38
Т/и просыпается от чувства, что ей непривычно тепло. Тело окутывает мягкая нега, проникая, кажется, в каждую клеточку. Голова остаётся приятно пустой, мысли молчат, давая возможность освободиться ото сна плавно и легко.
— Хей.
Мужские руки тянут девушку ближе, заставляя неосознанно расслабиться в объятиях.
— Хей, — она вторит чужому сонному голосу, медленно раскрывая веки. Лицо Ринтаро находится от неё в нескольких сантиметрах, заспанное и слегка опухшее после вчерашних слез.
Воспоминания остаются размытыми картинками. Разобранным пазлом, который не получается собрать. Всё мешается в кучу: тошнотворное утро, сообщения Акихиро, школа, Акио, медаль, молчание, проливной дождь, небольшие козырьки на разных сторонах улицы, тёплый-тёплый Атсуму, тишина собственного дома, крик и слёзы, объятия, мокрая одежда и долгожданный сон.
Все кажется сейчас маловажным и бессмысленным.
Пустым.
Она не помнит, как переоделась, как оказалась в кровати, как уснула и спокойно спала, утопая в родных руках.
И не хочет вспоминать.
— Привет, — Рин смотрит щемяще нежно, скользя взглядом золотистых глаз по любимому лицу.
Странно.
До безумия странно просыпаться рядом с ним.
Странно видеть его заплаканные глаза, раскрасневшийся нос и искусанные губы.
Странно слышать его голос.
— Привет, — школьница смотрит в упор, впитывая каждый вдох волейболиста.
Утро аккуратно разгоняет ночную темень, заполняя комнату мягким светом. Первые лучи скользят по стенам и полу, плавно перекатываясь на кровать.
Они продолжают молча рассматриваясь друг друга, будто видят в первый раз. Словно не было нескончаемых дней отношений, пережитых вместе трудностей, ссор, молчания, ледяных и обжигающих слов, сладких поцелуев и разделённых на двоих обид.
Словно они познакомились только сейчас.
Т/и — ломаная-переломанная, разбитая и склеенная тысячу раз, с расшатанной в пиздец психикой, пустотой внутри и желанием хотя бы раз спокойно вздохнуть.
Ринтаро — не менее сломанный и сотню-другую раз прячущий в себе все чувства, испуганный до чёртиков своим бессилием, яростно желающий помочь, но всегда остающийся в стороне.
Словно они узнали друг друга заново.
Словно обрели что-то новое.
Нашли внутри нечто до боли хрупкое и до одури важное.
Словно пережили самую сильную бурю вместе.
Вместе.
~
Они проводят в постели добрый час, встречая рассвет в отражении глаз напротив.
— Нам пора вставать, — первым уютное молчание нарушает Ринтаро. Он прикрывает тяжёлые веки и наклоняется чуть вперёд, прикасаясь своим лбом ко лбу девушки. Т/и копирует чужое движение, двигаясь ближе к теплу мужского тела.
— Не хочу, — она чувствует, как дыхание Суны щекочет губы, отзываясь где-то под рёбрами трепетными бабочками.
Волейболист мычит в ответ, соглашаясь на неозвученное предложение полежать вот так подольше.
Хиого за окном лениво просыпается, начиная очередной забег длиною в целый день.
Парочка вновь погружается в совместный сон, не обращая внимания ни на шум зарождающегося утра, ни на звуки уведомлений на своих телефонах, зарытых в куче мятой одежды где-то в углу, ни на несколько незамеченных вчера листов, оставленных неизвестной рукой на столе в комнате девушки.
Аккуратными буквами вещают заголовки на белоснежных листах.
«Договор обо установлении опекунства».
В бумагах теряется одна-единственная записка: «Надеюсь, ты обрадуешься небольшому подарку, колючка:) Береги своего брата, ладно? И спасибо, что помогла мне.
Как и обещал, с остальным я разберусь уже сам.
Прощай.»
Второе пробуждение дается уже с трудом. Голова неприятно гудит после долгого сна, а тело ломит от неудобной позы. Т/и недовольно морщится, не раскрывая глаз, и ворочается в кровати, натягивая одеяло чуть выше, чтобы скрыть лицо от настойчивых лучей солнца.
Но стоит мимолетно почувствовать, что половина постели пустует, отдавая неуютной прохладой — сон сметает снежной лавиной. Девушка резко садится на кровати, осматривая комнату расфокусированным взглядом. Её немного мутит от внезапного изменения положения, а картинка приобретает четкость только через пару секунд.
Из приоткрытого окна доносятся звуки улицы, проникая в тишину пустого помещения.
Ринтаро рядом нет.
— Да ладно, — Т/и откидывается обратно на подушки, прикрывая глаза. Внутри оседает усталость, оставшаяся от лишних часов сна, и желание истерично посмеяться от комичности все ситуации.
