Глава 48
Женя приветствует меня сдержанной улыбкой и сухим рукопожатием и, кажется, даже не замечает моего поникшего выражения лица или делает вид, что не замечает.
– Как прошли выходные, Жень? – интересуюсь, как только садимся в машину и трогаемся, отправляясь в сторону моего дома. Стараюсь, чтобы мой голос не звучал так, будто меня периодически изводят спазмы желудка и грудной клетки. Все мышцы и органы в теле чересчур сдавлены и напряжены из-за зажимов, образовавшихся в нем из-за пережитого стресса.
– Я посвятил их спорту. Тренировки, бассейн, – замечаю плутоватый блеск в глазах , который повествует мне о том, что классическим марафоном дело не ограничилось.
Они чем-то похожи с Даниилом Милохиным р также раздвигает губы в легкой ухмылке Чеширского кота, когда он чертовски удовлетворен и сыт горячим постельным раундом.
Не то, чтобы меня интересует личная жизнь Жени. Просто прикидываю, насколько он подходящий кандидат на сердце Виктории. Несмотря на роман со швейцарцем, у моей девочки должен быть выбор среди ряда достойных мужчин. Иначе не избежать её классической ошибки – руками и ногами держаться за первого встречного, из страха остаться одной.
– А как ты съездила в Нью-Йорк? Тебе нравится город? – поддерживает непринужденную беседу он, выезжая на широкополосную магистраль, на которой нет пробок и можно слегка приоткрыть окно, впуская в салон поток свежего воздуха.
– Нет, – слишком резко отрезаю я, едва ли не ляпнув «теперь я просто его ненавижу». – Не моя атмосфера, не моя энергетика. Мне по душе другое. Жду не дождусь очередной поездки в Крым, где смогу посмотреть на «Мечту» и немного погреться, – слегка поджимая губы, разглядываю иссиня-серые тучи, невыносимо мрачной тяжестью нависшие над городом. Бывает «золотая осень», а бывает кадр из зловещего триллера. Сейчас как раз последний.
– Да, солнца всегда не хватает. Особенно мне. Я ведь родился в Калифорнии, – в двух словах обрисовывает основы своей биографии жена. – А вы с сестрой не из Москвы, не так ли? – кидаю подозрительный взгляд на Женю, который с неподдельным интересом интересуется Викой, пытаясь упаковать это в непринужденный вопрос.
– Мы из Челябинска. И не надо делать вид, что ты об этом не знал. Не сомневаюсь, что у тебя была сотня возможностей заглянуть в документы Даниила, когда он собирал досье на меня, – с легким укором парирую я, стараясь не забывать, что он не виноват в том, что его друг – полигамный подонок. – У тебя есть девушка, Жень?
– Почему ты спрашиваешь? – замечаю, как широкие плечи Яворского инстинктивно напрягаются, а кадык на шее делает шуструю «мертвую петлю».
– Ты привлекательный, спортивный, целеустремленный, – без тени смущения перечисляю очевидные достоинства я. – Такие мужчины не остаются без внимания. Особенно, в России. У многих с детства на подкорке прописана мечта «американ бой, уеду с тобой». Песня такая есть, – поясняю свой выпад я, заметив, как он хмурится, не понимая шутки. – И сколько тебе лет? – на самом деле, задавать все эти личные вопросы – это очень нетактично и совсем не в моем стиле. Но должна же я отвлечься от мыслей о Батлере Милохине прощупать почву на случай, если Вика положила глаз на этого красавчика.
– Мне тридцать один, Юля. Спасибо на добром слове. Но возвращаясь к твоему вопросу, ответ: нет. Серьезные отношения меня не интересуют, – довольно решительно сообщает Женя, слегка разочаровывая меня и заставляя вычеркнуть мужчину из кандидатов на Викино сердце. – Хотя, должен признать, что русские девушки очень красивы. Но я не готов к семье и детям. Это сейчас нечто вроде табу для меня, да и в нашей стране не принято торопиться. Я ещё не достиг того, к чему стремлюсь, а движение к цели довольно ресурсозатратно. Не хочу тратить энергию на отвлекающие факторы, – лаконично поясняет свою позицию Яворский.
