Глава 59
– Я хочу услышать твою версию, – проходит целая вечность, прежде чем она решается начать.
– Ты поверишь мне на слово?
– У тебя нет причин лгать, – она поднимает на меня изможденный потухший взгляд, выворачивающий мои кишки наизнанку. Бледная, уставшая от потрясений, с ног до головы покрытая ссадинами и синяками. Невыносимо мучительно смотреть на следы от прикосновений ублюдка Братена. – Или есть? – в темно-янтарных глазах мелькает подозрение.
– Нет, Юля, – отрицательно качаю головой.
– Расскажи мне про Соломоновых, – выдыхает она, вцепившись пальцами в кружку с кофе. – Что с ними случилось на самом деле?
– Хочешь знать убил ли я их? – скупо уточняю я. Она коротко кивает. – Меня продержали в тюрьме три года по обвинению в организованном разбойном нападении на дом моих последних опекунов. Три года в тюрьме для малолетних преступников в ожидании суда. В итоге обвинение рассыпалось за неимением веских улик и меня оправдали, – сухо отрезаю я.
– Разве бывает, чтобы невиновного человека продержали в заключении так долго? – тщательно подбирая слова, спрашивает Юлия.
– А кто сказал, что я не был виновен? – приподняв бровь, мрачно отвечаю я, заметив, как темнеет ее лицо. – Косвенно моя вина имеется, Юль. Я знал парней, которые устроили налет на дом Соломоновых. Так уж сложилось, что среди бродяг, преступников и прочего сброда мне было комфортнее, чем в приёмных семьях. Я сбегал на улицу при первой же возможности. К тому моменту, как случилась трагедия, они вернули меня в приют, а мои приятели решили, что им теперь ничто не мешает ограбить укомплектованный дом моих бывших опекунов. Я не участвовал в налёте, и не я был тем человеком, кто связал их и поджег дом. Парней взяли с поличным, когда те пытались бежать. Оказавшись в участке, они дружно указали на меня, заявив, что я сбежал первым. На самом деле в ту ночь я находился в другом месте, зависал на тусовке, где развлекались такие же отмороженные, обдолбанные подростки. Я был в отключке, Юль. Под дешевыми синтетическими наркотиками. Очухался уже в полиции. – излагаю краткую суть случившегося. – Никто из тех, кто тусовался вместе со мной, не подтвердил алиби. И это неудивительно. У большинства этих парней даже документов не было. Следствие считало, что у меня были мотивы – месть и нажива, плюс многочисленные приводы в прошлом и как отягчающее обстоятельство – наркотическое опьянение на момент задержания. Из доказательств – только показания бывших дружков, которые они в итоге изменили, но моим делом никто не хотел заниматься. Государственный адвокат появился всего пару раз.
– Парень, которого ты избивал на видео, это один из тех, кто подставил тебя? – нервно сглотнув, уточнила Юля.
– Да, но он меня спровоцировал. Этого, к сожалению, на записи нет. Этот парень до сих пор сидит, Юль. И я бы мог, если бы мне не назначили нового адвоката, который буквально за пару месяцев выстроил защиту и довёл дело до оправдательного приговора.
Юлия
Верю ему. Знаю, что не он поджег, что не убивал приёмных родителей. Из уст Дани все звучит логично и понятно, и я в который раз жалею, что слишком поспешно повелась на манипуляции Сотниковой.
Во взгляде Дани темнеет едва уловимое, хорошо скрываемое, чувство вины. С ним должно быть, было трудно жить, и что-то мне подсказывает, что это именно три года в тюрьме сделали из уличного разбойника начинающего бизнесмена.
Кого-то они бы сломали, кого-то другого, но не Даниила Милохина. Находясь в заточении, он словно спящий вулкан, копил свою силу для того, чтобы разверзнуться искристой магмой на ближайшие города и покорить бизнес-олимп.
