Глава 56
Ободренный своей «госпожой» Паша подходит ко мне, с силой дергает за волосы, поднимая на ноги. Он скалится и с неприкрытой злорадной похотью смотрит мне в лицо. Я ударяю его головой в челюсть и пытаюсь убежать. Он бьет меня по лицу, хватая за волосы и подтаскивает к себе, разъярённо рыча мне в лицо. Отчаянно дергаюсь, пытаясь предпринять хоть что-нибудь, но мышцы чертовски слабы от стресса. Беспомощно взвыв, я получаю в ответ очередную оплеуху.
– Прибереги свои связки, Юля. Они тебе пригодятся, пока ты будешь орать подо мной, – глумливо ухмыляется ублюдок. Я плюю ему в лицо, хотя понимаю, что только сильнее раздразню это бешеное животное. Новая пощечина и, горько заскулив, я оседаю на пол. Щека, челюсть и даже десна горят от мужского удара, и без всяких сомнений на моем лице остался синяк, который сейчас меня волнует меньше всего.
– Ну что, Юля, попалась на свою же глупость? Думаешь, ты не заслужила хорошую взбучку? – кряхтит он, нависая надо мной и хватая за лодыжки, когда я отчаянно пытаясь лягнуть его, и мне это удается: судя по истошному крику, попадаю острием своего каблука в лицо. От этого пес срывается со своей цепи только сильнее и, приставляя к моему горлу пистолет, широко раздвигает мои ноги. Свободная рука ныряет под мое платье, и звук порванного белья и колготок окончательно срывает мои нервы, вызывая в груди отчаянный вой. Нет, это все не со мной происходит. Как же так, нет…неужели нет способа остановить этот кошмар наяву, проснуться? Какому Богу молиться не знаю…моего, особенного, рядом нет и не будет. Он крепко спит, а когда проснется…для меня уже все закончится. От меня ничего не останется.
– Отвали. Ублюдок! Отвали от меня! – собрав последние силы надрывно ору я, но он даже не думает останавливаться. С треском рвет мое платье на груди, превращает бюстгальтер в бесполезный клочок ткани.
– Не смей, мразь, – хрипя от ужаса воплю я, пытаясь сбросить со своей оголившейся груди поганые лапы Братена. Он намерено грубо терзает меня, щиплет, стараясь причинить как можно больше боли. Схватив одной рукой за горло, ублюдок задирает подол моего платья выше, опуская горящий вожделением взгляд на мою промежность.
– Нет, не надо, – задушенным шёпотом умоляю я.
– Расслабься, сука, кому сказал, – рычит Павел, грубо лапая меня между ног своими мерзкими пальцами. Я с леденящей душу обречённостью понимаю, что никакие мои слова, угрозы и мольбы не остановят его. Шакал почувствовал вкус крови и запах страха. Все бесполезно.
Мной овладевает отвращение и отрицание реальности, мозг гаснет, отключается, позволяя телу на автомате дергаться, зажиматься, и защищаться настолько, насколько это возможно… Разум накрывает поволока густого тумана, с сухих губ срываются истошные крики, а где-то глубоко внутри себя, я мысленно прижимаюсь к Дане, находя в своей душе образ безопасности, надежности и любви. «Я никогда не дам обидеть», болезненным эхом отдаются в памяти его последние слова. Никогда.
Я должна была остаться с ним.
Очень жаль, что слишком многое для самих себя мы осознаем только в роковые, переломные моменты….
