Когда возвращается любовь

Словена нашла неподалёку от того места, где стояла со своим войском Ладомирра, пещеру с источником пригодной для питья воды. Ладомирра была непреклонна. Она настояла на том, чтобы я со своими новорожденными детьми, Словеной и Арроном перешла туда и ждала её там. На все мои уговоры выдать меня Гарольду она твёрдо говорила своё «нет»: «Ты в роду русов. Мы не выдаём своих». Я знала, что она погибнет в этой схватке – не потому, что я не верила в силу и храбрость русов, а потому что Гарольд был и хитёр, и война уже давно была для него привычным развлечением. Русами же руководило практически кровное для них правило, передаваемое из поколения в поколение, – не нападать, если с другой стороны нет угрозы. Да, они были ценными воинами, и многие правители наперебой пытались их нанять в своё войско, так как те никогда не отступали; и все знали, что с мечом лучше не переходить границ, за которыми начиналось царство великих секвой, так как русы слишком хорошо их охраняли; поэтому многие народы по собственной воли присоединились к Русии, поскольку были уверены, что русы не будут ни принижать, ни ущемлять их, чего нельзя было сказать о волийцах под предводительством Гарольда – король уважал только тех, кто был похож на него.

Хотя Ладомирра и предполагала, что Гарольд, как было между ними оговорено, приедет только её встретить на границе, что его будет охранять небольшой отряд, может, только личная охрана, но я была другого мнения: упустить золотую рыбку из своих рук было совсем на него не похоже, да и зная, чего он хотел от женщин, я не верила, что Ладомирра стала для него той, ради кого он смог бы поступиться своими принципами.

«По крайней мере у нас есть шанс», – отвечала мне предводительница русов, – «и мы им воспользуемся. Знаешь ли, боги часто меняют свои планы», – она ещё как-то умудрялась шутить. Что произошло между нами в ту ночь, когда родились мои малыши? Мы с ней как будто тоже заново родились, стали сёстрами, обнявшимися после долгой непримиримой вражды. Сейчас я была готова пожертвовать всем ради неё, потому что так, я думала, спасу жизни многих. «Этой битвы не миновать», – возражала мне Ладомирра. – «Кому суждено уйти в Свет, тот уйдёт». Меня поражало бесстрашие русов перед чертогами смерти. Для них смерть была всего лишь переходом в другое состояние – более лёгкое, – и некоторые из них – таких было немного – могли в той или иной степени подключаться к своему опыту, накопленному за все свои жизни. Я не сомневалась, что Ладомирра была одной из них, она всегда смотрела не в самую суть, а в то, что лежало за её пределами – именно там она искала свои ответы.

После родов я была ещё сильно слаба, поэтому было решено, что в течение семи дней и ночей мы будем оставаться в пещере. Если по истечении этого срока Ладомирра не придёт или мы не получим вестей от неё, мы должны выдвигаться назад – на восток, искать невидимые человеческим глазам звериные тропы и спасать свои жизни. Как я поняла позже, предводительница русов ещё в день рождения моих детей приняла это решение. Она отправила к Владимиру быстрокрылых соколов, которые несли лишь одну весть – война, но Владимир со своим отрядом был слишком далеко. Я старалась не думать о нём, потому что не верила, что он спасёт меня во второй раз, и я предала его, очернив любовь, которая родилась между нами, – такое будет очень сложно простить, если вообще он сможет меня простить...

Я потеряла ценность своей жизни, поэтому была предельно сосредоточена на том, что происходит со мной здесь и сейчас. В этом состоянии я не слышала, что нашёптывали мне спрятавшиеся за колючими кустами мои самые большие страхи: с каждой ночью их голос всё более глох, пока, наконец, совсем не стих, потерявшись в окружавшем меня сумраке. Я молилась только за своих детей.

Приближалось седьмое утро седьмого дня. Всю ночь мои малютки то и дело просыпались. Я качала их, кормила своим молоком, но они всё равно потом просыпались и плакали. Я подозревала, что из-за того, что я постоянно была как на иголках, они не наедаются моим молоком. В груди давил камень – предчувствие чего-то плохого.

На рассвете Словена вышла из пещеры, и тут же звенящая вокруг тишина рассыпалась на мелкие осколки. «Взять!» – приказал чужой для неё голос, но для меня он был родной – волийский. Я сразу всё поняла. Младшая сестра Владимира не была искусным воином, и для двух обученных псов она оказалась слишком лёгкой добычей. Собаки Гарольда знали своё дело: кусали сразу в шею – туда, где была горячая артерия, из которой очень быстро вытекала жизнь.

Увидев свой самый страшный кошмар наяву, я не испугалась. Я гордо смотрела в глаза Гарольда. Не знаю, откуда во мне отыскалась эта уверенность в себе, которую теперь, казалось, никому и ничему не под силу сломить.

– С возвращением. Долгожданным. Моя жёнушка, – мой первый муж ходил вокруг, осматривая меня со всех сторон. – Ты стала ещё краше. Я скучал по тебе, – его рука впилась мне в ягодицы. – А твоих выродков сожрёт Бушующее море, – ухмыльнулся он.

– Нет! – Аррон внезапно пошёл своему отцу наперекор.

– Заткнись, щенок! – король без раздумий ударил сына по щеке. – Здесь главный – я!