– Отчасти Сотникова сказала правду. Не виню тебя, за то, что ты поверила. Понимаю, почему пошла на свою рискованную авантюру, – его мышцы напрягаются, когда он чеканит эти слова. Хлестко, жестко, наказывая меня, не поднимая руки, ставит на место одним взглядом. – Все произошло так, как должно было произойти. Видимо.
– А что насчет её? – не могу произносить ни имя, ни фамилию этой женщины. У меня до сих пор мороз по коже от её жуткого, истеричного смеха.
– Я привел к банкротству компанию Сотникова. Строго бизнес, малышка. Ты не хуже меня знаешь, какие правила игры на большом поле. С Еленой мы были любовниками до того, как она вышла замуж за старика Давида. Если тебя интересует любил ли я её, то однозначного ответа на вопрос нет. Наверное, да. Я был молод, неопытен, беден, полон амбиций и нерастраченного тестостерона. Она меня ослепила. Это действительно было, и врать, что мной двигали только инстинкты – бессмысленно. В тюрьме я таких, как она, только в журналах видел, а тут со мной в койке оказалась настоящая богатая красивая холеная сука, на которую все поголовно пускали слюни. Есть от чего потерять голову, – дальше Даня фактически повторяет слова Сотниковой, которая рассказала мне их историю ещё в фитнес-клубе. Здесь она не наврала, лишь эмоций от себя добавила. – Все это неважно сейчас, Юль. Прошлое не имеет никакого значения. Я давно прозрел.
– Давно? – скептически уточняю я, и еще не зажившая рана на сердце снова начинает кровоточить. – Неделю назад ты не выглядел прозревшим.
– Она грозилась опубликовать подробности моей юности, если я не соглашусь на ее условия. Елена требовала не только долгосрочные договора и снятие всех санкций с ее компании, но и брачный контракт. Я хотел уладить сложности, не предпринимая кардинальных мер, – сухо произнес Милохин, вводя меня в шок.
– Ты собирался жениться на ней?
– Конечно, нет!
– Но трахнуться с ней не побрезговал? Как, интересно, это помогло тебе уладить сложности?
– Никак, Юль, – безэмоционально отвечает Милохин. – Я выиграл время, пока мои информаторы искали компромат на Елену.
– Выигрывал время при помощи члена? – меня несет, но я просто не могу удержать в себе жгучую ядовитую обиду. – Может, ты сам этого хотел, Милохин? Получил удовольствие?
– Юля, зачем ты мучаешь себя? – он пытается вразумить и одновременно успокоить меня. – Я действовал исходя из ситуации. На тот момент пустить ей пулю в лоб не казалось мне правильным решением. Я получил необходимые данные в то утро, когда ты вылетела в Москву, вышвырнул её из своей квартиры и аннулировал договора.
– Только секс аннулировать не получится, – вспыхиваю я. – Наивная дурочка Юля не вовремя приехала и все испортила.
– Ничего ты не испортила. Я признаю, что совершил ошибку, но не жалею, что стрелял в нее и Братена, – совершенно спокойно говорит Даня. Меня вновь мелко трясет, когда я вспоминаю, как Милохин «убрал» две жизни. Словно delete на клавиатуре нажал.
– И что теперь, Даня? По сути она добилась своего. Секреты, за которые ты так держался, теперь известны всему миру. Я тоже приложила руку, но у меня есть … – дергаю плечом, не находя слов. Оправдание? Разве мне жаль? Я хотела спастись, освободиться от морального гнета и его оков, и мне жаль лишь то, что не удалось все решить мирным путем. Не хотела я его сливать и не знала, что кошмаром вся ночь и план обернется. Но и моих косяков никто не отменял. Ведь могла бы поговорить с ним, попытаться. Хотя он не дал бы сказать, нашел бы способ меня и дальше удерживать «девочкой по контракту». Не произойди эта ночь, Даня и я вряд ли бы прошли через полную переоценку ценностей, которая меняет всю колею наших путей, и полностью меняет наши взгляды на жизнь, на принимаемые решения.
