Глава 52
– Хочешь покормить меня, детка? – низким голосом спрашиваю я. Юля выразительно закатывает глаза, на всякий случай отступая еще на шаг подальше. Нервно облизывает припухшие губы, застёгивает молнию на своей куртке.
– По дороге полно ресторанов быстрого питания, – раздражаясь из-за очередного «детка», довольно грубо отвечает ю она.
– Не люблю фастфуд, – игнорируя хамский тон, невозмутимо отзываюсь я.
– Видела я, что ты любишь, – смерив меня холодным взглядом, Юля резко разворачивается и направляется к выходу.
Бросив недопитый кофе в урну, я догоняю ее, беру за руку, переплетая наши пальцы, сжимаю крепко, чтобы не вырвалась, и позволяю вести себя к припаркованному автомобилю. Она ожидаемо собирается сесть на переднее сиденье рядом с Эриком, но я без лишних слов утаскиваю ее назад.
С силой усаживаю с собой и отпускаю. Даю ей немного позлиться и смириться с наличием меня в непосредственной близости в замкнутом пространстве автомобиля. Она, отвернувшись, смотрит в окно, а я на какое-то время погружаюсь в изучение важных сообщений в телефоне, потом делаю пару срочных звонков. Пока говорю с Кристиной, боковым зрением замечаю, как напрягается Юля, резко выпрямляя спину. С фальшивым равнодушием тоже достает телефон и начинает сосредоточенно водить пальчиком по экрану.
– Кому пишешь? – закончив звонок, небрежно уточняю я. Повернув голову, изучающе смотрю на гордячку.
– Никому, – пожимает плечами. – Возвращаю тебя из черного списка, – сообщает она.
– Это означает, что я прощен? – вскинув бровь, я жду ответ секунд десять. Не меньше. Юля поднимает на меня абсолютно нечитаемый взгляд.
– Это ничего не означает, Милохин, – мне не нравится, как она это произносит. Как смотрит на меня. В ней чувствуется отстранённость, нервозность, которых раньше я не замечал. А еще страх, плохо скрываемый, но легко осязаемый страх. Эту эмоцию я ни с чем не перепутаю.
Дерьмовое предчувствие сворачивает внутренности тугим узлом. Почему, бл*дь, она боится меня?
«Что ты натворила, Юль?», незаданный вопрос отдаётся в груди глухой яростью, которая подобно яду оседает во всех уголках тела. Я не хочу делать преждевременных предположений, но они напрашиваются сами собой. Злая обиженная женщина способна на любую глупость.
«Ты воздерживаться не собираешься, так почему я должна», – на ум приходят брошенные в гневе слова Юли. Я не воспринял их всерьёз тогда. А может быть зря? Может одними поцелуями с Женей и Демидовым не обошлось? Агенты Блейка отлично выполняют свою работу, но в их полномочия входит только наружное наблюдение и общественные места. В постели Гаврилиной нет камер, а значит, там мог побывать кто угодно.
Сжав челюсти, я отвожу взгляд от бледного лица Юли и опускаю на свой стиснутый до побелевших костяшек кулак. Пульс бешено бьется в висках, рассудок тонет в вязкой клоаке вымораживающего гнева. В голове срабатывает щелчок предохранителя, который установил когда-то я сам. Стоп, Милохин. Самообладание твое всё. Усилием воли заставляю себя расцепить пальцы, расслаблено кладу поверх колена и, опустив стекло, закуриваю, невидящим взглядом уставившись в окно.
– Что-то случилось, Даня? – проницательно уловив резкую перемену в моем состоянии, она осторожно дотрагивается до моего локтя.
– Поговорим дома, – коротко отвечаю я, скидывая ее ладонь.
– Дома? Я думала, мы в офис, – удивляется она.
– Ты собралась в офис в джинсах, детка?
– У меня в кабинете есть подходящие комплекты одежды, – сообщает Юля.
– Я помню, – ухмыляюсь я. – Трусики, чулки, блузки. Тебе приходилось часто переодеваться после наших закрытых переговоров. Да, детка?
