно вновь заставлять беспокоиться.
Теперь, когда все стало намного проще, не стоит портить остатки желанного спокойствия.
Если честно, Ринтаро не верит ни одному слову, но что-то во взгляде Т/и заставляет принять их. Что-то, скрытое глубоко внутри, под толщей напускного умиротворения и ясного принятия.
— Больше одна не останешься! — Тсуму, отвлекшийся от очередной перепалки с братом, обращает свой взор на парочку, — Нет, нет, нет и еще раз нет, — он хмурится, пытаясь придать себе серьезный вид, но получается откровенно плохо, — Мама разрешила тебе пока пожить у нас, — видно, что старшего Мию практически распирает от радости, — А ты знаешь нашу маму - она силой тебя потащит, если откажешься.
Т/и негромко смеется, сдерживая комментарий о том, что Тсуму определенно пошел этим в маму.
— Айко-сан слишком добра ко мне, — школьница противится так, для виду, прекрасно понимая, что оставаться в пустом доме больше не сможет.
— Она тоже волнуется, — Осаму вклинивается в разговор размеренно, быстро принимая сторону близнеца, — Ты не доставишь проблем, так что можешь не волноваться на этот счет. Родители только рады будут появлению в доме второго разумного ребенка.
— Эй, Саму! — сеттер, сразу же понимающий, что брат говорит о нём, вновь начинает перепалку.
Школьница уже беззастенчиво смеется, отодвигая терзающие мысли подальше. Ринтаро рядом, близнецы привычно ссорятся, совсем скоро Харуку выпишут.
Верно. Т/и вновь становится собой.
[префектура Токио, 31 мая, 3:21]
Ночной Токио прекрасен.
Акио готов был признать это после первых суток, проведённых здесь. После первой бессонной ночи, которую он провёл на улицах, затопленных бесчисленным количеством ярких огней, людей, зданий и машин.
Акио готов признать это и сейчас.
Готов часами смотреть на мерцающий город. Готов каждую минуту любоваться огромным мегаполисом, теряя себя в бесчисленных улицах.
Готов отдать всё, лишь бы никогда больше не возвращаться сюда.
— С каких пор ты курить начал?
Балконная дверь со скрипом открывается, нарушая приятную тишину зарождающегося утра.
— Не твоё собачье дело, — парень неприязненно морщится, узнавая в нарушителе собственного одиночества молодого тренера, которого приставили к новоиспечённым членам сборной. Очередной придурок, не более. Акио даже его имени не пытался запомнить.
Мужчина втискиваются в тесное пространство балкона, оттесняя подопечного чуть в бок.
— Опять кусаешься, — он беззастенчиво выдёргивает наполовину скуренную сигарету из рук бегуна, не обращая внимания на чужую ругань, — Как собака дикая, — тянет никотиновую палочку ближе к лицу и глубоко затягивается, облокачиваясь на балконные перила, — Переставай быть таким мудаком, Харада.
Собственная фамилия больно режет слух, отзываясь где-то внутри густым отвращением.
Акио только открывает рот, чтобы огрызнуться в ответ, но слова не идут. Застревают в горле крупным комком.
На душе откровенно гадко. Его с чудовищной силой тянет обратно. В Хиого, поближе к знакомым переулкам и заученным наизусть дорогам. К привычной пустоте квартиры и тишине, которая окружала плотным коконом.
Поближе к одному единственному человеку.
— Домой хочешь, да? — тренер понимающе улыбается, и улыбка эта отдаёт тошнотворной грустью. Словно он знает, какого это. До безумия сильно желать вернуться в родные места, — У тебя всё на лице написано. И ещё подчёркнуто жирной линией. «Не трогайте меня, я могу нахуй послать. Хочу съебать отсюда, отвалите».
— Ты, вроде, тренером заделался, а не мозгоправом, — Акио отворачивается, не выдерживая прямого взгляда старшего. Хочется, чтобы он поскорее ушёл. Отставил, наконец, его в покое и не лез со своими нравоучениями.
Мужчина приглушённо смеётся, замечая, как младший старательно пытается не смотреть ему в глаза.
— Дурак ты, Харада. Строишь из себя, не пойми кого, а на деле прячешься по углам, — сигарета доходит до фильтра, в последний раз мелькая косным огоньком, — Ребёнок. Потерянный и испуганный пацан.
— Совсем ахуе..
— Думаешь, я не замечаю, как ты по ночам из отеля сбегаешь? — мужчина тушит бычок о перила, щелком пальцев отправляя его в полет вниз, — Если ты не знал - за такое самовольство и из сборной выкинуть могут.