Люди до банального просты. Иногда нам нужно пройтись по тонкой нити. Над пропастью, едва удерживая равновесие…чтобы хоть что-то понять, чтобы прозреть, измениться. Чтобы начать, наконец, ценить. Ценить жизнь. И просыпаться с простой мыслью, которая меняет все: сегодня – не очередной «день сурка», а ещё одно чудо, в котором можно найти миллионы возможностей и бесценные секунды времени, в которые мы можем любить близких.
– Тебе не о чем жалеть, Юля, – он преодолевает расстояние между нами и поддевает мой подбородок, пристально заглядывая в глаза. – Теперь твои руки развязаны. Но главное, что ты жива, девочка, – в его голосе звучат одержимые нотки.
Я не могу унять мелкой дрожи в теле. Страх остается, не уходит. Ещё один удивительный факт: в моих глазах, Данил Милохин– некто вроде жесткого палача и всесильного героя, одновременно.
– Все ещё боишься меня? Я не мог поступить иначе, Юль. Есть люди, против которых не работает закон. И они действуют исключительно за чертой закона, не понимая иных мер.
– Меня пугает все это, Дань, очень. Твой мир, полный пепла и грязи. Я не хочу быть причастна ни к чему подобному, несмотря на мои чувства к тебе, – скулы Дани подрагивают, словно я только что залепила ему мощную пощечину. – Все это слишком для меня. Не знать, что будет завтра, жить в постоянном страхе, – теперь уже я нежно обхватываю его подбородок, скулы, и мы чертовски близко опять. Внутреннее чутье и эмпатия подсказывают мне, что он ждал совсем других слов, но я не хочу подстраиваться и угождать.
– Почему ты сделал это сам? Я же просила тебя…, – едва слышно выдыхаю я. – Ты убил двоих на моих глазах и спрашиваешь, почему я боюсь тебя? Откуда мне знать, что ты не делал этого раньше и не сделаешь снова?
Даниил
– Поверить, Юль, – хрипло говорю я, и подвинув стул, сажусь напротив неё. Смотрю в её глаза, переплетая наши пальцы. – Сделать выбор в мою пользу, несмотря ни на что.
– Ты бы смог? – отчаянно всхлипнув, спрашивает она.
– Да, – уверенно киваю я. – Уже сделал. Я хочу быть с тобой, малышка. Знаю, что я – не принц из девичьих фантазий, и сейчас кажусь тебе пугающим незнакомцем. Мне придется сильно постараться, чтобы ты снова научилась доверять мне и не бояться, но обещаю, что ты не пожалеешь, если тоже выберешь меня. Я позабочусь о тебе, Юль.
– А если не выберу? – ее ресницы опускаются, скрывая от меня выражение глаз. Сердце дергается от боли, которую я, без сомнения, заслужил. Я могу поклясться, что больше не дам ей ни одного повода усомниться во мне, но мои слова ничего не изменят.
– Это будет твое решение,, – отвечаю низком шепотом. Никогда еще простая фраза не давалась мне так мучительно сложно. Трудно, так чертовски трудно поступать правильно, а не так, как я хочу. – Никакого принуждения и давления. Я извлек урок из совершенных ошибок.
– Их было слишком много, Милохин, – после продолжительной паузы вздыхает она. Наши взгляды пересекаются, и я понимаю, как тяжело ей сейчас. – Я по-прежнему не могу понять, что ты за человек. Помоги мне. Объясни. Ты говоришь, что был сложным подростком и превратил жизнь опекунов в ад, что тебе было проще на улице, чем с людьми, которые искренне хотели тебе добра… Наркотики, разбой, драки, алкоголь, бродяжничество. Все это не укладывается у меня в голове. Словно о ком-то другом, а не о тебе, Даниил. Почему? Что случилось с тобой, Дань? Ты все можешь мне сказать, – она сильнее сжимает мои пальцы и наклоняется вперед, вглядываясь в мое лицо. Это запрещённый удар. Она повторяет ту же фразу, что я сказал в реанемобиле, увидев ее, покрытую синяками.