– Ты специально через слово называешь меня «деткой», – раздраженно констатирует она. Я не спорю.
– Да. Хочу, чтобы ты была в таком же бешенстве, как и к тому моменту, как мы доберемся до дома.
– Зачем? – искреннее недоумение в голосе
Юли вызывает у меня жесткий смешок.
– Понятия не имею, – выбросив сигарету, закрываю окно и разворачиваюсь к ней. Нервно сглотнув, она отползает подальше. И снова этот гребаный страх в распахнутых глазах.
– Почему ты так смотришь, Милохин?
– Пытаюсь разобраться, чего я хочу больше. Придушить тебя или выебать, – разборчиво выговариваю каждое слово, наблюдая, как краска отливает от лица гордячки, в глазах появляется паника.
– Даниил, ты меня пугаешь, – сдавленно признаётся Юля.
– Я заметил, – неровная ухмылка дергает уголок губ. Телефон снова оживает, отвлекая мое внимание. – Сообщи в офис, что приедешь к трем, – прежде чем ответить на очередной звонок, распоряжаюсь я.
Остаток пути я разговариваю по телефону. Юля подавленно молчит, глядя в одну точку перед собой. Градус напряжения начинает ощутимо искрить и зашкаливать, когда мы подъезжаем к Москва-Сити.
– Эрик, притормози у Эволюции, – взглянув на часы, обращаюсь к водителю. – У тебя ключ с собой? – следующий вопрос адресован ей. Она быстро кивает, растерянно глядя на меня. Автомобиль останавливается у центрального входа.
– Не ждите меня. Я буду через пятнадцать минут. Закажи что-нибудь на завтрак, – озвучив указания, открываю дверь, собираясь покинуть салон. Она неожиданно хватает меня за руку и тянет назад.
– Даня, не надо, – побелевшими губами умоляет она, догадавшись, что мне понадобилось в Эволюции.
– Знаешь, где он живет? Была в гостях? – мрачно ухмыляюсь я.
– Нет… – отчаянно мотает головой Гаврилина. – Женя упоминал. Мы же работаем вместе.
– Тогда тебе не о чем переживать, – бесстрастно улыбаюсь я, вырывая запястье.
– Даниил, он не хотел. Я сама!
– Ты обязательно мне расскажешь, что именно ты сама…через пятнадцать минут, – металлическим тоном отрезаю я, ступая на тротуар и захлопывая за собой дверь.
Я успеваю поймать Яворского на пороге его скромных, по сравнению с моими, апартаментов буквально в последний момент. Удивлённое выражение задерживается на его лице не дольше доли секунды. Ровно столько уходит на то, чтобы понять цель моего визита. Без слов пропускает в квартиру. Сунув руки в карманы, выжидающе смотрит на меня. А я на него. Долго и пристально. Я, блядь, тоже умею быть проницательным. Когда захочу.
– Я собирался в офис. У меня планерка, – напряжённо произносит он.
– Придется задержаться, – криво ухмыльнувшись, я ставлю на пол кейс и одним точным ударом ломаю нос лучшему другу. Боль от столкновения костяшек о переносицу Жени пронзает руку до локтя. Раздается характерный хруст и сдавленный хрип, не мой. Яворский отлетает в противоположную стену, запрокидывает голову, пытаясь остановить хлещущую кровь рукавом сшитого на заказ пиджака.
– Блядь, ты совсем псих, Милохин. Не трогал я ее, – глухо рычит он, сразу смекнув за что схлопотал по морде. Тем не менее, он со злостью стаскивает пиджак и, скомкав, швыряет на пол. Белая рубашка мгновенно становится алой. – Придурок, она же специально. Тебе назло, – зажимая пальцами нос, гнусавит Яворский.
– Ты должен был нахуй ее послать, Женя, а не язык ей в рот пихать. – я разжимаю кулак, встряхивая отбитые содранные костяшки. – И не на сиськи пялиться и слюни пускать. Тебе, сука, трахать больше некого?
