Горькая медаль
Три месяца после того вечера были для Гермионы экзаменом на выносливость, который она сдавала со скрежетом зубовным и ледяным спокойствием, граничащим с онемением. Каждый день в кабинете во время работы с Малфоем был напоминанием о ее слабости. Не только той, что случилась под влиянием алкоголя и напряжения, но и той, что последовала за ней: трусливое бегство, записка-оправдание.
И он... он был безупречен. Холоден, собран, остр на язык, но в рамках профессиональных границ. Он возвел стену так высоко и так прочно, что, казалось, того вечера не было вовсе. Его спокойствие злило ее. Его мгновенное принятие на работу в Министерство — резало, как нож.
Она пробивалась сюда годами. Ей пришлось бороться с предубеждениями, доказывать свою компетентность, сносить замечания о «слишком эмоциональном подходе». А ему, бывшему Пожирателю Смерти, достаточно было нескольких месяцев работы над одним-единственным делом — делом о его же собственной семье — и его приняли. Да, с испытательным сроком, но приняли. Несправедливость этого горела у нее в горле, как не проглоченная таблетка.
Она не ревновала. Она была возмущена. И эта обида, грязный, липкий ком, росла внутри нее с каждым его колким, но точным замечанием, с каждым его бесстрастным взглядом, скользившим по ней, словно она была очередным свитком для изучения.
Прорыв в их работе, который они совершили, был важен, но он же и обострил все до предела. Понимание, что контракт — это не просто печать, а магический долг, нависший над Драко, добавило ей тревоги, которую она категорически отказывалась признавать заботой о нем. Это была профессиональная тревога. Не более.
Именно в таком состоянии — на взводе, с камнем обиды под сердцем — они и наткнулись на новую зацепку. Работая с картой родословной Малфоев, сопоставляя ее с узорами контракта, Гермиона заметила аномалию.
— Смотри, — сказала она, не глядя на него, указывая пером на пергамент. — Энергетические узлы контракта особенно плотны в периоды, совпадающие со смертями твоих предков по прямой мужской линии. Не со всеми. А с теми, чьи смерти были... насильственными. Или подозрительными.
Драко подошел, заглянул через ее плечо. Он стоял близко, но не касаясь ее. Она чувствовала тепло его тела и напряглась.
— Предположим, — сказал он своим ровным, аналитическим тоном, который сводил ее с ума. — Контракт питается не просто «грехами», а некими... невыполненными обязательствами. Или неискупленной виной. Смерть обрывает возможность искупления для носителя, но не для долга. Долг переходит дальше, на следующего в роду.
— Как мистическое наследственное заболевание, — пробормотала Гермиона, делая пометки. — Но что это за вина? Что такого совершили твои предки, что даже смерть не стала оплатой?
— Малфои, Грейнджер, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучал оттенок чего-то древнего и мрачного, что было больше, чем просто сарказм, — за тысячелетнюю историю наверняка совершили достаточно, чтобы свести с ума любого архивариуса. Пыточные камеры в подвалах, союз с Темными Лордом, ритуальные убийства ради силы... Выбери что-нибудь на свой вкус.
Она резко обернулась к нему. — Ты говоришь об этом так... спокойно. Как будто это какие-то пустяки,бытовые вещи.
Он пожал плечами, отходя к своему столу. — Это факты истории. Сентиментальность к костям предков — роскошь, которой у меня нет. Ты хотела знать возможные источники «долга». Я их называю.
— Но это не просто факты! — голос ее сорвался, и она не смогла его сдержать. Месяцы напряжения, обиды и невысказанной ярости нашли лазейку. — Это чьи-то жизни, чьи-то страдания! И этот «долг», как ты его называешь, теперь висит над тобой, потому что они не смогли или не захотели за это ответить! И ты... ты просто стоишь и анализируешь, как будто это не твоя шкура на кону!
Он медленно повернулся, и его лицо было гладким, как лед на озере. Но в глазах, сузившихся до щелочек, вспыхнули опасные искры.