Даниил
В критических ситуациях все мы испытываем страх. Это базовый инстинкт, отключить который нельзя. Если человек боится, он сражается, ищет пути отступления, защищается так, как умеет. И если смотреть с этой позиции, то страх – правильная необходимая эмоция, ответственная за функции самосохранения. Он помогает нам выживать, двигаться вопреки, идти напролом или пережидать в окопе. Его широта, размах и сила зависят от масштаба бедствия и зоны покрытия. И если однажды страх поражает сердце, то естественной защитной реакцией является закаленная броня из ярости и гнева. Но все это самообман. Сердце – всего лишь клапан, перекачивающий кровь и одеть его в оковы неподвластно ни одному человеку. Клетка самообмана находится гораздо выше. В нашей голове, там, где мы хотим казаться себе сильнее, успешнее, бесстрашнее, неуязвимее. Я построил свою, находясь в настоящей тюрьме, и последующие годы упорно укреплял стены. Мне было там по-настоящему комфортно и со временем выдуманная маска настолько слилась со мной, что границы стерлись, создав того, кем я стал в итоге…. Пока ее с меня не содрали. Живьем, с кровью, без анестезии.
Это случилось не в тот момент, когда все таблоиды и заголовки бизнес журналов взорвались обличительными заголовками, а ролики на ютуб с моим участием начали набирать миллионы просмотров и тысячи комментариев, щедро поливающих имя вчерашнего миллиардера Даниила Милохина грязью и общественным негодованием. Ничего не меняется. Прошли века со времен гладиаторских сражений, но толпа по-прежнему жаждет крови и зрелищ, но в более цивилизованном формате, хотя многие злопыхатели заверяли, что не погнушались бы разобраться со мной физически, сыпали угрозами, не стесняясь в выражениях. Однако без прикрытия анонимности, даруемой нам сетями, никто не рискнул тявкнуть мне в лицо. Наверное, я бы даже этого хотел, но по большому счету мне было плевать, что происходит вокруг. Без стального забрала оказалось тоже можно выжить, включив режим автопилота. Дурак сдается после первого плевка, а умный группируется и приспосабливается к существованию в новых реалиях, влияя на них по мере своих возможностей.
Пик моего крушения произошел раньше, чем начались многочисленные ток-шоу, журналистские расследования, выступления недавних партнёров, бесконечные разоблачительные интервью и публичные заявления людей, которых я никогда не видел.
Раньше, чем акции «ADcom Global» упали до критической отметки за все время функционирования корпорации. Раньше, чем я продал за бесценок «Распутную Джен».
Раньше, чем вышел из совета «Эталон Групп», расторгнув сотрудничество на невыгодных для меня условиях.
«– Ты даже не понимаешь, что происходит.
– А что происходит?
– Катастрофа, Милохин…»
Катастрофа. Так емко и хлёстко, одним словом.
«Я собираюсь разбить твое сердце.»
Не ты, малышка. Я сделал это сам. Именно тогда я расчетливо и беспринципно забил последний ржавый гвоздь в собственное сердце, растоптав то, что только начало пробуждаться. Да, детка, во многих моментах ты была мудрее меня, честнее и искреннее, отрицая контрактные отношения и агрессивные методы захвата и контроля, которые я перетянул из стен офиса в личную зону. Я затащил тебя в свою любимую игру, озвучил правила и бесился, когда у тебя ничего не получалось, и еще сильнее злился на себя, потому что рядом с тобой у меня тоже ни черта не получалось… играть.
Совершая тот или иной выбор, я никогда не задумывался о цене. Был уверен, что заплачу любую, и не думал, что однажды счёт окажется неподъёмным. Но всегда случается первый раз, к которому ты оказываешься абсолютно не готов, и вся выстроенная годами идеальная система взаимодействия с миром рушится, оставляя после себя черное поле и раскуроченные обломки железных прутьев.
И я был не готов к тому, что увижу, когда внедорожник подъехал к заброшенному цеху, окружённому черными автомобилями, среди которых бледным пятном выделялся реанемобиль с выключенными мигалками. Я смотрел на машину неотложки, как на гребаный белый флаг невидимого, но вызывающего панический ужас противника. Этот страх оказался сильнее всего, что я когда-либо испытывал в жизни. Против него бессильно любое стратегическое оружие
Тот самый момент, когда понимаешь, что отдашь все, но этого будет недостаточно, ничтожно мало. Тот самый момент…
Люди Романа Блейка прибыли на место первыми и в общих чертах обрисовали картину случившегося еще до того, как я вышел из автомобиля, ступая кроссовками в вязкую после дождя жижу. Сухие факты, озвученные по телефону, как краткий репортаж на фоне масштабного катаклизма. Надо находиться в эпицентре событий, чтобы осознать степень понесенных потерь.