– Не собирался я ее трахать, Дань. Херню не неси, – огрызается в ответ .
– Еще раз рядом увижу, яйца оторву. Понял? – предупреждаю обманчиво-спокойным тоном. Я уже полностью владею собой, но эта сдержанность носит весьма шаткий характер. И мой старый добрый друг это прекрасно понимает. Это не первый перелом носа с моей «легкой» дружеской подачи.
– Ты как себе это представляешь? Мы работаем вместе, – хрипло спрашивает Женя, стаскивая рубашку и используя вместо платка для остановки кровотечения. Под его глазами быстро нарастает и багровеет отек. Ближайшие пару недель ему придется походить в темных очках. Его смазливой морде это не повредит. Шрамы украшают мужчину, так вроде говорят.
– Завтра вылетаешь в Нью-Йорк, – бескомпромиссно сообщаю я. – Ты мне там нужнее. К тому же, Кристина освободилась. Если тебя так на моих баб тянет, можешь подобрать.
– Ты совсем поехал, Милохин? – свирепеет Яворский, отрываясь от стены, и делает шаг в мою сторону. – Ты понимаешь, что ты делаешь вообще? Может, всех мужиков из окружения Гаврилиной в ссылку отправишь или в тюрьму посадишь? Думаешь, поможет? Чтобы девчонка на других не бросалась, надо с себя начать. Разобраться, какого хрена ей не хватает? Может банального уважения? Знаешь, что это? Любишь бабу, люби по-человечески. Ты зачем ей душу рвешь, придурок?
– Все сказал? – хлёстким тоном спрашиваю я, небрежно опираясь плечом на стену.
– Пошел ты, Милохин, – по слогам выплевывает Женя, стирая кровь с губ. Прищурившись, я невозмутимо смотрю в заплывающие покрасневшие глаза.
– Я-то пойду. А вот ты завтра полетишь, – хладнокровно бросаю я. Поправив пиджак забираю кейс и, развернувшись, выхожу из квартиры . Разбитый нос друга не успокоил клокочущую внутри ярость. Выплеснув порцию гнева, я не испытываю ни удовлетворения, ни облегчения, хотя должен. Должен, блядь.
На улице попадаю под проливной промозглый дождь, что не мешает мне выкурить сигарету по дороге до Меркурия. Поднимаюсь к себе еще злее, чем до разборок с Женей. Скидываю обувь в прихожей и, зацепив взглядом силуэт Юли в гостиной, прохожу мимо. Она испуганно вздрагивает, оборачиваясь в мою сторону.
– Я в душ, – сквозь зубы, бросаю я. По пути захожу в кабинет, кладу кейс на привычное место, скидываю на кожаный диван промокшую одежду и иду в ванную. Сделав напор посильнее, смываю дорожную пыль и усталость. Горячий душ и шум воды обычно действуют на меня умиротворяюще, но не сегодня. Я стою под плотным потоком не меньше пятнадцати минут, прежде, чем начинаю ощущать, как свинцовая тяжесть покидает напряженное тело, мышцы постепенно расслабляются, скачущие мысли выстраиваются в логический порядок.
В гостиную захожу, предварительно натянув штаны. Почему-то заявиться голым или в полотенце кажется неуместным. Блядь, и это в собственной квартире! Точнее, арендованной, но это не меняет сути.
Юля стоит у окна спиной, смотрит на дождь, прижав ладони к стеклу. Ироничная ухмылка кривит губы. А ведь ее я тоже взял в аренду и даже оговоренный договором срок имеется, и цена…, но в отличие от апартаментов, отдавать обратно Юлю не намерен. Мой взгляд жадно пожирает натянутую хрупкую фигурку гордячки, не в силах переключиться ни на что другое. Есть в ее позе что-то уязвимое, трогательное до тянущих спазмов за грудной клеткой. Она похожа сейчас на ребенка в зале ожидания аэропорта, глазеющего на отлетающие самолеты. Только вот никаких самолётов за равнодушно-холодным окном нет, а она все равно мечтает улететь подальше отсюда, от меня. Ждет с нетерпением, считает дни до того момента, когда я дам ей разрешение на вылет. А снаружи барабанит дождь, небо заволокли серые тяжелые тучи. Нелетная погода, детка.