– Никакого физического или другого насилия, Юль, – я нежно касаюсь ее лица. – Меня никогда не били, хотя, наверное, стоило.
– А твои правила, требования, контракты, дистанция, которую ты возводишь между собой и миром? Это тюрьма сделала тебя жестоким?
– Жестоким? – хмурюсь я.
– Да. Ты считаешь иначе? – отзывается она, скользнув по мне удивлённым взглядом. – Агрессивное поглощение, захват власти, беспринципность в методах получения желаемого, шантаж, подкуп, отсутствие сопереживания к поверженным соперникам? Мне продолжить?
– Нет, – отрицательно качаю головой. – Я действительно использую жесткие методы в бизнесе, но я не хуже и не лучше других крупных игроков и вынужден соблюдать давно установленные правила. Ты ошибаешься в первопричинах. Тюрьма излечила меня. Ты сама видела, каким я был. Озлобленным щенком, готовым вцепиться в любую протянутую руку. Сейчас моя агрессия носит более цивилизованную форму.
– Я бы так не сказала, – сомневается Юлия. Не спорю, у нее имеются железобетонные доводы. Вздохнув, она расправляет плечи, освобождая свои ладони и задумчиво смотрит в сторону. – Мне нужно время, Дань, чтобы все обдумать.
– У тебя его немного,
Юль. До вечера. Завтра утром или даже сегодня ночью я вылечу в Нью-Йорк. Бюрократическими вопросами займётся Женя.
– Надолго улетаешь? – негромко осведомляется она, вскинув на меня озадаченный взгляд.
– Надолго, Юль, – киваю я, глядя в потемневшие глаза. – Возможно, насовсем.
– Насовсем? – резко севшим голосом повторяет за мной.
– Я должен сосредоточиться на деятельности «ADcom Global», завершить текущие проекты, переговорить с основными заказчиками, у которых, вероятно, появится желание расторгнуть сотрудничество, продумать альтернативные варианты развития в условиях кризиса. Грядут грандиозные проблемы и серьёзные перемены, – мрачно озвучиваю я не радужные перспективы. – Здесь мне больше нечего делать. Я нужен в Нью-Йорке.
– А «Эталон Групп»?
– Я не трону Сергея Демидова, если тебя волнует именно этот момент, – поясняю я без особого энтузиазма. – Его сын пусть выпутывается сам. Твой любимый проект будет реализован вне зависимости от моего наличия в составе совета директоров.
– А акции? – она задает вопросы один за другим, словно отказываясь верить, что мы вплотную приблизились к финалу. И на его исход я впервые не в силах повлиять.
– Я передам свой пакет акций тебе. Перепишу на твое имя, а дальше сама разберешься, как их использовать. Хочу, чтобы ты была независимой, малышка, и ни один мудак, вроде меня, не смог бы надавить на тебя и прижать к стенке.
– Даня… – обескураженно выдыхает Юлия.
– Ты же хотела мое кресло, – вымученно улыбаюсь я. – Оно твоё. Теперь выбор только за тобой. «Мечта», пост генерального директора или моя женщина, которую я заберу с собой.
– Твоя женщина? Что это значит? – сосредоточенно спрашивает Юлия.
– Все, что захочешь. Свадьба, дети, общий дом… – перечисляю я, но она не дает мне закончить весь список.
– А чего хочешь ты?
– Тебя, Юль, – отвечаю я. – На любых условиях.
– Я не ставлю условия, – она облизывает губы, привлекая к ним мое внимание. В вспыхнувшем взгляде вызов и разочарование. – Я хочу понять, что тобой движет. Зачем я тебе,
Дань.