– Милохин, она в порядке, – ударяет мне в спину резкий голос Жени. Не оборачиваясь, я стремительно направляюсь к «скорой», минуя поставленного на колени и скрученного бывалыми оперативниками пакетов Братена и сыплющей грязными ругательствами Елены Сотниковой, закованной в металлические браслеты наручников. Они в надежных руках парней Блейка. Эти две твари никуда не денутся, пока я не решу, что с ними делать дальше. Рома ясно дал понять, что выбор – закопать их здесь или депортировать и предать суду в Америке, оставляет за мной. Его ребята прошли огонь и воду и способны работать, как согласно букве закона, так и вне… Широкий спектр услуг, теневая сторона большой игры. Подобная услуга выльется мне в миллионы долларов, и я оплачу ее, не задумываясь, но сначала должен убедиться, что Братен и Сотникова заслужили смерть.
Уверенно сдвинув боковую дверь, я захожу в реанемобиль. Сердце грохочет, словно выпущенные из обоймы автоматные залпы, пальцы дрожат, как во время наркотической ломки. Яркий свет бьет по глазам, в нос ударяет специфический больничный запах, вызывая приступ панического удушья. Я задерживаю взгляд на носилках, вокруг которых суетится бригада из трех врачей и выдыхаю, поняв, что пациент в кислородной маске, обвешанный датчиками и подключенный к издающим резонирующий писк мониторам – не Юля. Молодой парень. Стас Серов. Я уже знаю, кто он такой. Программист, работающий в «Эталон Групп». Продажный ублюдок, из-за которого гордячка оказалась здесь. Здесь… Я тряхнул головой, пытаясь найти взглядом Юлю.
Один из белых халатов отошел в сторону, освободив обзор на обтянутое клеёнкой сиденье, на котором обхватив себя руками, сжалась хрупкая женская фигурка. Сердце дергается, рухнув в пятки, клокочущий бессильный рык застревает в онемевшем горле.
Я шагаю к ней, почерневшим взглядом осматривая внешние повреждения. А их до хрена. Слишком много, чтобы не свихнуться от жалящих подозрений. Разорванное, обвисшее лоскутками офисное платье, пиджак с чужого плеча, запястья с чернеющими отпечатками наручников и мужских пальцев. Юля меня не видит, не замечает ничего вокруг, смотрит вниз, на свои покрытые синяками и ссадинами колени, поджав под кресло босые ноги с травмированными ступнями. Спутанные волосы скрывают от меня ее лицо. Я подхожу вплотную и присаживаюсь на корточки, подыхая от давящей боли в груди и раздирающего на ошметки страха.
– Юля, – зову я сипло. Она узнает мой голос. Знаю, что узнает. Ее реакция, как очередной выстрел в сердце. Она вздрагивает, сдавленно стонет, натягивается, как струна и, ссутулившись, сжимается еще сильнее, упирается лопатками в спинку кресла, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть.
Кровь ударяет в голову, бьет по мозгам, заставляя шипеть от ярости. До хруста сжимаю кулаки, чувствуя, как лопаются засохшие ранки на сбитых костяшках. Только физическая боль удерживает мое сознание цельным, не дает поддаться безумному порыву – рвать на части всех, кто причинил боль моей девочке. Сначала она.
Расслабив пальцы, я осторожно касаюсь ее волос. Отпрянув, Юля испуганно всхлипывает и мотает головой.