– Завтрак доставили, пока ты был в душе, – не оборачиваясь, тихо произносит Юля, водя тонким пальчиком по стеклу. Тяжело вздыхает. Ее плечи опущены, словно на них давит вся тяжесть мира. Или я один? Из-за меня она выглядит так, словно из нее душу вынули?
«Зачем ты ее душу рвешь, придурок?» – сразу всплывают в памяти слова Жени. Вот уебок. Всегда знает, на какие рычаги надавить, и редко сукин сын ошибается. Поэтому и терплю. Или он меня. А если быть предельно откровенными, то мы с ним оба отмороженные наглухо. Каждый по-своему. Но в нем, по-любому, благоразумия больше, чем во мне.
– Ты поела? – спрашиваю я ради того, чтобы разбить молчание, стеной вставшее между нами. Юля отрицательно качает головой. – Что-то случилось, Юль? Племянник в порядке?
– Ты забыл, как его зовут? – ее голос звучит отстранённо. Черт, за кого она меня принимает? Я бесшумно приближаюсь к ней, опираюсь спиной на окно, и поддев ее подбородок пальцами, заставляю посмотреть на меня.
– Его зовут Марк. Младшую племянницу Маша, твою сестру Вика, а брата Ян, – глядя ей в глаза, перечисляю я, складывая губы в легкую улыбку. – Он, кстати, делает успехи и не особо протестует против лечения. Я могу назвать имена твоих родителей, но не хочу напоминать тебе о тяжёлых событиях в жизни.
– А я хочу помнить, Даня, – она опускает ресницы, проследив за движением кадыка на моем горле, и снова поднимает взгляд на лицо. Выразительный, пронзительный и ясный, но только я ни черта не могу в нем разобрать.
– Я их любила, Дань, – мягко продолжает Юля. – Даже отца, несмотря на то, сколько он боли нам причинил, несмотря на то, что сделал с моей матерью. Нельзя не любить своих родителей. Это против природы. Даже если они не любят тебя, потребность любить их в ответ никуда не исчезает, но со временем трансформируется в противоположное чувство. Были моменты, когда я кричала ему: ненавижу. И верила в это, иногда мне казалось, что я способна убить его, чтобы освободить нас всех, но в действительности моя злость была лишь отголоском боли, броней, которую надевают все нелюбимые дети, чтобы показать миру, что им плевать, – она отрывает ладонь от стекла и кладет мне ее на грудь. Мышцы сокращаются под прохладными пальцами, а сердце пропускает удар. Я сам не замечаю, как сильнее сдавливаю ее подбородок.
– Зачем ты мне это говоришь, Юль? – напряженно спрашиваю я. Гордячка морщится и, обхватив мое запястье, отводит в сторону, поджимает губы, заметив сбитые костяшки.
– Что ты сделал с Женей, Дань? – смотрит выговаривающим и заранее осудившим взглядом. Я уклончиво пожимаю плечами и отвожу взгляд сторону, пряча руки в карманы. Только сейчас замечаю завтрак, накрытый на столе на две персоны. Есть такое подозрение, что никто сегодня до него не дотронется.
– Даниил? – настаивает она.
– Жить будет, – коротко отвечаю я.
– Милохин, ты уже достаточно взрослый, чтобы решать вопросы без размахивания кулаками, – с укоризной заявляет Гаврилина, задевая невидимый триггер внутри, запускающий разрушительный процесс. Мой хвалёный самоконтроль трещит по швам, натягивая нервы до предела. Молниеносно переместившись, я угрожающе нависаю над Юлей, впечатав ладони по обе стороны от ее лица. Она вжимается лопатками в стекло, с отчаянной смелостью вскидывая подбородок и вызывающе глядя мне в глаза.
