В его руках

И вот она уже стояла перед ним, вся поглощенная унижением. Тело выдавало её с головой – мелкая, предательская дрожь пробегала по коже, а ноги казались ватными. Поднять голову и встретиться с ним взглядом было выше её сил. Она смотрела куда-то в район его колен, чувствуя, как жгучий стыд заливает щёки.

А на лице Руслана красовалась та самая улыбка — торжествующая, полная безраздельной власти. Он наслаждался этой картиной: её сломленная поза, её безмолвное отчаяние.

–Ремень,— прозвучал его приказ, короткий и не терпящий возражений.

Пальцы Амалии плохо слушались, они дрожали и скользили, пока она не расстегнула пряжку и не потянула за металлическую застёжку. Широкий кожаный ремень с глухим стуком упал на пол.

–Теперь брюки,— последовала следующая команда.

Она молча повиновалась, отстранённо отмечая, как её собственные движения будто принадлежат кому-то другому. И вот он предстал перед ней — большой, пульсирующий, пугающе реальный. В её сознании мелькнула абсурдная, оторванная от реальности мысль: «Как такое... огромное... могло поместиться в ней?» Это было физически невозможно, невыносимо.

Испуганный, полный слёз взгляд медленно пополз вверх, пока не встретился с его глазами. Они были почти чёрными, бездонными, и в них плясали отблески его торжества.

–Я...я не умею,— прошептала она, и её голос прозвучал так тихо и беспомощно, что был слышен лишь в гробовой тишине комнаты. —Я не знаю, что делать.

Её признание, казалось, лишь разожгло его. Он начал неспешно, с циничным спокойствием, объяснять ей, что и как делать, его слова были отточенными и унизительными. Амалия слушала, онемев от ужаса, и в конце концов его рука легла ей на затылок, вцепившись в волосы, направляя и контролируя каждое ее жалкое движение.

Поначалу он позволял ей самой задавать темп, но вскоре его терпение лопнуло. Его пальцы сжались сильнее, и он начал настойчиво, грубо двигать её головой, ускоряясь, требуя большего. Её тело взбунтовалось — горло сжалось, вызвав мучительные рвотные позывы. Она забилась, пытаясь оттолкнуть его руками, слабые удары её кулаков по его бёдрам были лишь жалким гусиным пухом о каменную стену. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с слюной, её дыхание прерывалось всхлипами — начиналась истерика, но он не останавливался.

Вскоре его тело напряглось, и с глухим стоном он достиг пика, заполнив её рот горькой, отвратительной жидкостью. Прежде чем она успела отпрянуть, его ладонь грубо прикрыла её губы.
–Глотай,— прозвучал низкий, властный приказ.

Она мотала головой, пытаясь вырваться, давясь и кашляя, но его хватка была железной. И когда до неё дошла вся бесплодность сопротивления, она, сдавленно всхлипнув, сделала глоток. Горечь разлилась по горлу, и её снова затрясло от отвращения.

Он отпустил её, и она рухнула на пол, отползая от него и пытаясь отдышаться.
–Хорошая девочка,— прозвучала его похвала, слащавая и ядовитая, от которой её вывернуло бы наизнанку, если бы в желудке уже было что-то, кроме этой горечи.

Он наклонился, и его губы грубо прильнули к её, заливая её своим вкусом, углубляя поцелуй, пока она не начала снова биться в его руках, давясь и пытаясь отвернуться. Он отстранился лишь тогда, когда сам счёл нужным.

Встав и поправляя одежду, он бросил, как приговор:
–Утром соберёшься. Едем к моим родителям.

–Я не поеду!— вырвалось у неё, голос сиплый от слёз и крика.

–Это не обсуждается, — отрезал он, уже направляясь к двери. — Спи здесь. Не вздумай выходить.

Дверь закрылась. Он ушёл, оставив её одну на полу, в комнате, пропитанной запахом его власти и её унижения. Она не знала, что хуже — то, что он сделал с ней, или то, что ей предстояло встретиться с его семьёй в таком состоянии.