— А что, по-твоему, я должен делать, Грейнджер? — спросил он тихо, слишком тихо. — Рыдать? Каяться? Биться головой о стену в твоем присутствии, чтобы ты наконец сочла мою реакцию достаточно эмоционально адекватной? Ты изучаешь руны. Я изучаю последствия. Мы оба делаем свою работу. Не пытайся навязать мне свой шаблон «правильного» переживания.
— Мой шаблон? — она засмеялась, и звук вышел горьким. — Мой шаблон предполагает, что если над тобой нависла смертельная опасность из-за преступлений твоей семьи, ты можешь хотя бы перестать строить из себя циничного идиота на два часа!
— О, прости, — он сделал шаг к ней, и его холодная маска дала трещину, обнажив ярость. — Я забыл, что у тебя есть список правильных реакциях. Ты же герой. Ты всегда знаешь, как надо. Как надо воевать, как надо прощать, как надо... забывать. — Он произнес последнее слово с такой ядовитой интонацией, что ее будто ударило.
Связь, которую они оба так тщательно приглушали, рванула плотину. От него хлынул поток — не мыслей, а чувств: леденящее презрение не к ней, а к этой ситуации, к самому себе, горечь, острая как лезвие, и что-то еще... раняще-острое разочарование. В ней? В самом себе? Она не поняла.
— Не смей, — прошипела она, чувствуя, как глаза наполняются предательскими слезами от ярости и этого внезапного, незваного вторжения. — Не смей говорить со мной о забытых воспоминаний! Ты думаешь, я не вижу, как ты отгородился? Как ты играешь в хладнокровного аналитика, пока внутри все кипит? Ты боишься, что если хоть на секунду опустишь щит, я увижу, каков ты на самом деле? Испуганный мальчишка, который до сих пор не может принять, что его отец использовал его как расходный материал!
Она видела, как белеют его костяшки, сжимающие край стола. Видела, как дергается мышца на его скуле. Но его голос, когда он заговорил, был похож на шелест замерзающего листа.
— А ты, Грейнджер, — сказал он, разделяя каждое слово, — какова ты на самом деле? Неужели Всезнайка, золотая девочка Министерства, которая так боится допустить ошибку, что сбегает на рассвете и ворует чужую одежду, чтобы потом притворяться, что ничего не было? Которая так возмущена, что меня взяли на работу, будто твоя собственная карьера — это священная реликвия, а моя — оскорбление? Которая, судя по всему, до сих пор не может простить себя за то, что это я — Он выделил последнее слово,сказал громче и четче — был рядом в ту ночь,и не прощаешь уже мне того, что мне после всего пары месяцев работы дали шанс, который ты сама с таким трудом выгрызла?
Каждое слово било точно в цель, обнажая все ее тайные, стыдные мысли. Она стояла, оглушенная, чувствуя, как жгучий стыд и ярость смешиваются в один взрывчатый коктейль.
— Не смей! — крикнула она, уже не сдерживаясь. — Ты понятия не имеешь, через что я прошла! Ты понятия не имеешь, каково это — бороться за каждую прядь уважения, в то время как такие, как ты, получают все по щелчку пальцев, потому что у них правильная фамилия или потому что они внезапно стали полезны! И да, я возмущена! Я возмущена тем, что ты здесь! Что я должна делить с тобой воздух, делить открытия, делить... — голос ее сорвался.
— Делить что, Грейнджер? — он бросил вызов, его глаза горели холодным пламенем.— Делить ответственность? Или делить воспоминания о том, как ты прижималась к той самой стене, задрав ноги мне на бедра, и просила... нет, требовала больше?
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была оглушительной. Гермиона почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он никогда не упоминал это. Никогда. Они делали вид, что этого не было.
И это, это последнее, самое грязное и правдивое обвинение, переполнило чашу. Все, что копилось месяцами, вырвалось наружу единым, горьким потоком.