Главное отличие американцев от русских – восприятие своего возраста.
В России тридцать один – это серьезный возраст, когда многие уже начинают непроизвольно думать и постоянно повторять «я старею».
В Америке, до двадцати восьми ты считаешься наивным школьником и студентом, у которого вся жизнь впереди.
Я думаю, что нет правильных и неправильных взглядов на возраст. Надо жить, не пытаясь вписаться в общественные рамки и сроки, а сердцем. Старость действительно в любом случае наступит «завтра», а вся прожитая жизнь будет казаться скоротечным сном, и ощущаться, как мимолетное пролетевшее «вчера». В этом безумном восприятии времени и своей жизни, все, что нам остается – это проживать каждый момент своей жизни осознанно и не убегать от своих чувств и реальности…и, наверное, не прятать их, не закапывать внутри, как это сделала я. Даже если слишком больно…к горлу подступает колкий ком невыплаканных слез.
– Любимая и единственная женщина – это как раз безграничный источник энергии для мужчины, – едва слышно замечаю я, стараясь не возвращаться мыслями к Дане и не думать, что я могла бы дарить ему каждый день, всецело и безоговорочно, если бы между нами не осталось пепелища моих надежд на нормальные, счастливые и гармоничные, доверительные и наполняющие отношения. – Но вам так сложно это понять, решиться взять на себя ответственность…вы боитесь. Боитесь даже попробовать, заявляя, что семья – это трата ресурсов.
– Мужчины с Марса, женщины с Венеры, Юля. Тебе не понять. А вообще, такую женщину, о которой ты говоришь, я ещё не встречал. Что была бы «источником». Пока мне хочется принадлежать самому себе, заниматься только своим развитием. Я тот ещё эгоист. И не скрываю этого. Я всегда честен с самим собой.
– Это похвально, – слегка улыбаюсь я, вновь заглядевшись на мужественного и вечно отстраненного Женю. Инопланетянин, ей Богу. Его серебристые глаза – настоящая ракета в открытый космос, но теперь я точно поняла, что Вике лучше не быть её пассажиром.
Через час мы с ним добираемся до моей квартиры, и я, естественно, приглашаю его в гости, в надежде на то, что Вика затеяла праздничный ужин в честь моего возвращения.
Как только переступаю порог квартиры, то сразу вдыхаю аромат, в котором узнаю запах её фирменной домашней пиццы. Тонкое тесто и много сыра. Я настолько люблю её кулинарные творения, что даже забываю о своих внутренних эмоциональных переживаниях и сглатываю слюнки, чувствуя, как ко мне вернулся аппетит. Еще бы. Ничто так не повышает мне настроение, как детская улыбка Маруси, что ползет ко мне на всех порах и горланит что-то на своем забавном «младенческом».
– Боже, какая умница, – хвалю малышку, когда замечаю, как Машенька хватается за стул в прихожей и, опираясь на него, уверенно встает на ноги. Задорно улыбается, топая пухленькой ножкой. Как ни странно, все её внимание приковано не ко мне, а к отчужденному Жене, который не проявляет к крошке особого интереса.
– Вик, Маша ещё бегать не начала? – с порога любопытствую я. В следующую секунду в коридоре появляется Вика в домашнем фартуке с весьма аппетитным и большим куском пиццы в руках. Заметив меня, сестра расплывается в лучезарной улыбке, но она тут же исчезает с её лица, когда её взгляд останавливается на разувающемся Яворскому.