Собрав последние силы, Амалия поднялась и побрела в ванную. Чистка зубов превратилась в долгий и мучительный ритуал, будто она пыталась счистить с себя не только вкус, но и само воспоминание. Закончив все процедуры, она повалилась на кровать, лёжа в темноте и глядя в потолок. Тело ныло, душа была разорвана в клочья, но где-то глубоко внутри, под пластом боли и отвращения, тлела одна-единственная мысль: «Я заставлю тебя заплатить за каждый мой сломанный кусочек. Я переживу это. Чтобы однажды сломать тебя». И с этой тёмной, единственной утешительной мыслью, она наконец провалилась в беспокойный сон.

Наутро, когда Амалия вышла из ванной, на кровати уже лежал новый пакет. Внутри она нашла простое, но элегантное светлое платье из мягкого трикотажа, которое свободно сидело на фигуре

Она нанесла легкий тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами и следы на щеках от слез. Волосы оставила распущенными — темная завеса, под которой можно было спрятать и засосы на шее, и часть лица. В отражении в зеркале на нее смотрелась незнакомая бледная девушка с пустым взглядом, одетая в траур по своей прежней жизни.

Поездка заняла два часа. Первый час они молчали. Амалия смотрела в окно на проплывающие поля и леса, пытаясь мысленно убежать как можно дальше от этого автомобиля, от этого мужчины. Руслан нарушил тишину, не повышая голоса, но каждое его слово было отчеканено из стали.

–Запомни раз и навсегда. Здесь ты — моя счастливая, молодая жена. Никаких истерик. Никаких попыток апеллировать к кому-либо. Ни одного слова против меня. Ты улыбаешься, киваешь и слушаешься меня беспрекословно. Если ты ослушаешься... последствия для твоей семьи будут куда серьезнее, чем подвал.

Амалия лишь кивнула, не отрывая взгляда от окна. Она была готова к встрече с семьей монстров, вырастивших такого сына.

Особняк родителей Руслана был не таким броским, как его собственный, но в его строгих кавказских формах и возрасте чувствовалась настоящая, укоренившаяся сила. Дверь открыла его мать, Саида. И Амалия замерла.

Она ожидала увидеть холодную, надменную женщину. Перед ней стояла худощавая, но прямая как тростинка женщина с седыми волосами, убранными в строгую прическу, и в ее темных, пронзительных глазах светился не упрек, а теплое, хоть и немного печальное любопытство.

–Амалия? Наконец-то мы тебя видим, — голос у Саиды был низким и мелодичным. Она взяла руки девушки в свои, ладони были шершавыми от работы, но нежными в прикосновении. — Добро пожаловать в наш дом, дочка.

Это «дочка» прозвучало так неожиданно, что у Амалии на мгновение перехватило дыхание. Она заставила себя улыбнуться той самой нежной, послушной улыбкой, которую требовал Руслан. –Спасибо, что приняли меня.

За столом ее ждало новое испытание. Запах свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и зелени ударил в нос, и она с болезненной остротой осознала, что не ела нормально несколько дней. Желудок свело от голода. Но когда Саида положила ей на тарелку щедрую порцию, Амалия, следуя негласному правилу «быть скромной», взяла лишь немного, отодвинув основное блюдо. Она ела медленно, маленькие кусочки, боясь, что ее тело предаст ее и ее стошнит от непривычной пищи или от напряжения.

Саида наблюдала за ней зорким взглядом. Она видела излишнюю худобу девушки, ее бледность, ее попытки скрыться за волосами. Она видела, как ее сын сидит напротив, будто грозовая туча, и как Амалия инстинктивно съеживается, когда он поворачивается в ее сторону.

–Ты совсем не ешь, дитя, — мягко сказала Саида, перекладывая в ее тарелку кусок сочной баранины. — Ты что, на диете? Мужчинам нравятся женщины, за которыми есть сила, а не ветер, который гуляет.

Руслан фыркнул: –Она просто стесняется, мама.

Но Саида не отводила взгляда от Амалии. И в этом взгляде не было осуждения. Было понимание.