— Хорошо! — закричала она, и слезы, наконец, хлынули по щекам, но она даже не пыталась их смахнуть. — Хорошо, давай поговорим об этом! О том, что это была ошибка! Огромная, идиотская, непростительная ошибка! Я была пьяна, я была одинока, я была зла на весь мир, и ты был рядом. И да, я сбежала, потому что испугалась! Испугалась себя, испугалась этого... этого безумия между нами, которое даже контракт не может объяснить! И я взяла твою дурацкую футболку, потому что была не в себе! Потому что мне было стыдно, больно и... и черт возьми, я не знаю почему!
Она видела, как он замер и спокойствие к лицу вернулось, но уже не могла остановиться.
— А ты! Ты взял и просто... включил ледяного принца! Как будто ничего не произошло! Как будто мы не... Ты просто пришел на работу, начал строить из себя циника, получать свои похвалы от Робардса, свою должность, и даже глазом не моргнул! А мне пришлось каждый день приходить сюда и видеть тебя, и помнить все, и делать вид, что мне тоже все равно! И самое ужасное... — она сглотнула ком в горле, — самое ужасное, что в глубине души я завидовала тебе. Завидовала твоему спокойствию. Твоей способности все отбросить и работать. Потому что я не могла! Я до сих пор не могу!
Она тяжело дышала, готовая, что он сейчас ответит очередной колкостью, что разорвет ее в клочья своим сарказмом.
Но он молчал. Просто смотрел на нее. Его ярость, казалось, угасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя лишь усталую пустоту на лице и что-то нечитаемое в глазах.
— Я не отбросил, Грейнджер, — наконец произнес он, и его голос был до неприличия спокойным после ее истерики. — Я архивировал. Это не одно и то же. И если ты думаешь, что мне было легко получить эту должность, пока ты смотришь на меня взглядом, полным осуждения и... этой самой зависти, о которой ты только что кричала, то ты ошибаешься. Это не подарок. Это другие кандалы. И я ношу их, потому что у меня нет выбора. Так же, как и у тебя сейчас нет выбора, кроме как работать со мной дальше.
Он повернулся к столу, собирая свои бумаги, движения точные и выверенные.
— Мы нашли важную зацепку о природе долга, — сказал он уже совершенно деловым тоном, будто не было только что выплеснутой грязи, обид и слез. — Я предлагаю сосредоточиться на поиске конкретных инцидентов в истории семьи, которые могли породить такие магические обязательства. Архивы Министерства, возможно, имеют засекреченные дела. Теперь у меня есть к ним доступ. Я займусь этим.
Он не посмотрел на нее, направляясь к двери. На пороге остановился.
— А что касается всего остального... — он слегка повернул голову, профиль был резким и отстраненным. — Ты хотела, чтобы я перестал строить из себя циника. Прости, но это все, что у меня есть. И это — моя работа. Как и твоя — находить руны. Давай просто делать свою работу, Грейнджер.
Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Гермиона осталась одна посреди разрушенном кабинете, если не физически, то эмоционально. Слезы текли по ее лицу, но внутри уже не было ярости. Была опустошающая, леденящая усталость. Он был прав. Ужасно, цинично прав. У них не было выбора. Они должны были работать. И все эти обиды, эта боль, этот стыд... все это было просто шумом, мешающим сосредоточиться на главном. На долге, который мог его убить. На контракте, который мог раскрыться.
Она медленно вытерла лицо, взяла со стола перо. Рука дрожала. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть контроль. Он архивировал. Может, и ей пора научиться. Положить все это — обиду, зависть, память о его тепле и своих собственных руках, вцепившихся в его волосы, — в темный ящик и закрыть крышку. До лучших времен. Или навсегда.
Она опустила перо к пергаменту, чтобы записать идею о проверке архивных дел. Первая буква вышла кривой. Она сжала перо сильнее, до боли в пальцах, и написала снова. Четче. Тверже.
Работа. Только работа. Все остальное было роскошью, которую она, Гермиона Грейнджер, золотая девочка, больше не могла себе позволить.