Глава 27.
Семья снова загудела разговорами, но Седрик, видимо, решил не отступать. Он посмотрел на Билли и, чуть прищурившись, сказал:
— Но всё-таки, если подумать, без мяса ведь невозможно быть... полноценным.
Я уже хотела вспыхнуть, но Билли вдруг подняла взгляд от тарелки и очень спокойно, даже мягко ответила:
— Знаешь, Седрик, я без мяса живу лет десять. И ничего, вроде полноценная — песни пишу, на сцену выхожу, даже твою девушку обнимать могу, — она слегка повернулась ко мне и подмигнула.
За столом раздался смех, даже бабушка, которая обычно сохраняла серьёзность, прикрыла рот рукой. Эмма прыснула, а Седрик покраснел так, что уши стали цвета вина.
— Я... это я не то имел в виду... — начал он, но дедушка-итальянец снова вмешался:
— Ragazzo, не спорь с женщиной, у которой больше фанатов, чем у тебя друзей.
Смех за столом усилился, и даже отец, который старался быть строгим хозяином вечера, не выдержал и улыбнулся.
Билли повернулась ко мне, едва слышно прошептав:
— Кажется, я только что прошла тест на выживание в твоей семье.
— Ты не просто прошла, — ответила я в тон, — ты его сдала с отличием.
— Отлично, — Билли расправила плечи и взяла бокал с водой. — Теперь я жду медаль.
— Медаль? — удивилась я.
— Ну да, «За мужество в борьбе с Седриком Гансом», — серьёзно сказала она, коверкнув имя так, что я едва не захлебнулась смехом.
А бабушка с Италии вдруг хлопнула в ладоши:
— Questa ragazza mi piace! (Эта девушка мне нравится!)
И вся напряжённость в один миг растворилась, уступив место радости и смеху.
За столом стало особенно оживлённо, когда разговоры начали перескакивать с английского на итальянский. Бабушки с дедушками обменивались фразами, вставляли в речь испанские выражения, и смех за столом звучал мелодично, словно музыка.
Я наклонялась к Билли и тихо переводила ей на ухо каждое слово. Она слушала внимательно, иногда кивая, а иногда широко округляла глаза.
— Подожди... — прошептала она, чуть повернувшись ко мне. — Ты хочешь сказать, что вся твоя семья говорит и по-итальянски, и по-испански?
— Ага, — улыбнулась я. — Ну... кроме младших. Они ещё путаются, но стараются.
Билли уставилась на меня с полным недоверием:
— Вы что, тайная мафия?
Я прыснула со смехом, прикрыв рот рукой.
— Нет, просто у нас это... традиция.
Она на секунду задумалась, а потом с хитрым блеском в глазах добавила:
— Знаешь, мне безумно нравится, когда ты начинаешь ругаться на итальянском или испанском. Это звучит так страстно, что я забываю, что ты сердишься.
Я закатила глаза, но улыбка меня выдала.
— Правда?
— А ещё, — она склонилась ближе, почти касаясь губами моего уха, — когда ты делаешь мне комплименты на французском, я вообще теряю голову. Потому что я не понимаю ни слова, но тон... ох.
Мои щёки мгновенно вспыхнули, и я едва не уронила вилку.
— Ты неисправима, Билл.
— Я — честная, — ухмыльнулась она.
Тем временем бабушки и дедушки переключили внимание на Билли. Их вопросы сыпались один за другим:
— Как ты пишешь музыку?
— Правда ли, что у тебя были концерты в Риме?
— А какие у тебя любимые книги?
— Как родители отнеслись к тому, что ты выбрала сцену?
Билли отвечала открыто, с юмором, иногда подкалывая саму себя. Она рассказывала про то, как однажды упала на сцене и выкрутила это в шутку, как пишет песни с Финнеасом, как обожает наблюдать за реакцией публики.
Я смотрела на неё и понимала: она легко, без лишней маски вливается в семью. Смех за столом, искренний интерес бабушек и дедушек, её улыбки — всё это создаёт ощущение, будто Билли была здесь всегда.
После того как бабушка на итальянском неожиданно отрезала Седрика в его попытках спорить о веганстве Билли, за столом повисла лёгкая пауза. Седрик растерянно моргнул, понимая, что совершенно ничего не понял, кроме того, что бабушка явно не в восторге от его слов. Билли, хитро улыбаясь, повернулась ко мне:
— Ханна, — тихо сказала она, — теперь ты обязана научить меня итальянскому. Хотя бы ругательства!
