10 глава.
Но этот миг тут же был смыт волной ярости. Перед ним всплыла картина: ее счастливое, раскованное лицо, склоненное к Тимуру, их общий смех, который звучал так естественно. Для кого? Для кого она нарядилась в этот огненный, вызывающий наряд? Ответ казался ему очевидным.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Он медленно подошёл, его шаги были тяжёлыми и мерными.
–Для кого?— его голос был низким и шипящим. — Для кого все это, Амалия? Для моего брата? Чтобы он увидел, что упустил?
Она попыталась отступить, но спиной наткнулась на холодную поверхность зеркала. Он прижал ее к нему, его руки, горячие и грубые, впились в ее оголённые плечи. Его губы обрушились на ее шею, ее губы — это не было поцелуем, это было наказание, отметка, попытка стереть невидимую печать другого мужчины. Она отбивалась, слабые удары ее кулаков о его грудь были лишь жалким стуком мотылька о стекло.
–Нет... остановись... — ее голос был прерывистым шепотом.
Но он уже не слышал. Одним резким движением он развернул ее лицом к зеркалу, поднял подол шелкового платья. Боль, острая и разрывающая, пронзила ее, когда он грубо вошёл в нее, лишив воздуха и воли. Слезы, горячие и горькие, покатились по ее щекам, но крик застрял в горле. «Они услышат. Родители. Они увидят, какая я на самом деле. Они все поймут.» Его предупреждение звенело в ушах.
–Смотри! — его рык был приказанием, когда он одной рукой держал ее, а другой не давал ей отвести взгляд от их отражения. — Смотри, какая ты! Я твой муж! Я!
Она видела в зеркале свое искаженное болью лицо, его перекошенное яростью. Она слышала его унизительные слова, но уже не могла отвечать. Она тихо плакала, беззвучно шепча одно и то же: «Просто закончи... пожалуйста, закончи...»
Его движения становились все более резкими, будто он пытался не просто обладать ею, а стереть, уничтожить призрак брата, который, как ему казалось, стоял между ними. В его помутневшем сознании жила лишь одна мысль, одно животное убеждение: он должен доказать, что она принадлежит только ему. Даже если в процессе он сломает ее окончательно.
И вот он, с глухим стоном, достиг пика и отпустил её. Амалия безвольно сползла по холодной поверхности зеркала на пол, оставляя на нём влажный след. Её тело горело, душа была разорвана в клочья. «Даже здесь... даже в доме, рядом с родителями... он не может быть другим.» Мысль о будущем, о возвращении в его особняк, была настолько ужасной, что сознание начало отключаться, как щит от невыносимой реальности.
Руслан, не глядя на неё, молча принял душ и вышел из комнаты, оставив её одну в полумраке. Амалия сидела на холодном паркете, прислонившись к зеркалу, и тихо плакала, пока тьма не поглотила её окончательно. Истощённое тело, дни голодовки и чудовищный стресс сделали своё дело — она потеряла сознание.
В этот момент дверь приоткрылась.
–Руслан, отец зовёт...— начал Тимур, но замер на пороге. Его взгляд упал на Амалию, сидевшую в углу в разорванном алом платье. Её голова была неестественно запрокинута, лицо — мертвенно-бледным, а по щекам застыли следы слёз. Он не видел борьбы — он видел результат уничтожения.
–Амалия! — Тимур бросился к ней, нащупывая пульс на её запястье — слабый, нитевидный. Не думая, он схватил с вешалки в шкафу тёплый мужской свитер, закутал её и на руках, как ребёнка, понёс вниз.
Картина, представшая перед родителями, повергла их в шок. Саида ахнула, поднеся руку ко рту, увидев синяки на руках девушки и её безжизненное тело. Аслан побледнел.
–Неужели это... наш сын? — прошептал он с ужасом.
Поднялась суматоха. Вызвали семейного врача. Амалии поставили капельницу с питательным раствором и успокоительным. Всё это время Руслана не было — он уехал в город, не сказав ни слова.
Когда он вернулся поздно вечером, в доме царила гробовая тишина. Амалия всё ещё не приходила в себя, белая и хрупкая на огромной кровати. А в гостиной его ждал ад.
–Монстр! Как ты мог!— Саида, обычно сдержанная, кричала, заливаясь слезами. — Я видела её тело! Это твоя работа?! Ты издевался над ней?
Аслан, его грозный отец, стоял, сокрушённый.
–Я воспитал тебя воином, а не садистом! Она твоя жена! Ты обесчестил наш дом!
Тимур молчал, прислонившись к косяку, но его взгляд, полный немого осуждения, был красноречивее любых слов. Когда родители выдохлись, он тихо, но отчётливо спросил: –Руслан... сколько же она всего от тебя терпела?
Руслан не оправдывался. Его лицо было каменной маской. Он молча прошёл в спальню, где спала Амалия. Капельницу уже убрали. Он бережно, почти с нежностью, которую сам бы в себе не признал, поднял её на руки.
–Я сам разберусь с ней — бросил он в пространство и унёс её в их общую комнату.
Он уложил её на кровать, укрыл одеялом и сел в кресло напротив. Прошло полчаса. Амалия не шевелилась. И в тишине, глядя на её истощённое, спящее лицо, Руслан впервые за долгие годы остался наедине с самым страшным судьёй — с самим собой. И в его душе, под толщей гнева, ревности и жажды контроля, начало шевелиться что-то новое, уродливое и незнакомое. Что-то, очень похожее на стыд. Он смотрел на неё и, возможно, впервые видел не свою собственность, а сломанную им жизнь. И этот взгляд был для него страшнее любого отцовского гнева.