– Привет, Юль! Нет, пока только с опорой, – Вика поспешно исчезает на кухне и возвращается в коридор уже без пиццы и заляпанного детскими красками фартука. На ней остается домашний атласный костюм, больше похожий на пижаму, который подчеркивает её великолепную фигуру и в то же время скрывает все тело, кроме острых ключиц, длинной шеи и тонких запястий.
– Как твоя поездка? – эмоционально хихикает Вика, крепко обнимая меня, и приветственно кивает жене, взглядом приглашая его в обеденную зону, откуда доносится божественный аромат Италии.
– Вы начинайте ужинать без меня. Я в душ сразу побегу. Жутко устала после дороги. А потом обязательно отведаю кусочек ароматной пиццы, – обещаю я Вике, и выразительно посмотрев на неё, добавляю: – Я решила, что мы просто обязаны накормить этого мужчину, который на этой неделе является нашим личным помощником и телохранителем, – Вика пожимает плечами, продолжая скромно улыбаться Яворскому и неуверенно разговаривать на английском. Отправляюсь на поиски чистого полотенца, заодно приветствуя Марка, увлеченного игрой в сони плейстешен…домашняя суета и мои близкие, помогают мне фактически забыть о существовании Адриана. Как я и хотела. Хотя я знаю, что эффект амнезии временный.
Все равно, что вколоть анестезию и думать, что место укола не будет болеть в сто раз сильнее, после того, как действие препарата пройдет.
Даниил
Целую вечность не напивался в одиночестве. Это всегда казалось мне бессмысленной тратой времени, а время – невосполнимый и дорогой ресурс, контролировать и владеть которым, люди, к сожалению, еще не научились. Я могу купить многое и многих, но не лишний час в сутки, потраченный впустую. Хотя, признаюсь, иногда хотелось забить на все цели и задачи, перечеркнуть планы и хотя бы пару дней пожить так, как я хочу. Но проблема в том, что я не знаю, как хочу. А когда-то знал и делал всё, чтобы эти мои «хочу» воплотились в реальность. Я ставил перед собой самые сложные цели и шел к ним напролом. Не всегда честно и чисто, не всегда законно и никогда не оглядываясь назад. Я оступался, ошибался, проигрывал, но не сдавался, не останавливался и в итоге побеждал. Если есть цель и четкое понимание, как ее достичь, то все получится. Вопрос всегда в цене. Сдуваются и вылетают за борт только трусы и неудачники, не готовые подстраиваться, искать варианты, не готовые платить. Успех стоит дорого и чем выше планка, тем выше цена, которая не каждому по карману. У меня не осталось неоплаченных счетов. Последний я закрыл сегодня, но не чувствую никакого удовлетворения от победы. Скорее опустошение с примесью разочарования.
Запрокинув голову, я лениво наблюдаю, как переплетаются кольца серого дыма, а потом расползаются, поднимаясь наверх, и медленно исчезают в полумраке. Я затягиваюсь сигаретой и выпускаю новые кольца. Одно, за другим… Идиотская улыбка раздвигает губы, и я запиваю отсутствие мыслей новой порцией виски. Закуриваю сигарету, едва затушив предыдущую, и откидываюсь спиной на панорамное окно, за которым сверкает неоновыми огнями ночной Манхеттен. С высоты пятидесятого этажа открывается фантастический вид, словно срисованный с рекламной открытки, но он давно меня не впечатляет, превратившись в будничную картинку, которую я вижу каждый день. Оказалось, гораздо занимательнее сидеть на полу огромной гостиной и смотреть на кольца дыма, медленно ползущие к потолку.