— По-твоему сосаться с
Яворским и недоразвитым отпрыском Демидова по-взрослому? – грозно рявкаю я, до ломоты в челюстях стискивая зубы. – Думала, я любоваться буду? Побешусь и проглочу? Идиота во мне увидела, детка?
– Я не твоя детка, Милохин, – со злостью выплёвывает Юля, дрожа от негодования. – Я наивная дура, которая поверила, что ты выполнишь просьбу и не будешь залезать на других баб, пока действует контракт. Но в твоем мире взрослые люди забивают на глупые просьбы временных любовниц. Знаешь, я больше не настаиваю. Делай, что хочешь и с кем хочешь.
– Я не собираюсь оправдываться до конца жизни за разовый эпизод, – сдерживая рвущееся наружу раздражение, уведомляю я, сверля подавляющим взглядом белое, как мел, лицо Юли.
– Ты даже и не начинал. К тому же, не такой уж и разовый. Я отлично умею сопоставлять факты и знаю, кто эта блондинка в шубе, в честь которой ты назвал целый лайнер.
– Ты сама все усложняешь. Я не просил прилетать ко мне, Юля, – ровным тоном озвучиваю свою позицию. – Если бы хотел, чтобы ты приехала, то сказал бы прямо и сам оплатил билеты.
– Даже так? – она вымученно улыбается, в глазах сверкают злые слезы. – А я не просила следить за мной!
– Что, блядь, ты хочешь этим сказать? – угрожающе прищурившись, приглушенно уточняю я.
– Мне осточертели твои двойные стандарты, Милохин, – вспыхнув, выкрикивает Юля. – Хочешь трахать других – вперед. И я тоже буду! Я закрою глаза, а ты уберешь слежку, и все довольны. Никто ничего не узнает.
– Ты это серьёзно, Юль? – понизив тон до приглушенного рычания, наклоняюсь так низко, что наши носы соприкасаются.
– Абсолютно!
– Может уже начала? Успела с Демидовым, пока шмотки свои собирала?
– А если да? Что ты сд … – она не успевает договорить. Испуганно жмурится и кричит, когда сжатый кулак с силой обрушивается на стекло в десяти сантиметрах от ее головы.
– Убью! – ледяным тоном сквозь стиснутые челюсти бросаю я. Бью по стеклу снова, не обращая внимания на пульсирующую боль в расхераченных костяшках. В образовавшейся липкой тишине слышится только мое тяжелое дыхание и ее тихие всхлипывания. Ее плач остужает меня, снимает бешеную пелену с глаз. Жесткий откат сверлящей болью простреливает виски. Я разжимаю кулак и, пошатнувшись, отступаю назад, полуслепым взглядом наблюдая, как по стеклу ползут кровавые ручейки, сливаясь с дождевыми реками, стекающими по ту сторону окна. На неё не смотрю, но чувствую ее испуганный взгляд, он выжигает что-то внутри, оставляя едкий черный пепел. Она трясётся от страха и, наверное, у нее есть для этого веские причины. Гнев, еще секунду назад застилающий глаза, испаряется так же быстро, как и возник, сменяясь опустошением и смертельной усталостью.
– Ничего не было, Дань, – дрогнувшим голосом всхлипывает Юлия. Шок толкает ее на необдуманные поступки. Ей бы бежать прочь, а она обхватывает мое лицо и приближает к своему. – Слышишь меня? Я бы не смогла…
– Я знаю, – с трудом фокусирую на ней неподвижный взгляд. Слезы градом катятся по бледным щекам. – Ты не умеешь врать, Юля. Ты лучше меня, малышка. Лучше всех, кого я когда-либо знал, – бормочу я и, обняв за талию, утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, считывая зашкаливающий пульс губами. Она так напугана, что почти не дышит. Дрожащие ладошки хаотично гладят мои плечи, успокаивая, утешая… Кого из нас? Я стягиваю с ее волос заколку, распустив их по плечам, со вздохом удовольствия запускаю пятерню в густую шелковистую гриву, не замечая, что пачкаю кровью темные локоны. – И поэтому ты опаснее всех остальных, – шепчу я, касаясь губами маленькой ушной раковины.