Я едва сдержала смех, глядя на её озорные глаза, и остальные за столом тоже рассмеялись. Даже Седрик, хоть и не понимал большинства слов, уловил интонацию и кивнул, смущённо прикрыв лицо рукой, осознавая, что лучше на время заткнуться.
Билли слегка обвила меня рукой под столом и прошептала:
— Представляешь, как это будет весело... ругаться и восхищаться одновременно.
Я улыбнулась ей в ответ, а бабушки и дедушки, довольные её живым характером, продолжали задавать вопросы, иногда вставляя фразы на итальянском, а Билли с озорством пыталась угадывать смысл, всё время подглядывая на меня за подсказкой.
Вечер постепенно становился мягким, приглушённый свет ламп отражался в бокалах с вином, а взрослые продолжали оживлённо обсуждать свои дела, вспоминая старые истории и делясь смешными моментами. Мы с Билли остались рядом, наблюдая за всем этим и позволяя атмосфере медленно обволакивать нас.
Я снова не удержалась и бросила очередную шутку в адрес Джеймса — смешной, слегка ехидный выпад, который тут же вызвал хохот вокруг стола.
— Я уже достаточно п'ян, чтобы сказать, — тихо, но с улыбкой заговорил дедушка, — что Ханне досталось всё, и это всё великолепно: юмор, ум, таланты и ещё много-много всего.
Я покраснела, а Билли, не упустив момента, скользнула рукой по моей щеке, бережно взяла подбородок и повернула моё лицо к себе.
— Ещё и глаза трёх цветов, — добавила она тихо, с такой нежностью, что я невольно улыбнулась.
Билли вновь осторожно, но с игривой серьёзностью, повернула моё лицо к остальным взрослым за столом, будто показывая: «Смотрите, это она».
— Вот как такое возможно? — восхищённо произнесла Билли, и её взгляд был полон лёгкого изумления и любви одновременно.
— Видимо, родители больше всего старались над Ханной, — смеясь, сказал Джеймс, — будто заранее знали, что она будет лучшей из десяти.
Вокруг раздался дружный смех, а я прижалась к Билли, ощущая её тепло и поддержку. Всё это было одновременно весело, трогательно и слегка неловко, но именно такие моменты делали этот вечер особенным — вечер, где вся семья, даже с десятком детей и разными характерами, смеялась и радовалась.
Я поднимаюсь по лестнице, держа в одной руке свои каблуки, а в другой — руку Билли, которая слегка скользит по моей, ведя меня вверх. Сердце бьётся быстрее, лёгкая дрожь проходит по спине, а улыбка не сходит с лица.
Мы заходим в мою комнату, закрывая дверь за собой, и я без лишних слов накрываю её губы своими. Тепло её дыхания смешивается с моим, мир вокруг будто растворяется.
— Весь вечер хотела это сделать... — шепчу я, губы прижимаясь к её, чувствуя лёгкую дрожь и нетерпение.
— И я... — отвечает Билли, сдавливая мою руку сильнее, её глаза сияют, и в них отражается та же смесь желания и нежности, что и в моих.
Мы смеёмся тихо, чувствуя, что всё вокруг перестало существовать, кроме этого момента, только нас двоих.
Я прижимаю Билли к столу, чувствуя её тепло и ритм дыхания рядом со мной. Но она вдруг ловко меня перехватывает: её руки обвивают меня, и с лёгкой улыбкой она берёт инициативу в свои руки.
В мгновение ока я оказываюсь прижатой к столу, а Билли уверенно поднимает меня и садит прямо на его поверхность. Мои руки инстинктивно находят её талию, наши лица оказываются на расстоянии всего лишь дыхания.
— Вот так... — шепчет она с лёгкой дерзостью, её глаза сияют азартом. — Теперь игра по моим правилам.
Я смеюсь, слегка отпуская напряжение, наслаждаясь этим обменом силой и доверием. Между нами витает смесь веселья, страсти и полного ощущения, что мы — единственные в этом мире.
Она аккуратно раздвигает мои ноги, и я ощущаю, как её руки скользят вверх, исследуя каждую линию, каждую кривую. Её пальцы нежные, но уверенные, и каждый касание будто подхватывает ритм, постепенно ускоряя темп.
Когда я выпускаю тихий вздох, она ловко и мягко затыкает мои стоны поцелуем — не торопливо, а так, чтобы каждая секунда была наполнена близостью и игрой. Её губы на моих словно обещают, что мы здесь и сейчас, и мир вокруг нас исчезает, остаётся только дыхание, тепло и этот тонкий танец, где мы двое — одновременно смелые и уязвимые.