Свою первую сигарету я попробовал в восемь лет. Стащил у второго по счету приемного отца и выкурил на заднем дворе. Мне не понравилось. Горло першило, привкус казался горьким, но я продолжал таскать сигареты, пока не попался. В семье было еще трое приемных детей и меня «наказывали» так, чтобы другим не пришло в голову повторить мой «подвиг». Публичная воспитательная словесная порка. Заслуженная, надо заметить, но сработала с точностью до наоборот. В течение пары дней я научил курить всех детей в семье. Где мы доставали сигареты – это отдельная история, которая закончилась в полицейском распределителе. В последствие я оказывался там довольно часто, пока у приемных родителей не лопнуло терпение. Они были неплохими людьми, по-своему старались, водили меня по психологам, пытались лечить асоциальное поведение трудного ребенка. Я не поддавался, устраивал драки в школе и на улице, убегал из дома, бродяжничал, воровал, «плохо влиял» на остальных детей. Меня перевели на домашнее обучение, запирали в комнате, вели долгие воспитательные беседы, но стало только хуже.
В десять лет я умудрился угнать родительскую машину из гаража, снести газонный забор и разбить в сотне метров от дома. После этого загремел в психушку, меня держали на транквилизаторах, которые не только снимали агрессию, но и превращали мозги в вату. Я быстро смекнул, что таблетки делают из меня аморфного дебила и научился хитрить, притворившись, что лечение подействовало в положительную сторону. Через два месяца я вернулся домой… В итоге курс антидепрессантов пришлось пропить родителям. Я не оставил им другого выбора, кроме того, что сделал сам. Они вернули меня в интернат после трех лет опеки и наверняка стали намного счастливее.
Третья приемная семья появилась в моей жизни, когда мне исполнилось тринадцать, и продержалась два года. Трудный подросток с кучей диагнозов и приводов в полицию за драки, мелкое хулиганство, употребление и распространение запрещенных веществ, стал для двух уважаемых в городе учителей своего рода вызовом. Показательная обеспеченная семья, хороший светлый дом, отсутствие собственных детей и благородное желание направить нереализованные родительские инстинкты на мое «спасение». Принимая решение, они не догадывались, какую роковую ошибку совершают. Нельзя помочь тому, кто не хочет помощи. Нельзя спасти того, кто не нуждается в спасении. Я просто хотел, чтобы меня оставили в покое, но мои новые родители были уверены, что справятся, обрушив на меня весь свой педагогический опыт. Ничего хорошего из этого честолюбивого эксперимента не вышло. Им досталось гораздо серьезнее, чем предыдущим.
Они не выжили.
Телефон на полу назойливо вибрирует, заставляя меня отвлечься от нахлынувших не самых приятных воспоминаний, вырезанных из памяти, сожжённых дотла и похороненных на пыльных чердаках памяти. Воспоминаний, которым не было места в моей новой, успешной, тщательно срежиссированной жизни, пока одна мстительная сука не ткнула меня носом в мое прошлое. Я, как обычно, не остался в долгу и ответил ей тем же. Я мог бы сейчас праздновать победу, если бы в ходе последнего сражения с Еленой Сотниковой не задело по касательной девушку, которую я хотел держать, как можно дальше от всей этой грязи.
Мобильник продолжает раздражающе жужжать, и я на автомате отвечаю на звонок.
– Даниил, я не помешала? – голос Кристины звучит неуверенно, с осторожными паузами.
– Говори, – кратко отвечаю я. Наливаю себе еще виски и делаю большой глоток.
– «Сотников Корп» только что подтвердили аннулирование заключённых договоров, все запланированные сделки отменены, – сообщает мисс Тейт.
– Отлично, – равнодушно отзываюсь я. – Спасибо, что поставила в известность и извини за испорченный выходной, – добавляю из банальной вежливости, хотя мы оба знаем, что внеурочное время оплачивается с лихвой. Не хочется выглядеть неблагодарным потребителем, но, уверен, что именно таким и видит меня Тина. Несмотря на то, что она довольно спокойно, без лишних вопросов приняла досрочное расторжение нашего контракта и ее устроили щедрые отступные, ни одной молодой красивой девушке не будет приятно оказаться списанной в утиль еще до конца срока полезного использования.