— Уже проснулась? — чужой голос заставляет вновь распахнуть веки. Рин стоит в дверном проеме, непонимающе смотря на испуганную девушку, — Ты чего? — он в несколько широких шагов доходит до кровати, опускаясь рядом с любимой, — Близнецы начали названивать. Пришлось ответить, иначе они бы прибежали сюда. Твоя верная собачка примчалась бы первой. — Суна мелко ухмыляется, сгребая школьницу в объятия.
Т/и чувствует расслабляющее облегчение, понимая, что Ринтаро никуда не ушел.
— Перестань дразнить Тсуму, — она шутливо ругается на парня, обнимая его в ответ.
— Это правда, — волейболист тянется выше, оставляя несколько коротких поцелуев на девичьих щеках.
Спокойствие окутывает оберегающим коконом.
— Я уже успела подумать, что ты сбежал от меня, — Т/и запускает руку в темные волосы Суны, мягко перебирая прядки, — Я бы сбежала.
— Хей, — Рин внимательно заглядывает в лицо возлюбленной, — Прости меня за всё, лисичка. Я успел натворить всякого, но ни разу даже не подумал о том, чтобы сбежать, — Т/и отвечает на эти слова грустной улыбкой и коротко кивает, позволяя блокирующему говорить дальше, — Вчера я.. Я не хотел делать тебе больнее, — он хмурится и наклоняется ближе, соприкасаясь лбами с девушкой, словно хочет передать все мысли так, без слов, — Прости.
Сейчас извинения ощущаются по-другому — искреннее, сильнее. Как просьба дать ещё один шанс.
Т/и приближается к чужим губам и оставляет мягкий поцелуй на них.
Теперь всё точно будет хорошо.
[больница префектуры Хиого, палата 7]
Харука слышит сквозь пелену душного сна, как нежный женский голос настойчиво зовёт его по имени. Просит открыть очи и ответить хоть что-то.
В нос ударяет резкий едкий запах, а закрытые веки освещает болезненной яркий свет.
— Вот, — женский голос ободряюще хвалит, стоит только мальчику приоткрыть слезящиеся глаза, — Молодец, Харука, молодец, — он не может поймать размытым взглядом чужое лицо, но теперь голос звучит четче, смешиваясь с размеренным пиликаньем приборов поблизости, — Держи глазки открытыми, дорогой. Не засыпай.
Неизвестная отходит от больничной койки, начиная разговор с другими людьми в палате. Хару постепенно различает в картине перед собой белый потолок больницы. Сознание отказывается переваривать поступающую информацию, отзываясь белым шумом и болью в затылке.
— Состояние стабилизировалось. Показатели находятся в пределах нормы, — врач дает несколько указаний двум крепким санитарам в медицинской форме, — Передайте госпоже Аканэ, что её сын пришел в себя.
Двое мужчин уважительно кланяются и выходят в коридор, оставляя женщину наедине с мальчиком.
— Не заснул? — она вновь подходит к постели, окидывая цепким взглядом мальчишеское тело, — Умница, Харука. Как ты сейчас себя чувствуешь?
Ру заторможено моргает, силясь разобрать чужую речь.
— Нор..нормально, — собственный голос напоминает хриплое мычание. Язык становится тяжелым, совершенно неподъемным, но Хару переступает через себя, продолжая говорить, — Что пр.. произошло?
Женщина кивает на его слова, делая несколько пометок в больничной карте, которую она держит в руках.
— Ничего страшного, дорогой, — мягкая улыбка украшает лицо врача, — Не переживай, хорошо? Ты проспал два дня из-за ударной дозы лекарств, — она умалчивает тот факт, что его пришлось откачивать целый час, когда показатели на мониторах начали стремительно падать, — Голова кружится? Тошнит?
Харука слабо угукает, тут же чувствуя, как череп простреливает острая боль.
Женщина продолжает что-то говорить, но Ру даже не пытается уследить за чужими словами, погружаясь в мерную тишину собственного разума.
Мысли удивительно хорошо молчат.
На прикроватной тумбе увядает букет золотистых подсолнухов.
[больница префектуры Хиого, кабинет главного врача]
Аканэ сдавлено ругается, понимая, что работать дальше просто нет смысла. Буквы перед глазами разбегаются, образуя неразборчивое месиво. Голова начинает настойчиво гудеть, заглушая остальные мысли.
Как же она заебалась.
Женщина откидывается на спинку стула, осматривая собственный кабинет, который стал, кажется вторым домом.
Если не первым.
Сквозь жалюзи просачивается желтоватый свет уличных фонарей. Время перетекает из вечера в ночь. Очередной день, проведённый в стенах больницы, подходит к концу.
Нескончаемые сутки, проведённые вдали от своих воспоминаний.