– Разве не очевидно? – она трясет головой, нервничает. Серьёзно, детка? Ты слепая? – Ты разбила мое сердце, малышка, как и обещала, – мы одновременно поднимаемся со своих мест и встаем напротив друг друга. Секунда и мои ладони обхватывают ее растерянное лицо.
– Ты пытаешься сказать…? – запинаясь, смущенно лепечет Юля.
– Что люблю тебя, девочка, – заканчиваю за нас двоих. Вслух проговаривать всегда сложнее, чем понимать внутри. «Хочу до боли в яйцах», «помешался на тебе» – сказать проще, но эти слова не отражают сути, не включают всего спектра моей одержимости.
– Ты нервничаешь? – проницательно замечает гордячка, совсем не обрадовавшись моему признанию. Мне кажется или она даже немного злится? Черт, я с ней точно скоро свихнусь, пока разберусь, какого лешего нужно этой странной женщине. В роли влюбленного Ромео мне выступать не приходилось целую вечность. Я ничего такого не планировал, но Юля плевать хотела на мои планы. Она самым бессовестным образом сокрушила своим дерзким взглядом и взбалмошным характером железного дровосека и каким-то чудом вернула ему сердце.
– Почему? Так ужасно любить меня? – гордячка требует новой порции ответов или признаний.
– Я боюсь, Юль, – говорю прежде, чем успеваю осмыслить, какую чушь ляпнул.
– Ты? Боишься? – ее плохо скрываемое недоверие вызывает улыбку. Такая откровенная, наивная и отчаянная Юля.
– Да. Боюсь, что ты пошлешь меня к черту и будешь права… по-своему.
– Ты снова давишь, – поджав губы, хмурится , делая шаг назад и увеличивая расстояние, между нами. Я понимающе ухмыляюсь и убираю руки в карманы. От греха подальше.
– Нет, – заставляю себя возразить. – Я выживу, Юль. Будет херово, но я смогу переключиться, погрузившись с головой в работу. Твое решение должно быть предельно честным и искренним.
– И ты примешь его? – спрашивает она. – Мое решение… – зачем-то уточняет. – Любое?
– Любое, Юль, – тихо подтверждаю я, и читаю в ее предательски заблестевших глазах гребаный приговор. Ну и идиот ты, Милохин. Собственными руками…. Похер. Я не хочу больше удерживать Юлю против воли. Верю, что сердцем она готова быть со мной, но я все время забывал про ее разум, который отрицал меня с самого начала, определив меня, как чужака, жестокого завоевателя, заявившего на нее свои права. Я не учел, что могу полюбить свой гордый трофей, а любовь – свободное чувство. Его нельзя навязать или ограничить, нельзя выпросить, невозможно купить и обмануть не выйдет.
– Спасибо, Дань, – неожиданно шагнув ко мне, шепчет Юля и прячет лицо у меня на груди, я инстинктивно обнимаю ее руками, сжимая в своих объятиях. – Это важно для меня. Все, что ты сказал. Твоя откровенность. Я люблю тебя, Милохин, – доносится до меня ее трогательно-дрожащий голос. Ее ладони хаотично скользят по моим плечам, она плачет и прощается, не говоря этого вслух. Но я знаю, слишком хорошо знаю свою гордячку, чтобы верить в чудо. Когда я вернусь вечером, ее здесь уже не будет, и я ни черта не могу сделать. Сердце ноет и колотится так, что хочется выть, но я запрокидываю ее лицо и улыбаюсь.
– Выше нос, гордячка. Ты обставила Милохина, а это мало кому удавалось. Я же говорил, что ты особенная, детка.
– Я тебя сейчас ударю, – сквозь слезы шипит Юля, шмыгая носом.