– Ты можешь мне объяснить, что происходит, Даня? – напрямик спрашивает мисс Тейт. Пока я соображаю, что конкретно Кристина имеет в виду, она воспринимает мое молчание, как недовольство и начинает оправдываться. – Я понимаю, что это не мое дело и как вести дела с бизнес-партнёрами решать исключительно тебе. Но раз уж я убила свой единственный выходной на очередную нервотрёпку с представителями «Сотников Корп», то хотелось бы понять, что не так с этой компанией.
– Все просто, Кристин. «ADcom Global» в моем лице пересмотрел первоначальное решение и больше не видит перспективы сотрудничества с «Сотников Корп», – нейтральным тоном озвучиваю официальную позицию.
– Спустя два дня после подписания договоров? – скептически спрашивает мисс Тейт. – И спустя месяцы настойчивой осады со стороны «Сотников Корп», – добавляет она.
– Что именно тебя смущает? – ровным тоном спрашиваю я, снова погружаясь в изучение прозрачного волокнистого облачка дыма, зависшего у меня над головой и гадая, какого черта я вообще объясняю своей секретарше причины тех или иных решений.
– Многое смущает, – Кристина явно вошла во вкус и останавливаться не намерена. – Ты неоднократно давал понять, что не собираешься с ними работать, и только на этой неделе дважды в последний момент отменял встречи с эксцентричной и громкой миссис Сотниковой, – перечисляет Крис факты, которые мне отлично известны. – Весь шквал недовольства доставался мне – твоему секретарю. Кому же еще, если ты на ее звонки не отвечаешь? Едва я отхожу от последней истерики миссис Сотниковой, как утром ты врываешься в офис с кипой подписанных договоров с «Сотников Корп», а сегодня, спустя пару суток, вдруг даешь команду на их аннулирование, которое, о чудо, без скандала подтверждает другая сторона, – Тина нервно смеется, но это от усталости. Тяжелая неделька выпала не только мне, досталось многим. – Меня беспокоит, что завтра или через неделю ситуация повторится и если это случится, то я хочу быть морально готова к новому общению с миссис Сотниковой и ее заместителями, – наконец подводит мисс Тейт к своему главному опасению.
– Я выпишу тебе материальную компенсацию за моральный ущерб, Кристина, – благосклонно обещаю я, задумавшись, а кто выпишет такую компенсацию мне? – Гарантирую, что «Сотников Корп» больше тебя не потревожит.
– Ты уверен? – с сомнением уточняет Кристина. Бедная девочка, похоже, здорово натерпелась от ведьмы Елены. Ей еще повезло, что она не видела эту мегеру вживую.
– Абсолютно. Тебе не о чем беспокоиться, – заверяю я.
– Спасибо, Даниил, – с облегчением выдыхает мисс Тейт и, сделав паузу, добавляет с другой, хорошо знакомой мне интонацией. – Если ты не занят, то я могла бы…
– Нет, не могла бы, – резко обрываю я предложение Кристины до того, как оно было полностью озвучено. – По-моему мы с тобой все решили.
– Извини. Такого больше не повторится. Сложно так быстро перестроиться, – смущенно бормочет мисс Тейт.
– Доброй ночи, Кристина. Увидимся завтра в офисе, – быстро прощаюсь я и заканчиваю разговор, запиваю неприятный осадок глотком виски и смотрю на часы.
Если мои пьяные мысленные расчеты не врут, то Юля уже два часа как прилетела в Москву. Я просил ее набрать мне, как приземлится, но, похоже, она решила в очередной раз забить на мои пожелания. Проверяю список сообщений и входящих вызовов. И тех, и других до хрена, но ни одного от Гаврилиной. Набираю сам, чертыхаюсь, слушая короткие гудки. Звоню снова, еще раз, второй, третий. Результат тот же. Точнее отсутствие результата. Пытаюсь отправить сообщение, оно не уходит. Просто супер. Можно списать это на проблемы со связью, но я догадываюсь, что причина другая. Чтобы проверить свою предполагаемую версию, набираю с другого номера. Его Юля тоже знает и поэтому картина та же. Звоню Яворскому и нарываюсь на длинные гудки. Трубку сукин сын не берет, но соединение идет, значит, связь в порядке.