– Юль, я ничего тебе не сделаю. Не надо меня бояться, – тихо уговариваю я, убирая спутанные пряди с ее лица, и обхватив его ладонями, поднимаю выше, вынуждая посмотреть на меня. – Я увезу тебя отсюда, девочка. – Она жмурится, дрожа всем телом, но больше не пытается увернуться от моих рук. Рокочущий хрип вырывается из горла, когда я фиксирую фиолетовый синяк на опухшей щеке и разбитые губы. Юля открывает мокрые ресницы, и отрешенность ее затравленного взгляда препарирует меня наживую. Мир сужается до диаметра зелёных изумрудов, в которых застыло беспомощное отчаяние. Глухо зарычав, я сталкиваю нас лбами, перебирая пальцами светлые волосы.
Она пахнет бензином и спиртом, которым врачи обрабатывали царапины и ссадины на ее теле. Она пахнет агонией и болью. Ее рваное частое дыхание, и мое – тяжёлое до головокружения.
– Юль, ты все мне можешь сказать, – бормочу я, мягко поглаживая ее скулы дрожащими пальцами. Юля смотрит прямо в глаза беснующемуся хищнику, скрывающемуся за сдержанной маской. Она с ним немного знакома и безошибочно считывает потребность убивать. Но она отрицательно качает головой.
Судорожно сглотнув, я опускаю взгляд ниже, разводя в стороны полы чужого пиджака. Она хватает мои запястья, пытаясь остановить, но я не даю ей этого сделать, с мазохистской дотошностью изучая бардовые отметины на бледной коже. Я вижу их повсюду, сквозь разорванную ткань платья: на тонкой шее, трясущихся в нервном ознобе плечах, выступающих ключицах … В глазах темнеет от застилающего кровожадного гнева, но я продолжаю смотреть. Мне нужно знать.
– Прекрати, – всхлипывает Юля, впиваясь сломанными ногтями в кисти моих рук, сдвигающих рваный лоскут с груди. Нижнее веко нервно дёргается, и я каменею, заметив синяки от грубых щипков возле сосков. Частичная парализация… я кажется теперь знаю, что это такое.
– Даня, хватит, – ее отчаянный севший голос доносится до меня сквозь алый туман ненависти, заставляя очнуться. Опустив ладони на ее голые колени, я поднимаю подол платья по бедрам. Она ловит мои руки, отчаянно умоляя остановиться, но я не могу. Дергаю ткань выше, обнажая бедра, покрытые синяками.
– Ублюдок! – разъярённо рычу сквозь стиснутые зубы. В голове перемыкает, и подняв взгляд на заплаканное лицо Юли, я сдавливаю его ладонями, не контролируя собственную силу.
– Он ничего не сделал, Милохин, – перепугано глядя на меня бормочет Юля, морщась от боли.
– Я ему все пальцы отстрелю, заставлю собственный член сожрать и оставлю подыхать в грязи, – свирепо продолжаю я.
– Ты меня не слышишь, Даня. Не надо никого убивать. Он не успел, – сипло шепчет она, накрывая мои ладони ледяными пальцами. Ее губы дрожат, в распахнутых глазах заледеневший страх. – Он ничего не сделал, – повторяет чуть громче, надеясь достучаться до моего охваченного бешенством сознания. Мы вечность смотрим друг на друга, хотя на самом деле проходят секунды.
– Ничего не сделал, – по слогам, как маленькому, смаргивает выступившие слезы. Ватный тампон в ее правой ноздре напитывается кровью, которая тонким ручейком стекает вниз, по разбитым губам.
– Ничего не сделал? Я же не слепой, Юль, – болезненный рычащий стон рвется с губ, когда я снова окидываю ее взглядом.
– Molodoi chelovek, vi pugaete devushku, – вмешивается один из фельдшеров.
Доктор. Он-то мне и нужен. Выпрямившись, я не моргая смотрю в настороженные глаза коренастого врача. Мы одного роста, мужик в белом халате даже немного шире в плечах, но все равно отступает под давлением моего агрессивного взгляда.
