Архитектор собственной клетки
Приговор суда Драко Малфой слушал, глядя куда-то в пространство над головой судьи. Слова «общественная работа», «конфискация», «магические ограничения» проплывали мимо, как надоедливые мухи. Ему было плевать. По-настоящему, глубоко, до самого нутра, плевать. Азкабан? Пожалуйста. Пожизненный домашний арест в Мэноре? Не проблема. Его уже посадили в самую прочную тюрьму задолго до вердикта — тюрьму из собственного имени, прошлого и леденящего дна, которого он коснулся и от которого отшатнулся в ужасе. Любые стены, накладываемые извне, были лишь жалкой пародией на те, что он выстроил внутри.
Когда пришло официальное письмо от Министерства — не с вызовом, а с уведомлением — о том, что его «уникальные обстоятельства» делают его ценным активом в деле стабилизации Контракта Забвения и что он обязан сотрудничать с Гермионой Грейнджер, лучшим специалистом по древним рунам... он прочитал его, стоя в библиотеке Мэнора. Прочитал дважды.
Внутри что-то дрогнуло. Не надежда — нет, это чувство было сожжено дотла. Скорее... острый, холодный интерес. Шахматная партия, в которой он считал себя уже проигравшей пешкой, внезапно предложила новый ход. Не свободу, но цель. Не искупление, но вызов. И — Грейнджер. Всезнайка. Девочка-герой. Одна из архитекторов его публичного падения и символ мира, который его отверг. Работать с ней было верхом циничной иронии Министерства.
Уголки его губ дрогнули, потянувшись в сторону чего-то, что когда-то было улыбкой. Это было не радость в привычном смысле. Это было удовлетворение от того, что игра продолжается, и на столе появилась новая, сложная фигура. Хладнокровное, почти клиническое принятие неизбежного, окрашенное легким, ядовитым любопытством. Он сложил письмо, положил его в ящик стола и пошел готовиться. Это была работа. И он всегда выполнял свою работу хорошо.
---
Проснувшись на следующее утро после корпоратива, он первым делом ощутил не пустоту рядом с собой, а щемящее похмелье в висках и отчетливый, чуждый запах в своих простынях — смесь ее духов, пота и чего-то неуловимого, чисто «Грейнджер». Он не стал ворочаться, сохраняя видимость сна, пока не услышал сдавленный вздох, шорох ткани и щелчок аппариции. Тишина, воцарившаяся после, была громче любого крика.
Он открыл глаза, глядя на резной балдахин над головой. По кусочкам собирал вчерашний вечер: ее дерзкий, пьяный взгляд, тепло ее кожи под его пальцами, холод стены у нее за спиной, дикую, отчаянную синхронность их тел. Он не сожалел. Сожаление было для слабых, для тех, кто позволял чувствам управлять собой. Он анализировал. Это была ошибка. Опасная, непрофессиональная, чреватая последствиями ошибка. Но факт.
Потом его взгляд упал на шкаф. Дверца была приоткрыта, чего не было, когда они... вернее, когда он занес ее сюда. Он встал, босиком прошел по холодному полу. В шкафу царил его обычный, педантичный порядок: мантии, рубашки, брюки. Но на полке с простыми хлопковыми футболками, которые он носил под одеждой или в редкие дни полного уединения, зияла пустота. Не хватало одной. Старой, темно-серой, самой мягкой.
Ухмылка, наконец, сорвалась с его губ — медленная, непроизвольная, полная черного юмора.
—Украла. Совершила кражу со взломом.Всезнайка Грейнджер-воровка — Саркастично подумал Малфой и сам же усмехнулся над своими мыслями.Это было настолько неожиданно, настолько... глупо и смешно,что она спизданула у него футболку и быстро сбежала вместе того,чтобы спокойно попросить у него и обсудить это все. Эта ситуация разрядила часть напряжения в его груди.
Он обошел кровать и увидел на столе, прислоненный к пустой вазе, листок пергамента. Ее почерк, стремительный и четкий, даже сейчас.
«Это было ошибкой. Мы должны забыть. Работа остается приоритетом. Г.Г.»
Он взял записку, пальцы слегка сжали хрустящий пергамент. «Ошибкой». Конечно. «Забыть». Едва ли. «Работа». Он не сомневался,что она будет жалеть,но ему было плевать.Это же не первый его случайный его перепихон по пьяне.