– Лучше поцелуй, малышка, – наклонившись, выдыхаю я в приоткрытые губы и снова принимаю решение за нее – целую сам. Бесконечно-долго и бесконечно-мало. До опустившихся легких и головокружения. Жадно и неистово, не щадя, чувствуя на языке ее кровь из треснувшей ранки. Контроль летит к чертям, снося напрочь крышу. Не могу насытиться и отпустить, не хочу отпускать. Не умею. Возбуждение течет по венам, пульсирует, горит в каждой мышце, отдаваясь тяжелым напряжением в окаменевшем паху.
Сминаю ее задницу под тонкими шелковыми шортиками, толкаю на себя и рычу, как голодное, первобытное животное, вдавливаясь разбухшей эрекцией в развилку между разведенными бедрами. Она запрыгивает на меня, обхватывая ногами, цепляясь за плечи, трётся затвердевшими сосками о мою грудную клетку, остервенело отвечая на поцелуи, полосует мою спину острыми коготками. Я сжираю ее губы, забирая остатки дыхания, клеймя и присваивая. Она не остаётся в долгу и нетерпеливо жмется ко мне, словно то же самое чувство поджигает ее изнутри, запускает безумный вирус одержимости в вены. Ни одного гребаного шанса на исцеление, ни секунды на вдох. Я впечатываю ее в стену, до хруста сжимая тонкую талию, и застываю оглушённый, когда слышу болезненный стон. Вскинув голову, всматриваюсь в раскрасневшееся запрокинутое лицо, стирая пальцами ручейки слез, взгляд ошалело скользит по синякам и ссадинам, по распухшим губам с выступившими алыми капельками. Но не они заставляют меня остановиться, а испуганное выражение черничных глаз, горькое, отчаянное.
Она боится, у нее стресс и шок, а я до боли хочу ее. Мужская психология устроена иначе: жалеем, заботимся и лечим мы тоже собственными методами. Если бы Юля позволила, я еще ночью вытравил бы все воспоминания о домогательствах Братена. Но она другая, слишком хрупкая, слишком нежная. Ей сложно понять, что мной движет не грязная похоть, а естественная потребность, инстинкт собственника, требующий полностью заполнить ее собой, оставить свой след и запах на ее теле.
Юлия
В какой-то момент, всего на мгновение, пелена всепоглощающей страсти рассеивается перед моим взором, и глядя в голодный, требовательный, переполненный оттенками первобытных инстинктов взгляд Милохина, я хочу остановить его и прошептать «прости, я не могу».
Страх парализует каждую клеточку моего тела, скапливаясь жгучими слезами в уголках глаз.
Кажется, внутренняя моралистка просто не может позволить себе заняться сексом с убийцей, получать удовольствие из рук того, кто способен хладнокровно лишить жизни. Все равно, что кормить с руки зверя, который в любой момент может её проглотить…, но правда в том, что я уже слишком давно поглощена Данилом Милохиным. Слишком поздно остерегаться или бояться, все самое страшное в нашей истории уже случилось. Урок, который обещали карты таро, уже давно подан, осталось только правильно его расшифровать…
Чтобы не происходило в моей жизни дальше, как бы далеко я не убегала от Даниила Милохина, где бы ни пряталась от него и своих собственных чувств к нему, уже слишком поздно. Он навсегда поселился внутри, окутал с корнями все жизненно важные органы, оставив неисцелимый и глубокий шрам на сердце.
Любимый шрам, который не залатает никакое время, но мне этого больше и не хочется.
Пусть будет там, пусть кровоточит выжженными на плоти буквами, из которых складывается его имя. Напоминает мне о том, что я в этой жизни самозабвенно и безусловно полюбила.
Побывав в шаге от смерти, я осознаю, что раствориться в любви, пусть в больной, всепрощающей, одержимой и неправильной – это дар, а не проклятье. И я не знаю, чувствовала ли бы себя живой, если бы кто-то украл у меня хотя бы одно воспоминание о Дане…мой второй день рождения был не вчера, а в тот день, на круизном лайнере, когда я осмелилась подойти к нему ближе.