– Speak english? – спрашиваю я. Док неуверенно качает головой, но я расцениваю это как «нет».
– Я могу переводить, – нерешительно подает голос Юля.
– Нет, я сам, – решительно говорю и снова обращаюсь к доктору, тщательно выговаривая слова. – Говори медленно, и я пойму. Девушку осмотрели?
– Yes, да, она в порядке, no problem, – запинаясь и делая длинные паузы отвечает док. – Синяки, ссадины обработали. Переломов нет. У нее шок. Мы сделали укол успокоительного. Девушке надо отдохнуть, выспаться, и все будет good, – подняв руку он оттопыривает большой палец вверх, поддерживая слова жестами.
– Везде осмотрели? – требовательно спрашиваю я, и мужик тушуется, непроизвольно пятясь назад.
– Даниил! Я же тебе сказала! Он не успел! Ничего не было! – всхлипывает Юля. Взгляд врача неуверенно мечется с моего лица на ее, и мне это ни хера не нравится.
– Yes, конечно, – растерянно кивает он. Боковым зрением я вижу, как она закрывает ладонями лицо. Судя по вытянутой физиономии, до доктора наконец-то доходит, о чем я спрашиваю. – Вы имеете в виду… No, никакого сексуального насилия. Это исключено, – заканчивает док утвердительным наклоном головы.
– Уверены? – сканируя доктора пристальным взглядом, с холодной угрозой в голосе уточняю я.
– Yes, я уверен, – сглотнув, подтверждает мужчина. Дышать становится немного легче, потому что я знаю, что трусливый бугай не стал бы врать. Никто бы не стал мне врать в сложившихся обстоятельствах.
– Спасибо, doc, – киваю я, протянув ему руку. Его ладонь потная от волнения, и после рукопожатия я незаметно вытираю свою о штанину джинсов.
– Вы тут главный? You… Boss? – заметно нервничая, обращается ко мне доктор. Не вижу смысла скрывать и коротко киваю. – Что делать с парнем? – он показывает взглядом в сторону носилок. – Есть ли смысл спасти, если его все равно уберут?
– Что значит уберут? Милохин, что он такое говорит? – вскочив, словно ей только что вкололи двойную дозу адреналина, Юля хватает меня за локоть, резко разворачивает к себе.
– Док дело говорит, малышка, – уверенным ровным тоном произношу я. Глаза гордячки темнеют от потрясения и неверия, когда до нее доходит смысл моих слов.
– У него жена и дети, Даниил!
– А у меня ты, – парирую я, и Юля так и застывает с открытым для возражения ртом – У меня есть только ты, малышка. Мне плевать на этого парня, Юлия, он сам виноват, что оказался здесь, – подняв руку я стираю каплю крови с ранки на ее нижней губе.
– Он ошибся, но не заслужил смерти, – она пытается умолять меня. Удивительно. Из-за этого недоумка ее могли изнасиловать и убить.
– У тебя голос охрип, – провожу пальцами по синяку на опухшей щеке, вспоминая другие… На груди и бедрах. – Ты сильно кричала, малышка, – обхватив ее за талию, я осторожно притягиваю к себе, наклонившись прижимаюсь губами к шелковистым волосам, пропускаю их сквозь пальцы. – Скажи, ты думала обо мне? Хотела, чтобы я пришел за тобой? – спрашиваю я, и мое сердце не бьется, пока я жду ее ответ. Так долго. Юль, я умру от инфаркта.
– Каждую секунду, Милохин, – шепчет она, доверчиво уткнувшись в мое плечо, снова окрасив в цвета мой черно-белый решетчатый мир. – Мне так жаль… Я не знаю, что сказать.
– Не надо ничего говорить. Ты и так слишком много болтаешь, – улыбаюсь в ее макушку. – Оставайся здесь, – прошу я, с трудом отдирая ее от себя. – Я вернусь за тобой, – и разворачиваюсь к двери.