— Тебе какое до этого дело? — всё он знал. Наслушался речей в начале, но упорно продолжал сбегать, стоило только всем на этаже уснуть.
— Никакое. Абсолютно, — стальные нотки в голосе заставляют напрячься, — Вот только, вышвырнут тебя - я следом пойду, — тренер делает шаг к Акио, вынуждая того опасливо отступить назад, — Тут тебе не детский сад, Харада. Если твой братец проплатил всему руководству - это не значит, что ты можешь творить всякую хуйню, подставляя задницы остальных. Учись отвечать за свои поступки.
Мужчина отходит и разворачивается к двери.
— На тренировку не опоздай, — балконная дверь негромко хлопает, оповещая, что младший остался один.
— Да пошёл ты..
Огни ночного Токио сменяются светом восходящего солнца.
Последний день весны обещает быть тяжелым.
[больница префектуры Хиого, 15:58]
Больница огромная.
Такая же, как и в детских воспоминаниях, бережно хранимых в самых далеких уголках сознания. Тогда всё было намного легче. Тогда пребывание в этих стенах казалось сказкой. Мама оставляла маленького Харуку на попечение заботливых медсестер, которые добродушно вручали болеющему ребенку парочку горьких-прегорьких таблеток и несколько пустых листов, которые он с завидным энтузиазмом принимался разрисовывать, забывая и про горечь лекарств на языке, и про оставленную дома любимую игрушку.
Больница пустая.
Длинные коридоры отзываются глубоким эхом на каждый шаг. Хару начал изучать бесконечный лабиринт сразу же, как ему разрешили встать с больничной койки. Голова всё еще побаливала, а шагать получалось медленно, но он упорно выходил из клетки собственной палаты, вновь ударяясь в поиски неизвестности.
Больница одинокая.
Харука осознал это после первых нескольких часов блужданий. За это время ему на глаза попались лишь сотня-другая закрытых дверей чужих палат и одна дежурная медсестра, строгим голосом сказавшая ему возвращаться к себе.
Больница пугающая.
Ослепляющая белизна режет глаза, заставляя крепко жмурить глаза, желая поскорее выбраться отсюда.
Больница..
— Гуляешь? — высокий мужчина коротко хмыкает, замечая, как мальчик вздрагивает всем телом, услышав его голос, — Правильно, нечего в кровати валяться, — неизвестный в белом халате усаживается рядом, занимая пустующее кресло в просторном холле. Ру нашел это место совершенно случайно, моментально влюбляясь в тишину пространства и мягкость сидений.
— Да, я.. — он хочет сказать что-то в ответ, но слова так и остаются на кончике языка, стоит только взглянуть в лицо врача. Зелень глаз кажется знакомой, — Теруши-сан?
— Помнишь меня? — мужчина приглушенно смеется, растягивая тонкие губы в улыбке, — Я уже начал думать, что не узнаешь.
Помнит. Харука помнит этого странного человека, который часто оставался в кабинете матери. Помнит, как тогда молодой мужчина вручал ему целую горсть невкусных конфет и трепал по светлым волосам, приговаривая, что ему надо меньше болеть.
— Опять решил прогулять детский сад на работе у мамы? — Теруши заговорщически подмигивает, вызывая ответную улыбку, — Хитро, очень хитро, юный художник, — жилистая рука опускается на макушку в давно забытом жесте, стараясь не задевать кромку бинтов, плотным кольцом обхватывающих голову, — Негоже вот так прохлаждаться здесь перед собственным днем рождения.
Хару подставляется под чужую ласку словно уличный кот, впитывая её всем телом. Присутствие старого знакомого рядом успокаивает.
— Меня еще не выписали, — ладонь, треплющая волосы, исчезает, оставляя после себя приятное тепло, — Видимо, придется праздновать тут.
— Разве? — мужчина разыгрывает на лице искреннее удивление, переводя взгляд на свое запястье, на котором должны быть наручные часы. Пару секунд смотрит на голую кожу, будто взаправду сверяет время, — Что-то мне подсказывает, что тебя уже как пятнадцать минут выписали и тебе стоит поторопиться домой.
Теруши поднимается на ноги, протягивая руку младшему, помогает встать и заботливо приобнимает за плечи, уводя его прочь из холла.
— Куда мы идем? — Харука послушно следует за врачом, внимательно осматривая до этого неизвестный путь.
— Это секрет, — врач прищуривает зеленые глаза и говорит практически шепотом, — Наш маленький секрет.