На наших глазах Гарольда скрутила сильнейшая боль, и он закашлялся. Он закрывал руками свой рот, но кашель пронимал все его внутренности. Когда судороги прекратились, его ладони были все в крови. Он подошёл ко мне и вытер свои окровавленные пальцы о моё лицо и обхватил ими мою шею:

– Ты вовремя вернулась, дорогая. Мне как раз нужно, чтобы ты мне приготовила целебный чай, – и он снова зашёлся в кашле. Приступ был так силён, что он хватал ртом воздух, не в состоянии что-то сказать. Наконец из него вырвалось что-то похожее на свист: – Лекарь!

Пожилой лекарь бегло бросил на нас свой взгляд и тут же, прихрамывая на обе ноги, пустился к Гарольду, держа в руках бутылочку со снадобьем. Гарольд выхватил её, но пробка никак не открывалась. «Убью!» – рявкнул он лекарю, и тот трясущимися пальцами открыл лекарство и протянул королю. Гарольд выпил, лицо его исказилось от жуткого отвращения, но через несколько минут ему стало легче, он даже несколько повеселел.

– Уведите их, – приказал король, – а щенок пусть останется здесь, – указал он на Аррона пальцем, на котором красовался перстень моего отца. – Кто ещё тебя научит кусаться?

Аррон еле сдерживал свой гнев, но он повиновался. Я встретилась с ним взглядом, пытаясь глазами ему передать: «Всё будет хорошо».

Я ехала как преступница в закрытой повозке по Воландрии. Через крохотное окошко я смотрела на свою страну и не узнавала её: высохшая, выжженная, ободранная, голодная. Гарольд из каждого высасывал все соки, не осознавая, что тем самым он сам себя лишает своей силы. Он не терпел возражений и не признавал других мнений, его реакция всегда была молниеносной – рубить мечом, карать огнём. Все богатства Воландрии он тратил на наёмников, входивших в его чрезмерно раздутую армию, и сейчас среди его воинов волийцы составляли лишь малую часть – в основном те были при собаках, так как среди псарей им не было равных. Каждое встреченное в пути лицо сироты, калеки или нищенки отзывалось во мне личной болью. Я смотрела на обезлюдившие просторы Воландрии и плакала вместе с ней...

Гарольд оказался импотентом. Он попытался надругаться над моим телом, но у него ничего не вышло. Он заставлял ублажать его, но у него опять ничего не выходило. Безумие и немощь овладевали им с такой скоростью, что ничего хорошего от этого ждать не следовало. Я не могла не радоваться, что его постигла такая ужасная судьба. Болезнь его разъедала изнутри и уродовала снаружи. Все понимали, что он не выберется, и это летавшее в замке ожидание ещё больше усугубляло его паранойю: король в каждом теперь видел заговорщика, и, к моему невероятному удивлению, единственным человеком, которому он доверял, была я.

Я побаивалась его ставшей навязчивой зависимости от меня. Он требовал, чтобы я присутствовала, когда кухарки готовили ему еду, чтобы я ходила и прислушивалась ко всем во дворе, а затем докладывала ему всё, что я узнаю. Но что такого я могла узнать, что и так знали все? Мои дети были его заложниками, и он понимал, что я буду преданной ему до конца, но я не хотела быть врагом невинным людям, и мне приходилось придумывать для него самые разные небылицы, лишь бы вечером снова увидеть своих малюток.

Как и все, я ждала его конца, это было бы долгожданным освобождением из беспросветного заключения. Я хотела его смерти, потому что за ней стояла надежда Воландрии. Я смотрела на его мучения и желала, чтобы они только усиливались, чтобы они поглотили каждый кусочек его плоти и разума, но он, казалось, был настолько силён в своей ярости жить, что болезнь время от времени давала ему глоток передышки вопреки тому, что я желала ему тьмы. Тьма всегда приходит. В своё время. Её не нужно ждать и не нужно поторапливать.

Когда Гарольд стал кого-то казнить за малейший проступок, и когда, как он говорил, его «праведный суд» стал случаться практически каждый день, для меня это стало сигналом, что что-то плохое грядёт. Однажды ночью в мою подвальную комнату, где я жила со своими детьми, рождёнными от Владимира, вошли те, кто стоял ближе всех к Гарольду. Глава одного знатного дома преклонил передо мной колено и протянул мне что-то завёрнутое в грубую холщовую ткань. Я приняла это, развернула – корона. Я поняла, что даже преданные псы набрались смелости и укусили своего обезумевшего хозяина. «Всё кончено!» – радостно забилось моё сердце. Другие главы домов в свою очередь также преклонили передо мной колени, но я сделала им знак, чтобы они поднялись. Страна пресытилась войной, страна хотела мира.

***

Мы вошли в кабинет. Гарри был со мной. По лицу доктора ничего нельзя было заранее предугадать.

«Опять они не могут определить какой-то там насморк!» – раздосадованная, я подумала про себя.

На столе лежала папка с моим именем на ней.

– Я бы хотел сначала поговорить со своей пациенткой наедине.

«Ох уж мне эта врачебная этика!» – от негодования у меня даже как-то повело в спине.

– У меня нет никаких секретов от Гарри, – заверила я.

– Хорошо, – немного поразмыслив, согласился доктор.

Он всё ещё молчал, а мы смотрели на него.

– Ну что там вы нашли?! – не выдержала я.

– У Вас болезнь Альцгеймера.

Вся моя жизнь повисла на волоске над огромной пропастью, у которой было не видно дна. Слова доктора означали, что каждый день, а может, и минуту я буду неминуемо делать шаг к краю, а потом начну стремительно падать, лететь, набирая по инерции скорость. Но я не испугалась, потому что это всё – тоже жизнь. Моя.