– Куда ты? – звенящим от напряжения голосом спрашивает Юля, ловя меня за руку, с тревогой всматриваясь в мое лицо. – Что ты собираешься делать?
– То, что должен, Юль, – решительно отвечаю я, глядя ей в глаза. Она недоверчиво мотает головой и снова плачет. Ее пальцы впиваются в мою футболку, тянут на себя.
– Не надо, пожалуйста, – как в лихорадке повторяет она, хаотично царапая ногтями мою грудную клетку, словно пытаясь отыскать путь и забраться в сердце. Не надо, Юль. Ты давно там.
– Если ты убьешь его тебя посадят, Даня, – в ее блестящих от слез глазах мое отражение. Жуткое, жестокое, бескомпромиссное. Настоящее. – Ты снова окажешься в тюрьме, Даниил!
– Я из нее и не выходил, Юль, – нежно погладив ее волосам, произношу признание, которое становится откровением не только для гордячки, но и для меня. Да, малышка, ты заставила меня открыть глаза и увидеть намного больше привычного периметра. – У тебя почти получилось освободить меня, – шепчу вслух, слизнув соленую слезинку с уголка ее глаза. Шумно и глубоко втягиваю ее теплый, любимый запах, пробивающийся даже сквозь окружающую нас клоаку. Я потираюсь небритой щекой о ее макушку, мечтая задержать мгновение. Отсчитываю три секунды. Больше нельзя.
– Помогите девушке уснуть, – резко отстранив Юлю за плечи, я смотрю на трусливо-разумного фельдшера. Он без лишних слов приступает к действию. Подходит к ней сзади, и взяв за локти подталкивает к кожаному сиденью.
– Даниил, не надо! – кричит она сквозь слезы, дергаясь и вырываясь в массивных руках врача. Ему на помощь приходит медсестра с шприцем снотворного в руках.
– Осторожнее. Не делайте ей больно, – грозно рявкаю я на слишком усердных медиков. – Убью, если она пострадает, – и это не угроза, а холодное предупреждение.
– Умоляю тебя. Я все сделаю, что захочешь. Любые правила. Пожалуйста, – последнее шепотом. Беспомощный всхлип, когда игла вонзается в вену. – Не надо, – одними губами.
Юлия
Каждая клеточка моего тела дрожит от агонизирующей боли, что пульсирующим током бежит по венам, поражая внутренние органы фантомными судорогами.
– Не надо, – захлебываясь, едва слышным шепотом, выдыхаю я, с ужасом бросая взгляд на вонзившуюся глубоко под кожу тонкую иглу. Хочется немедля вырваться из оков сильного врача, оттолкнуть от себя пустоголовую медсестру, беспрекословно выполняющую приказы Дани, и растолкав их в разные стороны, кинуться за ним…пока не поздно. Пока руки человека, которого я люблю всем сердцем по локоть не обагрились кровью.
Ты же не сделаешь этого, Даня. Не надо. Ты не такой …
Умоляю, оставь мне надежду на то, что я полюбила не бессердечное чудовище.
Найди в своем сердце место для милосердия, не бери на себя роль Вершителя судеб, и просто дай нам шанс быть вместе, подари моему разуму причины любить тебя ещё больше.
Разуму, не сердцу…душой я давно люблю тебя безусловно, иначе бы никогда не сказала тебе главных слов, но другая часть меня никогда не примет твою жестокость и личность карателя.
Мне нужен Даня, мой Даня, а не мистер Милохин, который пойдет по свергнутым головам ради любой своей цели и уже бессмысленной мести. Пусть даже мести, во имя меня.
Доктор и медсестра продолжают крепко удерживать меня, пока я судорожно дергаюсь в их руках, но это длится считанные секунды. Времени на сопротивление у меня нет, я чувствую, как мое сердцебиение стремительно замедляется, каждый атом внутри тяжелеет, ноги становятся ватными…притворяюсь спящей, поникнув в руках медиков и закрыв глаза.