Пару часов назад к ней приперлись два туповатых санитара, на перебой пересказывая слова, переданные одной из ведущих хирургов, которую сама Аканэ назначила на лечение Харуки.
Женщина морщится от одной мысли о родном сыне.
Нет, никогда она и не считала его своим. Хару, до боли напоминающий молодого Иуоо, навсегда останется в сознании лишь копией мужа. Блеклой, нежеланной копией.
Человека, которому она посвятила всю себя.
— Сука.. — она ругается сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как стены кабинета начинают давить на разум многотонной глыбой.
Надо проветриться. Пройтись. Можно будет даже выкурить сигаретку-другую, отравляя организм не бесконечным потоком работы, а небольшой дозой никотина.
Аканэ поднимается с места неуклюже. Тело кажется кукольным, ненастоящим. Пара шагов отделяет её от двери, ещё несколько — от лифта, на котором можно будет спуститься на нижние этажи и найти один из служебных выходов, ведущих на улицу.
Коридоры встречают звенящей пустотой. Ночная смена всегда такая: сонная и молчаливая. Медсестры прячутся по каморкам, пытаясь урвать капельку сладкого сна, пока госпожа главврач вновь пропадает в своём кабинете, до самого потолка залитого её собственным отчаянием и желанием спрятаться от всех.
Аканэ временами думает, что в веренице дней не хватает кого-то определённого. Шумного и настырного, того, кто всегда приносил с собой возможность подышать минутку совершенно другим воздухом — свободным и знакомым ещё с университетской поры.
Аканэ временами думает, что ей не хватает Теруши рядом.
И она с животным испугом гонит эти мысли подальше.
Женщина останавливается возле лифта, рассматривая невидящим взглядом закрытые створки, ожидая, пока лампочка, оповещающая о прибытии кабины, не загорится зелёненьким огоньком.
Если подняться на этаж выше — можно попасть в реанимационное отделение.
С парочкой стерильных палат, похожими петляющими коридорами и одним человеком, который будет казаться темным пятном, въевшимся в белые стены.
Главврач коротко дергается от звука раскрывающихся дверей и мелодичного шума пришедшего лифта. Она делает шаг вперёд, заходя в просторную кабину. Рука тянется к панели с упорядоченными кнопками, нумерующими этажи больницы.
Секунда раздумий.
Всего секунда.
Лифт едет на этаж выше.
~
Чувство дежавю накрывает с головой.
Широкие двери с надписью «Реанимационное отделение» выжигаются на подкорке сознания, выковыривая из воспоминаний долгие часы, которые Аканэ проводила возле них, расхаживая из стороны в сторону. Она изводила себя переживаниями и самыми худшими предположениями, рассчитывая хотя бы на маленький отклик с той стороны.
На удивление, сейчас от прежних чувств не остаётся ничего. Словно их заменили на всепоглощающие безразличие.
Женщина прикладывает пропускную карту к датчику и раскрывает двери, ступая в палату, пропахнувшую едкими лекарствами, стерильными бинтами и въевшимся запахом крови. Глаза слепит свет ярких ламп, уши закладывает от шума многочисленных приборов, тянущих свои тонкие лапки-шнуры к телу на койке.
Иуоо выглядит отвратительно. Болезненная белизна окрасила мужское лицо, трубки, поникающие в тело через рот и нос, стали уже его неотъемлемой частью.
Аппараты — единственная вещь, поддерживающая существование мужа.
— Ужасно выглядишь, — Аканэ становится рядом с больничной кроватью, совсем рядом с громадным механизмом, помогающим Иуоо дышать. Грудь сдавливает спазмом, а глаза обжигает влага, — Ужасно.
Безразличие рушится карточным домиком, обнажая, спрятанную глубоко-глубоко внутри, боль.
— Ты мне жизнь сломал, знаешь? — горечь сочится ядовитым соком в каждом слове, отравляя открытую душу, — Ты меня сломал.
Первая слеза катится по женской щеке, оставляя после себя соленую дорожку.
— Ты всё разрушил, Иуоо, — она давит в себе вой, прикусывая губы до боли, — Абсолютно всё.
Обрывами воспоминаний мелькают в сознании годы, проведённые рядом с этим человеком. То, что казалось лучшим благословением, теперь отдаёт тухлятиной. Червивым куском мяса, в которое превратилась жизнь Аканэ.
— Ты всё испоганил, — женщина сжимает руки в кулаки, теряясь в омуте собственных эмоций.
На горло давят подступающие рыдания, которые она никогда бы не решилась показать перед Иуоо. Перед живым Иуоо, а не его умирающей тенью.
Звук пищащих приборов проникает, кажется, в сам разум, отдавая пульсацией в гудящей голове. От этого становится только хуже.