Спокойно, методично, он прошелся по следам их безумия. В гостиной, у стены, валялось ее платье цвета вина, скомканное, забытое. Чуть дальше — крошечные черные кружевные трусики. Он поднял оба предмета. Ткань все еще хранила тепло... или это ему только казалось? Он не стал нюхать их, не стал прижимать к лицу, как это сделал бы сентиментальный дурак. Он просто взял и отнес наверх.
В своем шкафу он отодвинул стопку белья в дальний угол полки и положил платье и белье туда. Аккуратно, без страсти, просто убрав улики и... заложив основу для чего-то. Не для воспоминаний. Для факта. Для возврата, если получится. Хотя кому он врет? Он просто совершил это действие — архивирование доказательства их взаимной слабости.
Потом закрыл дверцу шкафа. Щелчок замка прозвучал как точка.
---
Работа в последующие три месяца стала его крепостью, его дисциплиной, его оправданием. Каждое утро он возводил стены. Не из камня, а из льда и стали. Он научился — методом болезненных проб и ошибок — отгораживать часть своего сознания. Не разрывать связь (это было невозможно), а создавать шлюзы, фильтры.
Когда ее присутствие нависало на краю его разума, он концентрировался на дыхании, на тактильных ощущениях: холод ручки пера в пальцах, жесткость страницы под ладонью, вкус чая на языке. Он направлял поток своих мыслей в узкое, логическое русло: анализ руны, поиск аналогий, построение гипотез. Он научился не чувствовать при ней, а думать. Думать так громко и ясно, чтобы эмоциональный шум тонул в этом потоке.
Это требовало титанических усилий. Каждый день был умственным сражением. Иногда, когда она нечаянно касалась его руки или когда их взгляды встречались чуть дольше необходимого, ледяная плотина давала трещину. Он чувствовал всплеск чего-то теплого, смутного, неловкого с ее стороны и мгновенно отвечал уколом сарказма — не только вербального, но и ментального, направляя в канал связки острое, отточенное лезвие холодной логики или язвительного замечания. Он атаковал, чтобы защититься.
Он видел, как она съеживалась, отводила взгляд, уходила в работу. И внутри, глубоко под слоями льда, что-то болезненно сжималось. Но это сжатие он тут же изолировал, помещал в ту же воображаемую коробку в своем сознании, где уже лежало платье в шкафу. Не сейчас. Может быть, никогда.
Их прорыв в понимании контракта как «долга», передающегося по крови, стал для него одновременно откровением и приговором. Страх, настоящий, животный страх сковал его на мгновение. Но даже этот страх он пропустил через фильтр анализа. Угроза? Да. Новая переменная в уравнении. Значит, нужно искать не способ укрепить контракт, а способ... аннулировать долг. Или перевести его. Это была сложнейшая задача. И она, эта задача, стала его новой навязчивой идеей, еще одной стеной, защищающей его от всего остального.
Когда Грейнджер вернулась от Робардса с новостями о его официальном трудоустройстве, он воспринял это с тем же холодным принятием, что и первое письмо. Новые цепи. Но и новые инструменты. Он подписал контракт, чувствуя, как магия обязательства вплетается в уже существующий клубок чар вокруг него. Что ж, пусть. Одна печать больше, одна меньше.
Выйдя из кабинета и услышав ее «Не опаздывайте», он сдержал порыв сказать что-то колкое. Вместо этого он просто смотрел ей вслед. Она несла с собой вихрь из всего, что он пытался подавить: память о ее тепле, стыд за свою слабость, раздражение от ее моральной непоколебимости, и этот чертов, неуместный интерес, который проскальзывал даже сквозь его ледяные барьеры.
Он вернулся в Мэнор, в свою пустующую крепость. Прошел в спальню. Открыл шкаф. В темноте, на полке, лежало винное пятно ее платья. Он не вынимал его. Просто посмотрел.
Потом закрыл дверцу. Щелчок.
Работа завтра. Приоритет. Все остальное — архивировано, заморожено, отложено. Он был Драко Малфой. Он выживал. А для выживания нужны стены, а не окна. Даже если за этими стенами иногда мерещился запах ее духов и отзвук ее смеха, который он слышал всего один раз, много лет назад, и почему-то до сих пор помнил.