– Отпусти меня, Милохин, – тихо просит Юля. Я застываю, подняв голову. Она смотрит на меня с умоляющим выражением, смаргивая набегающие слезы. Гребаная сердечная мышца болезненно сжимается, когда я осознаю, что гордячка настроена серьёзно. – Ты получил все, что хотел. Можешь трахнуть меня напоследок, если тебе это необходимо, а потом уезжай. Оставь в покое «Эталон групп» и возвращайся в Америку. Ты не обеднеешь, сделав хоть раз в жизни что-то не для себя.
– Ты действительно этого хочешь? – недоверчиво спрашиваю я, всматриваясь в тонкие черты. – Хочешь, чтобы я исчез из твоей жизни?
– Да, Даниил, хочу, – кивает она, и ни тени сомнения не читается в потемневших измученных глазах. Хотя, чему я удивляюсь, Юля с самого начала не скрывала своего желания избавиться от меня, как от случайной ошибки, которая разрослась до размеров раковой опухоли и единственный способ выжить – сделать операцию. Именно это она и пытается сделать – вырезать меня.
– Что мне сделать, чтобы ты передумала? – севшим голосом спрашиваю я, мягко поглаживая раскрытой ладонью ее горло. Давай, малышка, скажи мне, чего ты хочешь на самом деле.
– Ничего. Ты ничего не можешь сделать! – потерянно шепчет Юля, снова начиная нервничать. – Ты не способен дать то, что мне нужно.
– Откуда тебе знать, на что я способен, Юль? – вкрадчиво спрашиваю я. – Мы даже не пробовали. По нормальному. Я готов принять твои условия, свидания, верность и все остальное.
– Честность? Как насчет честности, Дань?
– В каком месте я тебя обманул, Юля?
– Ты не лжешь, ты просто не говоришь правду. Но это одно и тоже. Ты ничем не отличаешься от Алексея. Он тоже не спешил признаться в своих загулах, но у него хотя бы хватило смелости признать свои ошибки.
– Тебе обязательно сейчас говорить о своём бывшем? – с трудом восстановленный контроль снова летит к чертям от одного упоминания имени экс-женишка Гаврилиной. – Или до сих пор сохнешь по нему? Выплакал сучонок твое прощение? Это тебе нужно, киска, – насмешливо повторяю я любимое обращение Демидова. – Чтобы я умолял? Киской быть приятнее, чем деткой, да, Юль?
– Можешь больше не беситься из-за Леши, – тусклым тоном отвечает она. – Ты же все сделал, чтобы он исчез из моей жизни. Его арест и проблемы с бизнесом твоих рук дело, не так ли? – Юля вопросительно смотрит на меня. Пухлые губы мелко дрожат, и она кусает их, чтобы скрыть свою слабость и страх.
– Да, моих, – рявкаю я, ни капли не смутившись. – Еще скажи, что он невинная жертва.
– Не скажу, – она отрицательно мотает головой. – Его отпустили под залог вчера.
– Это ненадолго, – мрачно ухмыляюсь я.
– Прекрати! – срывается и начинает колотить меня кулачками в грудь. – Хватит строить из себя хозяина жизни. Меня просто тошнит от твоей самоуверенности! Я не твоя кукла! Когда ты уже это поймешь? И ты не единственный мужчина на планете, Милохин.
– Для тебя единственный, Юль, – уверенно произношу я, ловлю тонкие запястья и сцепляю за ее спиной, вплотную прижимая к себе. Задохнувшись от ярости и возмущения, она не пытается вырываться. – Я твой мужчина, а ты моя территория. Только так и никак иначе. Ты не избавишься от меня Никогда этого не будет, – я разговариваю с ней, как с несмышлёным ребёнком, которому озвучиваю прописные истины, и гордячку накрывает от контраста с тем другим Милохиным, который яростно колошматил кулаками по стеклу над ее головой. Да, малышка, никто не говорил, что будет просто.