— Ты.. — она всхлипывает, позволяя дрожи охватить слабое тело, — Ты чертов мудак, Иуоо... Изменщик и слабак! Безвольная шавка! — голос переходит на крик, отскакивая от стен звонким эхом, — Ты мне всю жизнь.. сломал..
Хочется вылить на бессознательного мужчину всю боль, которая копилась годами, разъедая внутренности подобно ржавчине.
Хочется сомкнуть руки плотным кольцом на чужой шее.
Хочется, чтобы эти долбанные аппараты замолчали.
Аканэ тянет ладонь и опускает её на приборную панель. Прохлада пластика приятно ластится к коже.
Пищание стихает.
[28 мая, 13:32]
— И что нам с этим делать?
Осаму занимает место на полу рядом с братом, перебирая в руках документы об установлении попечительства. Близнецы пришли сразу же, стоило только Т/и позвонить им и дрожащим голосом рассказать о находке.
— Выглядят настоящими, — Тсуму хмурится, разглядывая договор через плечо младшего.
— Это не подделка, — Ринтаро остается сидеть на диване, ближе к девушке, которая не перестает гипнотизировать маленький листочек в своих руках.
Она раз за разом пробегается взглядом по строчками, вчитываясь в каждый иероглиф, выведенный аккуратным почерком. Записка кажется таким пустяком, но в душе всё переворачивается от смысла.
— Он не отвечает, — Т/и говорит тихо, не поднимая глаз на друзей, — Ни на звонки, ни на сообщения.
Школьница, кажется, раз двадцать пыталась дозвониться до Акихиро, но он либо сбрасывал, либо просто не брал трубку.
Неожиданное волнение за навязанного мужа не дает спокойно думать. Страшно становится до одури от одной мысли, чего стоило Аки достать эти документы.
— Ты еще переживаешь за него? — Атсуму кривит губы в недовольстве. Ему никогда не нравился Акихиро со всеми его змеиными замашками и странными планами.
— Я не знаю, — школьница и вправду не знает, что она чувствует. Обиды на одного из Харад все еще остаются в сознании яркими пятнами, но она не может отделаться от ощущения, что он делал это из-за банального страха. Страха перед собственным отцом, который долгие годы буквально использовал своего ребенка.
Кажется, она постепенно начинает понимать его.
~
Они проводят в компании друг друга да самого вечера, разбавляя пустоту дома своими разговорами.
Т/и большую часть времени молчит, впитывая звуки чужих голосов. Рядом с ними становится легче. Будто они возвращаются на пару месяцев назад, в моменты, когда всё было еще хорошо. Не было никакого приезда отца, никакой помолвки, сотни-другой слез и боли, разочарования, примирения и всего другого.
— Эй, Тсуму, — Осаму пихает брата, развалившегося на нем как на подушке, и немного приподнимается, вчитываясь в сообщение на своём телефоне, — Нас мама потеряла.
Атсуму сонно хмурится, поднимаясь следом. Тянет руки вверх, разминая мышцы, и осматривает гостиную, замечая Рина и Т/и, устроившихся в обнимку на диване.
Ринтаро пальцами водит по девичьей спине, убаюкивая плавными движениями. Девушка лежит прям на нём, удобно устроившись на груди парня.
— Вы домой? — Суна поворачивает голову к близнецам, наблюдая, как они поднимаются с пола, расправляя помятую одежду.
— Ага, — Тсуму протяжно зевает и подходит к парочке, опускает широкую ладонь на макушку дремлющей Т/и и аккуратно треплет волосы, прощаясь, — Мы напишем потом.
— Давайте, — Суна мажет взглядом по похожим лицам братьев, — Я останусь.
Саму понятливо кивает и первый направляется к выходу. Тсуму ещё несколько секунд рассматривает спящую Т/и, после чего идёт вслед за младшим.
Звучит тихий хлопок закрывающейся двери, оставляющий их только вдвоём.
— Хей, лисичка, — Ринтаро касается чужой щеки самыми кончиками пальцем, ведёт дальше, заправляя прядь волос за ухо, — Просыпайся.
Девушка морщится и разлепляет тяжёлые веки, непонятливо смотря на волейболиста, а потом — на пустую гостиную.
— Сколько времени? — она немного приподнимается, замечая, как солнечный свет, до этого заполоняющий помещение через окно, сменяется слабым свечением уличных фонарей, — Тсуму и Саму уже ушли?
— Да, ушли, — Ринтаро тянется следом за школьницей, садясь на диване, — Их мама написала.
— А ты? — Т/и ерзает на мужских коленях, чувствуя, как отдохнувшее тело отзывается приятным спокойствием, — Тебе не надо домой?
— Нет, — парень мелко улыбается, любуясь такой расслабленной любимой. Она рядом, доверяет ему и не боится показаться уязвимой.
Совсем как раньше.
Ринтаро наклоняется ближе, оставляя короткий поцелуй на её губах.
— Я уже дома.