Глава 12
POV Лиза
На четвёртый день я перестала различать утро и вечер. Свет в коридоре не выключается вообще. Он льётся под дверь, даже когда в палате темно. Белый, мертвенно-холодный, как в больницах старого образца - тех, где хлорка въелась в стены, а воздух пахнет не антисептиком, а усталостью, которой много лет. Здесь всё вроде новое, но в воздухе всё равно присутствует запах - не грязи и не плесени, а какой-то искусственной стерильности, как будто всё время что-то пытаются скрыть, замаскировать, залить отбеливателем.
Стены в палате не совсем белые - ближе к серому с отливом. Психологически нейтральный цвет, по их логике. Чтобы не тревожил, чтобы не раздражал. Меня он раздражал с первой минуты. Потому что это цвет бесконечной паузы, в которой ты застреваешь, не зная, началось ли уже что-то или всё ещё ждёшь.
Моя кровать у стены, железная, с тонким матрасом, который всё время съезжает. Подушка - комковатая. Одеяло пахнет чужими телами. Не свежими, а как в старых гостиницах: запах, который нельзя выстирать. Он въелся.
В палате ещё две. Светлана - лет сорок пять, с тяжёлым, пустым взглядом, всё время расчесывает себе руки, пока не начинают течь капли крови. Её не останавливают. Только дают бинты. Вторая - девочка моложе меня. Зовут Даша, но она называет себя «Человек». Без фамилии, без возраста. С ней не разговариваю. Я вообще ни с кем здесь не разговариваю.
Медсёстры ходят строго по расписанию. Утро - таблетки. Завтрак - каша, хлеб, чай. Всё из пластика, ложки тоже. Ножей нет. Зеркал нет, даже в душе нет - только мутный металл, в котором ты видишь себя как в грязной воде. Меня это устраивает. Меньше шансов заметить, как я снова стала исчезать.
Терапия началась на второй день. Меня вызвали в кабинет - длинный, с двумя пластиковыми стульями, одна лавка, камера в углу. Психолог - женщина лет тридцати пяти, с лицом, на котором всё время написано «я понимаю», но за этим ничего нет. Она задавала вопросы: «Когда вы впервые почувствовали тревогу?», «Что вы чувствуете сейчас?», «Чего вы боитесь?» Я не отвечала, просто смотрела на неё, без вызова, просто - прямо. Она выдержала минут пятнадцать, потом сказала, что это «нормально», и назначила следующую встречу через три дня.
После терапии я сидела на лавке в коридоре. Смотреть было не на что. Люди ходят туда-сюда. Кто-то раскачивается. Кто-то разговаривает сам с собой. Один парень - высокий, костлявый, всё время повторяет одну и ту же фразу: «Меня не видно, меня не видно, меня не видно». Я слушаю и думаю: а меня слышно, меня вообще хоть кто-то сможет услышать?
К вечеру снова таблетки, они горькие. Усыпляют не сразу, но резко. Ложусь, спина болит, подушка комом. Слышу, как Светлана царапает себя ногтями. Кто-то в коридоре кашляет. Кто-то смеётся. Я смотрю в потолок, закрываю глаза, думаю о теле.
Тело - единственное, что осталось. Но оно и есть моей проблемой. Тело не слушается, не молчит. Тело хочет есть, спать, двигаться, чувствовать. Тело помнит, кто к нему прикасался, кто приказывал, кто делал вид, что «заботится». Тело стыдится сна, в котором чужая девушка оказывается ближе, чем кто-либо был в жизни. Тело дрожит от того, что его называют «больным», хотя оно просто не выдерживает больше.
На пятый день я просыпаюсь рано, света нет, в палате тихо. Я не двигаюсь, просто лежу, смотрю в стену. Не в окно - в стену. Потому что окно - это слишком много для меня. Там деревья, машины, зима, всё продолжается. А у меня всё на паузе...
Мне хочется, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал: «Мы ошиблись. Тебе не сюда. Мы передумали». Но никто не приходит. На обходе врач говорит, что адаптация идёт нормально. На обеде дают куриную котлету, холодную. За столом никто не разговаривает.
Иногда я вспоминаю лицо Кристины. Не сцену спасения, не бордюр. А как она сидела - тихо, без слов, как будто это было нормально. Как будто тишина - это не что-то, что надо заполнять. Это - форма доверия. Я не знаю, почему именно она всплывает в голове. Не Лёша, не мать, не школьные времена. Только она, как будто единственный живой момент за последние месяцы.
Я боюсь, что забуду. Что моё тело, загруженное таблетками и режимом, вычистит даже эти образы. Поэтому по ночам встаю, когда все спят и сижу, не думаю, не пытаюсь запомнить. Просто держу в себе. Как будто чем дольше я молчу, тем сильнее всё сохранится.
На седьмой день приходит новый психолог. Мужчина. Представляется по имени, но я не запоминаю. Смотрит дольше. Говорит медленно. У него другой тон. Говорит не «расскажите, как вы себя чувствуете», а:
- Здесь всё воспринимается иначе. Даже молчание. Иногда вы говорите гораздо больше, чем вы думаете.
Я смотрю на него. Не отвечаю. Он кивает.
- Хорошо. Тогда будем просто сидеть.
И мы сидим, молчание, никаких блокнотов, никаких диаграмм. Просто двое в этой тишине. Мне это знакомо. Это - как тогда...
Я выдыхаю. Внутри не становится легче, но и ничего не становится хуже.