Вариант тут может быть один. Гордячка воспользовалась моим советом, который я давал ей в отношении Алекса Демидова, и научилась пользоваться функцией черный список в телефоне, но внесла туда не своего экс-женишка, а меня. Метко, девочка, а главное за дело. С губ срывается нервный смех. Если честно, я ожидал, что она выкинет нечто подобное. Это было понятно еще ночью, когда гордячка вышвырнула меня из постели после того, как жестко поимела, располосовав так, что некоторые царапины от ее ногтей до сих пор кровоточат. Злой секс всегда ярче, тут не поспоришь, но отходняк от него тяжелый.
Я много о чем успел подумать за пять часов, проведенных без сна, пока гордячка ворочалась одна в большой кровати. Я мог сделать по-своему, в любой момент встать из неудобного кресла, вытянуться рядом, сгрести в охапку, но что-то мешало, не давало совершить очередной промах. Я чувствовал себя разбитым, растерянным, раздраженным сложившейся дерьмовой ситуацией, где был единственным отрицательным персонажем, который к тому же не спешил посыпать голову пеплом, каясь в своих грехах и умоляя о прощении. Я предоставил Юле хреновую кучу причин для ненависти, и мой номер в черном списке – это всего лишь легкий щелчок по носу. Но, если бы она проверила мой список контактов в телефоне, то здорово удивилась бы, увидев, что ее номер записан не, как детка № 10 и даже не детка № 1.
«Моя». Просто Моя. Всего три буквы, которые я наспех вбил в справочник еще до своего триумфального появления в «Эталон Групп». Я не задумывался тогда, почему именно это слово, но уже подсознательно выделил мою гордячку из числа красивых кукол, чьи лица стирались, как только истекал контракт.
Я не врал ей когда говорил, что она особенная для меня. Это так и есть, но мы вкладываем в это слово немного разные понятия. До вчерашнего дня я позволял Юле увидеть лишь малую долю того, кем являюсь, но даже такой Даниил Милохин ее не устраивал. Бешеная страсть, противостояние, которое заводило нас обоих, крутой секс, навязанный контракт и установленные в одностороннем порядке жесткие рамки – это все, что удерживало Юлю рядом со мной. Я не настолько беспечен, чтобы забыть с чего мы начали и как долго она сопротивлялась. И я не настолько наивен, чтобы поверить, что в Нью-Йорк она прилетала на крыльях внезапно проснувшейся любви. Даже если она так считает, то это самообман, способ смириться с наличием контакта и оправдать свое собственное влечение к тому, кого должна презирать.
«Для меня это бизнес, Даня. Сделка. Унизительная и грязная. И я выбрала прожить эти полгода в союзе с тобой, в партнерстве. Да только каждый раз меня тошнит от самой себя, когда думаю о том, что привело к этому моменту».
Вот она неприглядная правда, основа, на которой она пыталась создать иллюзию отношений, в которых она не чувствовала бы ни грязи, ни унижения и ненадолго, но поверила в нее. В этом и заключается пропасть между нами. То, что недопустимо и отвратительно для Юлии Гаврилиной является абсолютной нормой для Даниила Милохина. Я сотряс ее мир до основания, загнал в угол, переступил и разрушил все внутренние принципы, я не оставил ей выбора, но никогда не просил у нее больше, чем предусмотрено условиями контракта. Не потому, что не хотел больше… Больше – это никчемно мало для меня. Недостаточно.
Я по-прежнему хочу всё.
Я хочу ее такой, какая она есть, а ей нужен тот, кем я никогда не стану