Они преодолевают несколько коридоров в молчании, нарушаемом лишь тихими шагами и приглушенным дыханием. Тупиком становится тяжелая дверь, перед которой Теруши останавливается и отпускает мальчика из своих рук, отходя на шаг назад.
— Пришли.
Хару непонятливо смотрит сначала на закрытую дверь, а потом оборачивается на старшего, встречая чужой смеющийся взгляд.
— Иди, — мужчина мягко подталкивает Ру к выходу, не переставая широко улыбаться, — Тебе пора домой, Харука.
Он опускает ладонь на ручку и осторожно толкает дверь вперед, оказываясь во власти солнечного света и теплого воздуха. Улица встречает его ароматом свободы и крепкими объятиями Т/и, которая беззастенчиво всхлипывает, сжимая тело брата в руках.
— Господи, Ру, я так скучала, — она тянет его ближе, зарываясь лицом в изгиб мальчишеской шеи.
— Йо, Харука, — Атсуму за её спиной коротко улыбается и машет рукой в знак приветствия. Осаму и Ринтаро копируют движение сеттера, но ближе не подходят, позволяя девушке раствориться в долгожданной встрече.
К глазам подступает влага и Ру усиленно представляет, что это вызвано лишь лучами яркого солнца, а не теплом, которое затапливает каждую частичку тела.
Больница остается позади.
А Харука, наконец, дома.
— Спасибо Вам, Теруши-сан, — Т/и благодарно кланяется, стоит только Харуке выбраться из её объятий. Волейболисты отводят его подальше, оставляя девушку и врача наедине, — Я не знаю, как вас отблагодарить и...
Мужчина поднимает раскрытую ладонь вверх, останавливая сбивчивую речь школьницы.
— Не беспокойся обо этом, — он мягко улыбается, заглядывая ей в глаза. Зеленые очи смотрят прямо и открыто, обнажая душу их обладателя, — Наслаждайтесь беззаботными деньками, пока есть время... — грусть во взгляде мешается с глубокой усталостью, — И на счет родителей.. Тоже не переживай! — маска беззаботности занимает место на мужском лице, словно он пытается скрыть что-то неизвестное и, определенно, очень тяжелое, — С этим я разберусь уже сам, ладно? — врач отводит взор, кивая куда-то за спину Т/и, где Хару изо всех сил старается отбиться от объятий троих парней, — Вам надо отдохнуть.
— Всё-таки, — девушка быстро смотрит на друзей, а потом на лицо старшего, — Что я могу сделать для Вас?
Она не отступает, стойко стоит на своём, вспоминая, как вчера самолично звонила мужчине с просьбой помочь. Тогда его голос казался таким измученным, но слова звучали слишком уверенно. Слишком уверенно для человека, который откровенно заебался от всего происходящего.
— Просто так не отстанешь, да? — он беззлобно хмыкает, — Этим ты и отличаешься от Аканэ, дорогая Т/и, — натянутая улыбка рассекает немолодое лицо, Теруши тяжело вздыхает, прикрывая неподъёмные веки, — Давай договоримся: постарайся не влезать во всякие передряги, — открывает глаза, внимательно наблюдая за реакцией девушки на свои слова, — На твоём пути встретиться ещё много-много плохих людей. И все старые раны начнут ныть вновь. Будет больно и страшно, но ты не должна опускать руки. У тебя есть люди, которые всегда готовы помочь, пусть они и сами бояться не меньше. Держись за них. Не прячься. На самом деле, обычный разговор может решить многое, — мужчина укладывает широкие ладони на девичьи плечи и несильно сжимает, — Ты сильна. Хоть я и не знаю всей истории, но уверен, тебе пришлось пройти через огромное количество трудностей и проблем, чтобы стать той, кем ты являешься сейчас.
Теруши протягивает ладонь к щеке школьницы, по-отечески гладит влажную кожу, стирая новые дорожки слез.
— Хорошо, — Т/и кивает, чувствуя, как каждый звук глубокого голоса проникает глубоко внутрь, залечивая все шрамы на израненном сердце, — Спасибо.
— Ну всё, хватит плакать, — он вытирает влагу уже двумя руками и мягко щиплет кожу, подбадривающе улыбаясь, — Давай, пора идти.
Она в крайний раз встречается глазами с зелёным омутом, согласно кивая.
Теруши смотрит вслед удаляющимся фигурам школьников, пока они не растворяются вдалеке.
Его роль отыграна.
Пора идти.